Глава 17

POV Агата

Казалось, все было идеально. Серьезно, я даже начала верить, что жизнь – это не череда катастроф, а что-то, что может быть... хорошим? Приятным? Не травмирующим? Мы с Эзрой провели в Чикаго почти две недели. Две недели снега, горячего шоколада, семейных ужинов и полного отсутствия маньяков. Я забыла обо всем. О смерти Ади. Об угрозах. О том, что где-то там, на Аляске, бродит человек с топором и вырезает органы. Я забыла, и это было прекрасно. Когда мы сидели в моей детской комнате, завернувшись в одеяло, и смотрели, как падает снег за окном, я чувствовала себя... нормальной. Обычной девушкой, которая привезла парня знакомиться с родителями. И это сработало. Эзра очаровал всех – от бабушки Маргарет до тети Линды. Даже дедушка Генри, который обычно ворчал на всех моих ухажеров, сказал: «Этот парень знает, как правильно заваривать чай. Это хороший знак». Высшая похвала в нашей семье. В аэропорту Эзра поцеловал меня в лоб и сказал: «Я отвезу вещи в свою комнату и приду к вам через час. Дай девочкам соскучиться по тебе». Я фыркнула и сказала, что они наверняка даже не заметили моего отсутствия – у них там своя драма с маньяками, – но внутри мне было тепло. Очень тепло. Я скучала по ним. По Вики, которая всегда все контролирует. По Одри, которая всегда все анализирует. По Лэйн, которая никогда ничего не говорит, но всегда все понимает. Они были моей второй семьей. И я ехала домой. И вот я здесь. Стою на пороге комнаты 217, с чемоданом в одной руке и пакетом подарков в другой – мама передала всем по банке ее фирменного варенья и по имбирному прянику в форме звездочки, – и смотрю на лица моих подруг. И с каждой секундой моя улыбка – та самая, которая не сходила с лица все каникулы, – медленно сползает вниз. Как подтаявший снеговик. Как суфле, которое забыли в духовке. Как моя вера в человечество. В комнате было тихо. Слишком тихо. Обычно, когда я возвращалась, здесь стоял гвалт – Вики спорила с кем-то по телефону, Одри читала вслух что-то из учебника по психиатрии, Лэйн что-то печатала. А сейчас – ничего. Только тишина и запах антисептика. Вики сидела на своей кровати, скрестив ноги, и перебирала бумаги. На ней был тот самый свитер, который она обычно носила, когда болела или была в депрессии – серый, растянутый, с пятном от кофе на рукаве. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Никакого макияжа. Никакой идеальной укладки. Под глазами залегли тени, и она выглядела так, будто не спала несколько ночей подряд. Я никогда не видела ее такой. Даже после того, как она узнала о предательстве Люцифера – даже тогда она выглядела более собранной. Одри закуталась в плед до самого подбородка. Ее пальцы сжимали кружку с чем-то горячим – чай, наверное, – но она не пила. Просто держала. Ее лицо было бледным – не просто бледным, а каким-то серым, как будто из него высосали все краски. Губы искусанные, с запекшейся кровью в уголке. Глаза смотрели в одну точку где-то на стене. Она выглядела как человек, который прошел через что-то очень, очень плохое и теперь пытается убедить себя, что все в порядке. Лэйн сидела кровати, вытянув ногу. Лодыжка была перевязана – не просто бинтом, а нормальным медицинским бинтом, туго затянутым, и сквозь него проступало красное пятно. Свежее. Кровь еще не до конца остановилась. Рядом с ней сидел Каин, и его рука лежала на ее плече. Не расслабленно – напряженно. Как будто он боялся, что она исчезнет, если он отпустит. Он не смотрел на меня, когда я вошла. Смотрел на ее ногу с выражением, которое я про себя назвала «я-тебя-люблю-но-если-ты-еще-раз-поранишься-я-посажу-тебя-под-замок». – Агата! – Вики подняла голову первой. Ее лицо на секунду осветилось – настоящей, искренней радостью, – но тут же снова помрачнело. – Ты вернулась. Как долетели? Как родители? Как Эзра? Как Чикаго? Рассказывай все. – Мы скучали, – добавила Одри. Ее голос был хриплым, как будто она не говорила несколько дней. – Правда скучали. Ты даже не представляешь, как мы скучали. – Выглядите вы все так, будто вас переехал грузовик, – сказала я, ставя чемодан и пакет с подарками. – Что, черт возьми, произошло? – С Новым годом, – сказала Лэйн, не отрываясь от ноутбука. На ее экране были какие-то схемы – то ли шифры, то ли карта леса, я не разобрала. – Лэйн, у тебя кровь на бинте. – Я знаю. Мне наложили шов в медпункте. Он немного кровоточит. Это нормально. – Шов? – Я перевела взгляд с ее ноги на Каина, потом на Вики, потом на Одри. – Шов. Ей наложили шов. Что. Произошло. – Манекенщик, – сказала Лэйн. Коротко. Как всегда. – В новогоднюю ночь. – Он похитил Ноа, – продолжила Вики, откладывая бумаги. – Привязал его к дереву в лесу. С кляпом во рту. И заставил нас играть в догонялки. – В догонялки? – я не верила своим ушам. – Вы играли с маньяком в догонялки? – С завязанными глазами, – уточнила Одри. – В лесу. В полночь. В пижамах. – С завязанными... – я замолчала. Потому что слов не было. Вообще. Я стояла с открытым ртом, как рыба, выброшенная на берег, и пыталась переварить эту информацию. – Вы играли с маньяком в догонялки с завязанными глазами в лесу в пижамах. Пока я ела пирог с родителями. – Как пирог? – спросила Вики. – Потрясающий! – воскликнула я, всплеснув руками. – Яблочный, с корицей! Мама испекла два! И утку! И индейку! И пряники! А вы тут играли в смертельные догонялки! – Мы тоже ели, – заметила Одри. – До того, как все началось. У нас были бутерброды. И вино. Люцифер принес. Из личных запасов. Очень дорогое. Мы пили его из пластиковых