Глава 3. Сладкая мука и утренний туман

Сон пришел к Леопольду не сразу. Сначала он долго ворочался, слушая, как за окном шумит Фонтанка, а в голове, словно на заезженной пластинке, крутилась сцена в подворотне: бархат штор, запах ванили и это роковое «мяу». Но когда усталость наконец взяла свое, реальность растворилась, уступив место чему-то вязкому, горячему и запретному. Ему снилось, что он снова в том подвале. Но стены исчезли. Вокруг была лишь бесконечная красная темнота, пульсирующая в ритме джазового контрабаса. Леопольд лежал на чем-то невообразимо мягком — возможно, на облаке из лебяжьего пуха или на горе дефицитных мохеровых шарфов. Он не мог пошевелиться. Его лапы словно налились свинцом, но это была приятная тяжесть, тяжесть полной капитуляции. Над ним нависла Мурка. Здесь, во сне, она была огромной, всеобъемлющей, как само желание. Синее платье исчезло, оставив лишь ее рыжую, лоснящуюся шерстку, которая светилась в полумраке. Ее глаза горели изумрудным огнем, и в них не было ни насмешки, ни холода — только влажная, затягивающая глубина. Она медленно опустилась на него, прижимаясь всем телом. Леопольд почувствовал жар, исходящий от нее, — такой сильный, что, казалось, его усы сейчас свернутся в трубочки. — Ты пришел... — прошептала она ему прямо в ухо, прикусывая мочку острыми зубками. Леопольд выгнулся дугой. Из его горла вырвался стон — громкий, протяжный, почти жалобный. Это был звук, которого он никогда от себя не слышал. В нем смешались страх и наслаждение такой силы, что оно граничило с острой физической болью. Ему казалось, что его интеллигентная душа разрывается на части, не в силах вместить этот поток чувств. — М-м-м... Боже... Мурка... — простонал он, судорожно сжимая простыни (или то, на чем он лежал). — Это... это невыносимо... Мурка лишь мягко рассмеялась, и вибрация ее смеха прошла сквозь его грудную клетку. Она двигалась плавно, ритмично, подчиняя его себе целиком. Ее коготки слегка царапали его плечи, оставляя горящие следы, но Леопольд хотел, чтобы она вонзила их глубже. — Терпи, — ее голос стал низким, властным, но бесконечно ласковым. — Ты ведь этого хотел, мой милый? Мой герой... Мой смелый, дикий кот... Она накрыла его рот поцелуем — жадным, требовательным, со вкусом того самого терпкого вина и запретных желаний. Леопольд отвечал ей, забыв о правилах приличия, забыв, кто он такой. Он был просто мужчиной, тонущим в этой рыжей стихии. Каждое ее движение отзывалось в нем вспышкой сверхновой. — Да... да... — хрипел он, когда она ускорила темп, доводя его до грани безумия. Боль удовольствия стала ослепительной. — Мурка, я... я сейчас... — Давай, мой хороший, — шептала она, глядя ему прямо в глаза, не отпуская его взгляд ни на секунду. — Отдай мне всё. И он отдал. Мир взорвался фейерверком, ярче того, что показывали на салютах в честь 7-го ноября. Леопольда подбросило волной экстаза, он вцепился в нее, чувствуя, как реальность рассыпается на тысячи искр. В этот момент они слились в единое целое, в один горячий комок страсти, где не было ни стыда, ни запретов. Он кончил с громким, почти звериным вскриком, который эхом разнесся по красной пустоте сна. Последнее, что он помнил — это ее губы, нежно собирающие его дыхание, и ощущение абсолютного, всепоглощающего счастья.

***

— Леопольд! Выходи, подлый трус! Резкий крик с улицы ударил по ушам, как пощечина. Леопольд открыл глаза. Красный бархат исчез. Над ним был привычный, беленый известью потолок его ленинградской квартиры с трещинкой в углу, похожей на карту Африки. Тикали часы с кукушкой. За окном серое утро сочилось сквозь тюль. Леопольд лежал в своей кровати, судорожно вцепившись в ватное одеяло. Его сердце колотилось где-то в горле, как пойманная птица. Дыхание было сбивчивым, тяжелым. Все тело горело, а пижама прилипла к шерсти. Он чувствовал физические последствия сна — ту самую влажную, липкую улику ночного приключения. Он медленно сел, спуская лапы на холодный паркет. В комнате было тихо и пусто. Никакой Мурки. Никакого запаха духов «Climat». Только запах остывшего чая и пыли. Леопольд снял запотевшие очки и потер глаза. На него накатила волна острого, щемящего разочарования. Это был всего лишь сон. Иллюзия. Фантом, рожденный его воспаленным воображением и глотком грузинского вина. Он посмотрел на свои дрожащие руки. Казалось, он все еще чувствует тепло ее кожи. — Просто сон... — прошептал он в тишину. Голос его был хриплым, совсем не похожим на тот уверенный баритон, которым он обычно призывал к дружбе. В груди заныло. Ему вдруг стало невыносимо грустно возвращаться в свой правильный, стерильный мир, где вершиной эмоций была поездка на велосипеде. Он хотел туда, обратно, в ту красную тьму, где его называли «героем» и царапали спину. За окном мыши продолжали орать свои дразнилки, но Леопольд их не слышал. Он поднял взгляд на календарь, где красным кружком была обведена дата зарплаты. А рядом, на тумбочке, стояла непочатая бутылка «Киндзмараули». Леопольд слабо, но многозначительно улыбнулся уголками рта. Сон закончился. Но бутылка была настоящей. И адрес на улице Марата был настоящим. Он знал — нет, он *чувствовал* всем своим существом, — что этот сон был не просто игрой разума. Это был трейлер к фильму, который он обязательно посмотрит. И очень скоро. — Мурка... — выдохнул он, направляясь в ванную смывать следы ночи, чтобы подготовиться к новому дню, который неизбежно приближал его к ней.