стаканчиков. – Из пластиковых... – я закрыла лицо руками. – Вики, ты помирилась с Люцифером?! Почему вы пили дорогое вино из пластиковых стаканчиков, а потом пошли играть в догонялки с маньяком? Я уехала на две недели. На две жалкие недели. И за это время... Я должна была быть здесь! Я должна была... – Агата, – Одри впервые за все время посмотрела мне прямо в глаза. – Ты была с семьей. Ты была с Эзрой. Это нормально – иметь жизнь за пределами этой академии. Мы не виним тебя. Мы рады, что ты была в безопасности. – В безопасности! – я почти кричала. – Вы тут были в опасности! Лэйн со швом на ноге! Ты... – я замолчала, глядя на Одри. – Лэйн сказала, что он поймал тебя. Что он с тобой сделал? В комнате повисла тишина. Одри опустила глаза. Ее пальцы сильнее сжали кружку. – Он меня не ранил, – сказала она наконец. – Не физически. Он просто... прижал меня к дереву. Снял повязку. Посмотрел на меня. И сказал, что я стану его. Не как жертва. Как «нечто большее». Это только вопрос времени. – Он трогал тебя? – спросила я и почувствовала, как внутри закипает ярость. Чистая, горячая, ослепляющая. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. – Где? – Лицо. Шею. Он целовал... – она не договорила. Вместо этого она поднесла руку к губам, как будто вспоминая. – Убью его, – сказала я. – Найду и убью. Я отрежу ему его мерзкие руки и скормлю их белкам. У вас тут есть белки? Неважно. Я привезу белок. Специально для этого. – В этом нет необходимости, – тихо сказал Каин. Он впервые подал голос с тех пор, как я вошла. – Я сам его убью. Медленно. Это не обсуждается. – Я тоже в очереди, – добавила Вики. – И Люцифер. И Давид. И, кажется, Ноа, хотя он больше злится из-за колпака. Маньяк надел на него колпак Деда Мороза. Ноа утверждает, что это была его шапка с помпоном, которую связала бабушка. Мы не уверены. Я опустилась на край кровати. Мои ноги больше не держали. Я только что вернулась из рая – из дома, где пахло корицей и любовью, где не было маньяков, где все были живы и здоровы, – и попала обратно в ад. Нет, хуже. Ад пришел сюда. В мою комнату. К моим подругам. Пока меня не было. – Расскажите мне все, – сказала я. – С самого начала. С того момента, как я уехала. Каждую деталь. И они рассказали. О рождественских украшениях. Как Вики контролировала подготовку к празднику, а Ноа помогал с музыкой. О перемирии Вики с Люцифером, он вынес ее на плече через весь кампус – «это было унизительно», вставила Вики, «это было великолепно», поправила Одри. Про встречеу с Авелем. О дне рождения Лэйн и новогодней ночи. Они накрыли стол на полу и устроили пижамную вечеринку, Ноа пришел в пижаме с обезьянками. Потом он ушел за жестким диском и не вернулся, Каин и Люцифер пошли его искать и пропали сами. О крике в лесу, маске, догонялках. О том, как Одри упала. – Я не упала, – поправила Одри. – Я споткнулась. Это разные вещи. – Ты упала, – сказала Лэйн. – Я видела. – Я споткнулась и временно потеряла равновесие. – Ты лежала лицом в снегу. – Я анализировала снег. На предмет улик. – Ты кричала «помогите». – Это был аналитический крик. Я слушала их и чувствовала, как мое сердце разрывается на части. Они прошли через ад. В одиночку. Без меня. И все еще шутили. Они все еще держались. Мои подруги были самыми сильными людьми, которых я знала. А потом в дверь постучали. Мы все замерли. После того, что случилось в новогоднюю ночь, любой стук в дверь звучал как угроза. Даже я, хотя меня там не было, почувствовала, как по спине пробежал холодок. Вики медленно поднялась. – Это, наверное, Ноа, – сказала она. – Он обещал зайти. И теперь вообще заходит каждый день. Говорит, что хочет быть в курсе. На самом деле, я думаю, он просто боится оставаться один. – Его можно понять, – сказала Одри. – Его похитили. И надели колпак. Я встала, подошла к двери и открыла ее. И замерла. На пороге стоял не Ноа. Это был Александр. Александр. Мой бывший парень. Тот самый, который игнорировал меня месяцами и заставлял меня чувствовать себя пустым местом, всегда смотрел сквозь меня, как сквозь грязное стекло, даже когда мы занимались сексом. После него я поклялась никогда больше не позволять никому так с собой обращаться. Из-за Нильсена я плакала в подушку, думала, что со мной что-то не так, и почти поверила, что я – неудобная, слишком громкая, слишком требовательная. И он сейчас стоял напротив. С цветами. Розы. Красные. Дюжина. Серьезно, он принес розы. Александр, который за все время наших отношений подарил мне цветы ровно один раз – на мой день рождения, и то, кажется, потому что ему напомнила его мама. Он забывал о наших годовщинах и говорил, что «это просто даты». А теперь стоял передо мной с розами и выражением лица, которое, видимо, должно было означать раскаяние. На нем было его лучшее пальто – то самое, в котором он ходил на важные встречи. Волосы уложены. Туфли начищены. Он явно готовился. Планировал. Репетировал. О боже. Только не это. Пожалуйста, Господи, только не это. Я только что узнала, что моих подруг чуть не убил маньяк. Я не готова к этому. Не готова к нему. Я даже не успела переодеться с дороги – на мне все еще был свитер, в котором я летела в самолете, и джинсы, которые я не меняла со вчерашнего дня. У меня под глазами круги после перелета. Волосы собраны в пучок, который разваливается. Я выгляжу как человек, который только что пережил восьмичасовой перелет и узнал, что его друзей пытали. А он стоит здесь с розами. С розами! – Агата, – сказал он. Голос был мягким. Таким мягким, каким он никогда не был, когда мы встречались. – Нам надо поговорить. – Не о чем говорить, – отрезала я, скрещивая руки на груди. – Проваливай. – Пожалуйста. Всего пять минут. Я должен объяснить. – Объяснить что? – я чувствовала, как за спиной замерли девочки. Вики, судя по звуку, встала с кровати. Лэйн захлопнула ноутбук. Каин, кажется, даже дышать перестал. – Что ты был занят? У тебя был сложный период? И из-за этого ты не заметил, как игнорировал меня три месяца подряд? Я в курсе, Александр. Ты рассказывал. Много раз. Каждый раз, когда я пыталась поговорить с тобой о нас, когда спрашивала, что не так. Надеялась, что ты скажешь хоть что-то – «прости», «я был неправ», «ты важна для меня», но ты говорил: «У меня дела». Так что нет. Мне не о чем с тобой говорить. – Агата, я... – Ты даже не звонил. Три месяца, Александр. Три. Месяца. Я думала, ты умер. Или уехал. Или нашел кого-то другого. Но нет. Ты просто... забыл обо мне. Как о вещи. Как о старой книге, которую поставил на полку и забыл стереть пыль. Знаешь, что я чувствовала? Ничего. Потому что к тому моменту, когда ты перестал звонить, я уже привыкла чувствовать себя пустым местом. И знаешь что? Я больше не хочу так чувствовать. – Я знаю, что был неправ, – он сделал шаг вперед. Я сделала шаг назад. – Знаю, что вел себя как идиот. Но я изменился. Правда. Я много думал о нас. О том, что мы могли бы... – Мы не могли бы, – перебила я. – Мы не могли бы, Александр. Потому что я больше не та Агата, которая ждала тебя, надеясь, что ты одумаешься, и плакала в подушку, потому что ты не смотрел на нее. Которая думала, что с ней что-то не так, потому что ее парень не хочет проводить с ней время. Я изменилась, выросла, встретила людей, которые ценят меня, смотрят на меня, а не сквозь меня. Они говорят мне, что я важна, и показывают это. И я больше не позволю никому обращаться с собой, как с ненужной вещью. Особенно тебе. – Это из-за того парня? – голос Александра стал жестче. Маска раскаяния треснула, и под ней проступило что-то другое. Что-то, что я видела раньше. Раздражение. Собственничество. Он не хотел меня вернуть. Ему нужно было вернуть то, что считал своим. – Эзры? Я слышал о нем. Слышал, что ты привезла его к родителям. Он аристократ и у него длинные волосы и дорогая машина. Ты теперь предпочитаешь таких? – Это не из-за Эзры, – мой голос стал ледяным. – Хотя, да, Эзра – потрясающий. Он относится ко мне как к сокровищу, а не как к мебели. Помнит мой любимый чай. Смеется над моими шутками. А ещё смотрит на меня так, будто я – единственное, что имеет значение. Но дело не в нем. Дело во мне. Я больше не та девушка, которая будет ждать, пока ты соизволишь заметить ее, которая будет извиняться за то, что она «слишком громкая», «слишком требовательная», «слишком много хочет». Я – Агата Харрис. Я громкая. Я требовательная. Я много хочу. И я, черт возьми, этого достойна. – Агата... – Нет. Мы закончили. Мы были закончены еще до того, как ты перестал звонить. Ты просто не заметил. Как всегда. Он смотрел на меня. Долго. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как сжимаются его челюсти. Как пальцы сминают букет. Он злился. Не на меня – на себя. Или на Эзру. Или на весь мир. Мне было плевать. – Я все еще люблю тебя, – сказал он наконец. – Нет. Ты любишь идею меня. Удобную Агату, которая всегда рядом. Которая ждет, понимает и не жалуется. Но я больше не удобная. Я больше не жду. И я больше не понимаю. Так что иди, Александр. Живи своей жизнью. А я буду жить своей. И, ради всего святого, перестань носить розы – у меня на них аллергия. – У тебя нет аллергии на розы. – Теперь есть. Я приобрела ее в тот момент, когда ты постучал в дверь, – он открыл рот, чтобы сказать что-то еще. Потом закрыл. Потом снова открыл. Я никогда не видела его таким растерянным. Это было почти приятно. – Прощай, Александр. Я закрыла дверь перед его носом. Прислонилась к ней спиной и выдохнула. Девочки все еще смотрели на меня. – Это было... – начала Вики. – Великолепно, – закончила Одри. – Серьезно. Я аплодирую. Мысленно. Потому что у меня кружка в руках. – У тебя аллергия на розы? – спросила Лэйн. – Нет. Но это было хорошее завершение. – Ты в порядке? – спросила Вики. Она уже стояла рядом, готовая поддержать, если нужно. – В полном, – ответила я. – Честно. Я думала, что будет больно. Или грустно. Или... я не знаю. Но я ничего не чувствую. Вообще. Как будто он был главой в книге, которую я закрыла. И теперь я читаю новую. Гораздо более интересную. С маньяками. И пижамами. И идиотами, которые играют в догонялки с завязанными глазами. – Мы не идиоты, – возмутилась Вики. – У нас не было выбора. – Вы могли бы не ходить в лес. – Там был Ноа! – Ноа был в колпаке. – Это шапка! – снова раздался голос из-за двери, но на этот раз это был не Александр. Это был Ноа. Настоящий Ноа. С ноутбуком. В пижаме – на этот раз с пингвинами. – Я слышал, вы обсуждаете меня. И это шапка. Моя бабушка связала ее. Вы не имеете права... – Заходи, Ноа, – сказала я, открывая дверь. – Мы как раз говорили о том, как вы тут без меня чуть не умерли. – О, привет, Агата, – сказал он, проходя в комнату. – Как каникулы? – Потрясающе. У меня было две недели нормальной жизни. А теперь расскажите мне еще раз про догонялки с маньяком. Я хочу убедиться, что ничего не пропустила. – Это был самый веселый Новый год в моей жизни, – мрачно сказал Ноа. – Меня похитили. Привязали к дереву. И надели колпак. – Шапку! – хором сказали все. – Шапку, – согласился Ноа. – С помпоном. Это важная деталь.

***

Последние пару дней прошли в каком-то странном, тягучем темпе. Знаете, как бывает, когда едешь на машине и вдруг попадаешь в полосу тумана – вроде бы двигаешься, но ничего не видно, и непонятно, приближаешься ли ты к цели или просто катишься в пропасть? Вот именно так мы себя и чувствовали. Все. Включая меня. Особенно меня. И я ненавидела это. Я не создана для неопределенности. Я создана для действия. Для спонтанных решений. Для того, чтобы врываться в комнату с криком: «У меня идея!» и видеть, как лица подруг озаряются надеждой. Но сейчас идей не было. Вообще. Мой мозг, обычно переполненный гипотезами, догадками и дурацкими шутками, был пуст. Как библиотека в летние каникулы. Как обещания Александра. Как... ладно, вы поняли. Мы все словно застыли в какой-то точке ожидания. Как будто ждали, что что-то произойдет – либо хорошее, либо плохое, – и мы наконец сможем действовать. Но ничего не происходило. Манекенщик молчал. Сообщения Одри больше не приходили. Лес был тихим. Академия жила своей обычной жизнью – пары, домашние задания, сплетни в столовой, – как будто не было никаких убийств, никаких погонь, никаких догонялок с завязанными глазами. Это было почти оскорбительно. Мы чуть не умерли – несколько раз, – а жизнь просто... продолжалась. Мне не помешало бы хладнокровие Лэйн. Серьезно. Лэйн Миллер могла сидеть посреди урагана и спокойно заваривать чай, пока все вокруг кричали и бегали. Но я знала, что даже ей страшно. Я видела это. Не в ее лице – ее лицо всегда было маской, – а в мелочах. В том, как она чаще обычного теребила край рукава, как ее пальцы замирали над клавиатурой, когда она думала, что никто не смотрит, как она прижималась к Каину, когда думала, что это незаметно. Лэйн боялась. Мы все боялись. Просто каждый справлялся по-своему. Вчера начался второй семестр. Ура. Счастье. Потрясающе. Ничего так не поднимает настроение после того, как твоих подруг чуть не убил маньяк. И после всего этого – необходимость сидеть на лекциях и делать вид, что тебя волнует разница между криминологическими теориями девятнадцатого века. Я сидела на паре по уголовному праву – предмет, который вел профессор Коллинз, и это было единственное, что делало ситуацию терпимой, – и пыталась сосредоточиться. Получалось плохо. Эзра сидел рядом. Он был хмурым. Очень хмурым. Таким хмурым, каким я его никогда не видела. Даже когда мы только познакомились, и он был загадочным аристократом с темным прошлым, он не был таким хмурым. Вчера я рассказала ему все. Все, что произошло в новогоднюю ночь. То, что девочки рассказали мне про догонялки, Одри, как маньяк трогал ее и обещал, что она станет его, как Лэйн порезалась, и еще про Ноа в колпаке – то есть в шапке с помпоном. Про все. И теперь Эзра был в ярости. Не на меня – на ситуацию. На себя. На то, что его здесь не было. Он держался рядом со мной постоянно – на парах, в столовой, в библиотеке, – и я знала, что он не отойдет ни на шаг, пока все это не закончится. – Ты хмуришься, – прошептала я, наклоняясь к нему. Профессор Коллинз что-то рассказывал про прецедентное право, и я должна была слушать, но мой мозг отказывался воспринимать информацию. – Я всегда хмурюсь, – ответил Эзра. – Нет. Обычно у тебя лицо «я-аристократ-и-мне-все-равно». А сейчас у тебя лицо «я-аристократ-и-я-кого-то-убью». – Это разные лица? – Абсолютно. У первого бровь приподнята на три миллиметра. У второго – на пять. – Ты измеряла? – Конечно. У меня есть линейка. Я ношу ее с собой специально для измерения твоих бровей. Он чуть заметно усмехнулся. Но улыбка исчезла так же быстро, как и появилась. – Я должен был быть здесь, – сказал он. – Ты был со мной. Это тоже важно. – Твои подруги чуть не погибли. – И ты бы их спас? Один? Против маньяка с топором? Эзра, ты, конечно, очень талантливый, но ты не супергерой. И потом, ты был нужен мне. – Я нужен тебе? – Постоянно. Каждую секунду. Даже когда ты просто сидишь и хмуришься. Это моральная поддержка. Хмурая моральная поддержка, – Эзра покачал головой, но я видела – в его глазах что-то смягчилось. Он взял мою руку под столом и сжал ее. Я сжала в ответ. После пары мы пошли в библиотеку. Это было наше место – то самое, где все началось. Где мы искали информацию о Манекенщике. Где мы целовались впервые. Где мы прятались от реальности, которая становилась все более пугающей. Библиотека была почти пуста – начало семестра, никто еще не начал готовиться к экзаменам, – и мы заняли наш обычный стол в углу. Эзра сел напротив меня и положил перед собой стопку книг. Я посмотрела на него и вздохнула. – Мы не можем больше так, – сказала я. – Серьезно. Мы в тупике. Мы ходим по кругу, как хомяки в колесе. И это колесо ведет прямо в пасть маньяку. – Согласен, – кивнул он. – Я думал об этом всю ночь. – И? – И вот что я думаю, – он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. – Ситуация такова: мы знаем, что маньяк охотится именно на нас. Не на случайных студентов. Не на преподавателей. На нас. На тебя, на Вики, на Лэйн, на Одри. Он играет с вами, пишет сообщения с угрозами, устраивает погони, обещает, что Одри станет «его». Это не просто убийства ради органов. Это личное. – Мы это уже знаем. – Да. Но мы не знаем, почему. И пока мы не узнаем, мы не можем его остановить. А пока мы не можем его остановить, мы в опасности. Каждый день. Каждую минуту. Он может напасть снова – сегодня, завтра, через неделю. И мы не знаем, где и когда. Это как жить с бомбой замедленного действия, которая может взорваться в любой момент. – Очень обнадеживающе. Спасибо. Ты должен был стать мотивационным оратором. – Я реалист, – он чуть усмехнулся. – Но есть и хорошие новости. Точнее, одна хорошая новость. Официально расследование идет. Ты, наверное, заметила – полицейские машины у ворот, детективы в коридорах. Они что-то ищут. Что-то обыскивают. Они не бездействуют. – Да, я заметила, – я кивнула. – И еще я заметила, что толку от них ноль. Они ходят кругами, как мы. Только у них есть значки и зарплата. – Справедливо. Но есть еще кое-что, – он наклонился ближе. – Я разговаривал с Ноа. Он сказал, что, если произойдет еще одно или два убийства, академию, скорее всего, закроют. Это стандартная процедура. Когда на территории учебного заведения происходит серия убийств, и следствие не справляется, администрация обязана принять меры. Вплоть до временного закрытия. – Закрытия? – Я уставилась на него. – Ты серьезно? – Серьезно. Ребекка Уокер, конечно, та еще стерва, но даже у нее есть пределы. Если ситуация выйдет из-под контроля полностью – а она уже выходит, – ректор будет вынуждена закрыть академию. Отправить всех студентов по домам. Приостановить учебу. – Но мы не можем ждать, пока кого-то еще убьют! – я почти кричала, и библиотекарь – пожилая женщина с пучком седых волос – бросила на нас осуждающий взгляд. Я понизила голос. – Эзра, это безумие. Мы не можем сидеть и ждать, пока маньяк убьет еще одного студента только для того, чтобы академию закрыли. Это... это как ждать, пока дом сгорит, чтобы вызвать пожарных. – Я не говорю, что мы должны ждать. Я говорю, что это один из возможных сценариев. Но есть и другой вариант. Мы должны пойти к следователям. Я замолчала. На секунду. На две. А потом замотала головой. – Нет. Мы уже обсуждали это. Мы не можем. Если пойдем к ним, они спросят, откуда мы знаем все это. И придется рассказать про расследования. Как мы лазили в подземелья, обыскивали особняк. Про сообщения Одри, видео с Лэйн и Каином. Про все. Нас обвинят в препятствовании следствию. Или еще хуже – в соучастии. – Не обвинят, – Эзра покачал головой. – Я юрист. Я знаю, как это работает. Мы не препятствовали следствию – мы собирали информацию. Мы не скрывали улики – мы их находили. Мы можем пойти к ним и сказать: «Вот что мы знаем. Вот что мы нашли. Используйте это». И если они хоть немного компетентны, они будут благодарны. – А если они не компетентны? – Тогда мы ничего не теряем. Кроме времени. Которое мы и так теряем, сидя здесь и ожидая следующего нападения. Я вздохнула. Он был прав. Черт возьми, он был прав. Я ненавидела, когда он был прав. Потому что, когда он был прав, мне приходилось признавать, что мой план – «сидеть и надеяться, что все рассосется» – был ужасным. – Я должна поговорить с девочками, – сказала я. – Мы не можем принять такое решение без них. – Конечно, – он кивнул. – Но я хочу, чтобы ты знала: я здесь. Я с тобой. Что бы ни случилось. – Знаю, – я взяла его руку и сжала. – Ты моя хмурая моральная поддержка. Очень хмурая. У тебя бровь приподнята на пять миллиметров. Я измерила. Он усмехнулся, и на этот раз улыбка задержалась чуть дольше.

***

Мы еще немного посидели в библиотеке, обсуждая наш гениальный план «пойти к следователям и надеяться, что они не идиоты». Эзра продолжал развивать свою теорию о том, что, если мы предоставим улики в правильной форме, нас не только не обвинят, но, возможно, даже похвалят. Я продолжала скептически хмыкать, потому что мой опыт общения с полицией ограничивался просмотром детективных сериалов, а там следователи обычно оказывались либо гениями, либо полными бездарями. Судя по тому, как шло расследование в академии, наши попадали во вторую категорию. – Мы можем составить официальное заявление, – говорил Эзра, чертя что-то на полях моей тетради. – Я помогу сформулировать. У меня есть опыт в таких делах. Ну, не в таких – я никогда не охотился на маньяка, – но в юридических. Главное – подать информацию так, чтобы она выглядела как помощь следствию, а не как самодеятельность. – То есть нам нужно притвориться полезными идиотами, а не опасными идиотами? – Именно. Полезные идиоты получают благодарности. Опасные идиоты получают срок. – Звучит как девиз твоей жизни. – Это девиз всей моей семьи. У нас он вышит на фамильном гербе. На латыни. – Что именно вышито? – «Не будь опасным идиотом». – Это не латынь. – В моем переводе – латынь. Ты просто не знаешь латынь. Я фыркнула и уже собиралась ответить что-то остроумное про аристократов и их фамильные гербы, когда по громкоговорителю раздался звук. Не музыка – резкий, металлический щелчок, за которым последовал голос. Голос принадлежал не Ребекке – кто-то из администрации, судя по монотонному, лишенному эмоций тону. – Внимание. Всем студентам и преподавателям немедленно проследовать в свои комнаты. Оставайтесь на местах до дальнейших распоряжений. Оставшиеся пары на сегодня отменяются. Повторяю: всем оставаться в своих комнатах. Не выходить в коридоры. Не покидать общежития. Голос умолк так же резко, как и появился. В библиотеке повисла тишина. Мы с Эзрой переглянулись. – Что случилось? – спросила я, чувствуя, как внутри начинает закручиваться знакомый холодок тревоги. – Без понятия, – ответил он, уже поднимаясь. – Но мне это не нравится. Пойдём. – Тебе никогда ничего не нравится. Ты хмурый аристократ. У тебя бровь приподнята на шесть миллиметров. Это новый рекорд. – Агата. – Иду. Мы быстро собрали вещи и направились к выходу. В коридорах уже царила суета – студенты, которые только что сидели на парах, теперь растерянно бродили по холлам, пытаясь понять, что происходит. Кто-то шептался, кто-то нервно смеялся, кто-то просто стоял с потерянным видом. Преподаватели пытались организовать эвакуацию – если это можно было назвать эвакуацией, – но получалось у них не очень. Слишком много людей, слишком мало информации. – Что происходит? – спросила какая-то первокурсница, пробегая мимо нас. – Понятия не имею, – ответила я. – Но, судя по всему, ничего хорошего. В этой академии никогда не происходит ничего хорошего. – Может, пожарная тревога? – предположил кто-то. – Без сирены? Вряд ли. – Может, нашли маньяка? – Тогда бы нас не запирали по комнатам. Нас бы эвакуировали. Или, наоборот, устроили бы праздник. Мы с Эзрой дошли до женского общежития быстрее, чем обычно – адреналин придавал скорости. Я толкнула дверь комнаты 217 и вошла. Внутри уже были все. Лэйн сидела на своей кровати, вытянув все еще забинтованную ногу, и что-то быстро печатала в ноутбуке. Каин сидел рядом – его рука лежала на ее плече, а лицо было мрачнее обычного, что, учитывая его обычное выражение лица, было достижением. Вики стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на улицу с таким видом, будто ждала, что маньяк появится прямо сейчас, и она лично надает ему по лицу. Люцифер стоял рядом с ней – его рука покоилась на ее талии, и он что-то тихо говорил ей. – Что случилось? – спросила я, закрывая дверь. – Вы не знаете? Нас заперли по комнатам. Пары отменили. Это что, какой-то праздник, о котором я не знаю? День маньяка? Национальный день «давайте все попрячемся»? – Труп нашли, – сказала Лэйн. Ее голос был, как всегда, ровным, но я видела – она напряжена. – В лесу. – Труп? – Я замерла. – Чей труп? – Твоего бывшего, – ответил Люцифер. Его голос был мрачным, но без обычного сарказма. – Александра Нильсена. Мир замер. Буквально. Как в кино, когда нажимают на паузу. Я стояла посреди комнаты и смотрела на Люцифера, и мои губы шевелились, но слова не выходили. – Что...? – наконец выдавила я. – Александр? – Да, – подтвердила Лэйн. – Я подслушала разговор в административном крыле. Детектив говорил с Ребеккой. В лесу нашли труп. Мужской. Молодой. Опознали по студенческому билету. Александр Нильсен. Я оступилась. Буквально – нога подвернулась, и я чуть не упала, но Эзра подхватил меня. Его рука обхватила мою талию, удерживая. – Агата, – сказал он тихо. – Ты в порядке? – Я... – я не знала, что сказать. Александр. Мой бывший парень. Тот самый, который стоял передо мной с розами всего несколько дней назад. И я послала его куда подальше. Нильсен, наверное, ушел в лес после нашего разговора. Или его затащили туда. Или... я не знала. – Он был здесь, – прошептала я. – Несколько дней назад. Стучал в дверь, хотел поговорить. Я послала его, сказала уходить. А теперь он... – Это не твоя вина, – твердо сказала Вики, отходя от окна. – Слышишь? Это не твоя вина. Ты не могла знать, что так будет. – Но я.… я была с ним так груба. Я сказала ему проваливать. Я сказала, что у меня аллергия на розы. У меня нет аллергии на розы! – Агата, – Лэйн закрыла ноутбук и посмотрела на меня. – Ты не виновата. Маньяк убил его. Не ты. – Но если бы я не послала его... если бы я поговорила с ним... может, он бы не пошел в лес... – Или пошел бы. Или маньяк нашел бы его в другом месте. Или убил бы кого-то другого. Ты не можешь контролировать действия сумасшедшего убийцы. Я стояла, чувствуя, как внутри все рушится. Александр. Конечно, я его не любила. Он был ужасным парнем. И я была счастлива с Эзрой, поэтому ни на секунду не жалела о том, что послала бывшего. Но он был живым. Ходил по кампусу. Дышал воздухом. Он принес мне розы, пусть даже это было глупо. А теперь он лежит в лесу, и его грудь вскрыта, и... – Он был... – я сглотнула. – Это был Манекенщик? Как Чейз? Как Ади? – Мы не знаем, – сказал Люцифер. – Но, судя по тому, что всех заперли по комнатам, – да. Снова он. Снова убийство. Снова лес.

POV Вики

Актовый зал был заполнен до отказа. Студенты сидели на стульях, стояли в проходах, прижимались к стенам – все, кого удалось собрать за столь короткое время. Воздух был тяжелым, пропитанным страхом, неопределенностью и запахом чьего-то дешевого парфюма. Я стояла в первом ряду, скрестив руки на груди, и ждала. Я уже знала, что скажет Ребекка. Мы говорили с ней утром. Вернее, она говорила, а я слушала, пытаясь сохранить лицо. Это было странное утро. Я пришла к ней в кабинет – не как дочь к матери, а как староста к ректору, – и она сидела за столом, перебирая бумаги, с тем самым выражением лица, которое я видела всего несколько раз в жизни. Выражением поражения. Ребекка Уокер никогда не признавала поражений. Она была скалой, айсбергом, непотопляемым кораблем. Но сегодня она выглядела как человек, который слишком долго боролся с ураганом и наконец понял, что ветер сильнее. – Мы закрываем академию, – сказала она. Без предисловий. Без смягчений. Просто бросила эти слова на стол, как бросают ключи после долгого дня. – На неопределенный срок. Полиция настаивает. Совет попечителей настаивает. Я...тоже настаиваю. Это больше не может продолжаться. – Знаю, – ответила я. – Согласна. Она посмотрела на меня – долгим, изучающим взглядом, – и я увидела в ее глазах что-то, что редко там появлялось. Гордость? Уважение? Сожаление? Все вместе. – Ты изменилась, Виктория, – сказала она. – Раньше ты бы спорила со мной. Сказала бы, что я сдаюсь. – Раньше здесь не было маньяка, который охотится на моих подруг. Ситуация изменилась. Я изменилась. Все изменилось. Она кивнула. И на этом разговор был окончен. Теперь я стояла в актовом зале и ждала, пока она скажет остальным то, что уже сказала мне. Рядом со мной стояли мои девочки. Лэйн – бледная, с забинтованной лодыжкой, но все еще прямая как струна. Одри – без макияжа, с небрежным хвостом и потухшим взглядом, который меня пугал больше, чем все маньяки вместе взятые. Агата – притихшая, что было для нее самым тревожным знаком. Каин, Люцифер и Эзра стояли чуть позади, как почетный караул, и выражение их лиц было одинаково мрачным. Мама поднялась на сцену. Зал затих. – Доброе утро, – сказала она. Голос звучал устало, но твердо. – Спасибо, что собрались. Я знаю, что последние месяцы были тяжелыми для всех нас, вы напуганы, и многие потеряли друзей, знакомых, однокурсников. И я знаю, что многие из вас ждали, когда это закончится. Мы все ждали. Она сделала паузу. В зале было так тихо, что я слышала, как кто-то дышит в заднем ряду. – Сегодня я должна сообщить вам о решении, которое далось мне нелегко, – продолжила она. – После консультации с полицией, советом попечителей и преподавательским составом было принято решение временно закрыть академию «Элизиум». На неопределенный срок. Зал взорвался. Шепот, крики, вопросы, возгласы удивления – все смешалось в один оглушительный гул. Ребекка подняла руку, призывая к тишине. – Я понимаю ваши чувства, – сказала она. – Но это решение принято ради вашей безопасности. Полиция продолжит расследование, и как только ситуация будет разрешена, академия возобновит работу. До тех пор все студенты и преподаватели должны покинуть кампус до конца недели. Трансфер до Анкориджа будет организован. Дальше вы сможете добраться до дома самостоятельно. Если у кого-то нет возможности уехать – обратитесь в администрацию, мы поможем. Если кому-то нужна психологическая поддержка – доктор Синнер будет вести прием до последнего дня. Все вопросы можно задать деканам ваших факультетов. А сейчас... – она замолчала, и я увидела, как ее пальцы сжали край кафедры, – пожалуйста, будьте осторожны. И берегите друг друга. Она сошла со сцены, и зал снова наполнился шумом. Я повернулась к своей группе. – Библиотека, – сказала я. – Быстро. Через пятнадцать минут мы все сидели в библиотеке – за тем самым столом в углу, который стал нашим неофициальным штабом. Агата сидела на коленях у Эзры, и он обнимал ее, уткнувшись подбородком в ее макушку. Лэйн сидела рядом с Каином, и он машинально поглаживал ее ладонь большим пальцем. Люцифер стоял, прислонившись к книжному шкафу, и смотрел на меня. Я сидела на стуле, выпрямив спину, и пыталась думать. – Итак, – сказала я. – Что делаем? – У нас есть неделя, – ответила Агата. Ее голос звучал тише обычного, но в нем была решимость. – Перед тем как покинуть академию, мы должны рассказать все, что знаем, детективам. Все. Про Манекенщика, угрозы, видео, догонялки в лесу, крестики и Авеля. Особенно про него. Абсолютно все. Мы больше не можем держать это в себе. Это не просто наше расследование. Это убийства. Четыре убийства. И мы – свидетели. – Агата права, – поддержал Эзра. – Я говорил с ней об этом вчера. Если мы предоставим информацию правильно – как помощь следствию, а не как самодеятельность, – нас не обвинят. У нас есть улики, свидетельства. Много информации, которой достаточно, чтобы они начали копать в правильном направлении. – Мы можем составить письменные показания, – добавила Лэйн. – У меня все записано. Даты, места, события. Все, что мы нашли, что с нами случилось. Это будет более убедительно, чем устные показания. – Я помогу с формулировками, – кивнул Эзра. – И Давида можно попросить проверить. Он адвокат, он знает, как это должно выглядеть. – Хорошо, – сказала я. – Значит, с этим решили. Теперь второй вопрос: куда мы поедем? Повисла тишина. Все переглянулись. – У меня в городе есть особняк, – сказал Люцифер. Он произнес это так буднично, как будто сообщал, что у него есть запасная ручка. – Точнее, это особняк моего отца, но он там не живет. Слишком занят в Нью-Йорке. Дом пустует уже несколько лет. Там много комнат, кухня, гостиная, библиотека – все, что нужно для комфортного выживания группы параноиков. Я повернулась к нему и прищурилась. – У тебя есть особняк в городе, и я об этом не знала? – Ты не спрашивала. – Мы знакомы три года. Мы спим вместе. Ты вынес меня на плече через весь кампус. И ты ни разу не упомянул, что у тебя есть особняк? – Это особняк моего отца, – поправил он. – Технически он не мой. Просто отец им не пользуется. И да, я не упоминал. Ты же знаешь, я скромный. – Ты? Скромный? – Ладно, я не скромный. Но я не хвастаюсь недвижимостью, которая мне не принадлежит. Это дурной тон. Даже для меня. – Я не хочу возвращаться домой, – тихо сказала Одри. Все повернулись к ней. Она сидела, сгорбившись, и смотрела в одну точку где-то на столе. – Я не могу. Только не туда. Только не к отцу. – Ты и не вернешься, – твердо сказала я. – Никто не вернется. Мы поедем вместе. – Поддерживаю, – сказала Лэйн. – Поддерживаю, – эхом отозвался Каин. Они произнесли это одновременно, слово в слово, и на секунду замерли, глядя друг на друга. Каин чуть приподнял бровь. Лэйн отвела взгляд первой. – Это было жутко, – заметил Люцифер. – Вы точно не близнецы? У вас одинаковое выражение лица. Одинаковый голос. Одинаковая пугающая аура. – Заткнись, Аллен, – сказал Каин. – Заткнись, Аллен, – повторила Лэйн, но осадила себя. – Ладно, это было случайно. – Вы даже мыслите одинаково! – Люцифер всплеснул руками. – Это кошмар. Один Бэйл – это уже много. А теперь их двое. И они спелись. – Мы не спелись, – возразил Каин. – Мы просто согласны друг с другом. Это разные вещи. – Вы спелись, – констатировала Агата. – Я видела, как вы переглядывались. Это было похоже на телепатию. – Заговор Бэйлов, – кивнул Эзра. – Звучит как название для триллера. – Или для дешевого детектива, – добавила я. – Вы закончили? – спросила Лэйн, и в ее голосе был лед. – На сегодня – да, – ответил Люцифер. – Но я слежу за вами. Обоими. Агата улыбнулась – впервые за последние дни, – но улыбка быстро погасла. – Я, наверное, вернусь в Чикаго на время, – сказала она. – К родителям. Но я поддерживаю идею поселиться всем вместе. Может, я приеду к вам позже? Или вы приедете ко мне? Или мы будем мотаться туда-сюда? Не знаю. Но я не хочу терять вас из виду. Никого. – Мы что-нибудь придумаем, – сказал Эзра, прижимая ее к себе. – У меня есть машина. Я могу возить тебя куда угодно. – Ты будешь моим личным водителем? – Я буду твоим личным всем. – Это очень романтично, – заметила я. – И очень непрактично. Но мы обсудим логистику позже. Я перевела взгляд на Одри. Она сидела все в той же позе – сгорбившись, глядя в одну точку. Последние дни она была сама не своя. Обычно Одри Райт выглядит с иголочки – идеальная укладка, макияж, одежда, которая подчеркивает все достоинства. Она носит свою внешность как броню, и эта броня всегда была безупречной. Но сейчас... сейчас она была без макияжа. Волосы собраны в небрежный хвост, из которого выбивались пряди. Под глазами залегли тени – глубокие, темные, какие бывают у людей, которые не спят уже несколько ночей. На ней был простой свитер и джинсы – никакой элегантности, никакой брони. И ее глаза – обычно такие живые, полные сарказма и огня, – сейчас были потухшими. Как будто кто-то выключил внутри нее свет. Мне это не нравилось. Мне это очень, очень не нравилось. Я видела ее в плохие дни. Я видела ее после смерти Ади. После угроз. После новогодней ночи. Но такой – такой я ее еще не видела. – Одри, – тихо сказала я. – Ты в порядке? – В порядке, – ответила она. Слишком быстро. Слишком шаблонно. – Врешь. – Конечно, вру. Но сейчас не время для моих проблем. – Для твоих проблем всегда есть время. – Не сейчас. – Она подняла голову и посмотрела на меня. В ее глазах было что-то, что я не могла расшифровать. – Сначала – уехать и все рассказать детективам. А потом... потом я разберусь. Я хотела возразить, но не успела. Потому что за нашими спинами раздался голос. Мягкий. Вкрадчивый. И до жути знакомый – не по звучанию, а по интонации, по ритму, по тому, как он растягивал слова, будто смаковал их. – А меня к себе не возьмете? Я повернулась. Он стоял в нескольких шагах от нашего стола – высокий, светловолосый, с теми же голубыми глазами, что и у Каина. Только в его глазах не было глубины. Была пустота. Или что-то, притворяющееся пустотой. Авель Бэйл. Я узнала его мгновенно. Они действительно были похожи – братья, одна кровь. Но если Каин был падшим ангелом, опасным и притягательным, то Авель был чем-то другим. Чем-то более... стерильным. Как будто кто-то взял черты Каина и смыл с них всю жизнь. Оставил только оболочку. И улыбку. Безумную, слишком широкую улыбку, которая не касалась глаз. – Я только устроился, – продолжил он, делая шаг вперед. – Практикант на кафедре теологии. Всего несколько недель. А тут такое. Академию закрывают. Какая жалость. – Иди к черту, – сказал Каин. – Иди к черту, – эхом повторил Люцифер. Они переглянулись с выражением «мы только что сделали это снова, и это отвратительно». – Как грубо, – Авель покачал головой, и его улыбка стала еще шире. – Я всего лишь хотел предложить свою компанию. Мы могли бы поехать все вместе. Одна большая счастливая семья. – Ты нам не семья, – отрезал Каин. – Конечно, семья. Мы же братья. Одна кровь. Одна плоть. Одно проклятие, – Авель сделал еще шаг. Лэйн напряглась. Каин поднялся. – Ладно, придется вернуться к матери. Кстати, братец, не хочешь со мной? Она спрашивала о тебе. Перед тем как я уехал. Она спросила: «Как там Каин?». Представляешь? Она никогда не спрашивала о тебе. А тут спросила. Может, она умирает и хочет попросить прощения. Или закончить то, что начала. Кто знает? – Нет, – сказал Каин. – Нет? – Авель приподнял бровь. – Ты даже не хочешь увидеть ее? В последний раз? Перед смертью? Говорят, нужно прощать родителей. Даже таких, как наши. – Я сказал – нет. Авель смотрел на него еще секунду. Потом пожал плечами и развернулся. – Как хочешь. Но помни: от семьи не убежишь. Особенно от нашей, – он бросил взгляд через плечо – на Лэйн, на меня, на Агату, на Одри. Улыбка стала еще шире. – Рад был познакомиться, девочки. Надеюсь, еще увидимся. Очень на это надеюсь. И он ушел. Его шаги эхом отдавались в тишине библиотеки. Я выдохнула – только сейчас поняла, что задерживала дыхание. – Он сумасшедший, – сказала Агата. – Он Бэйл, – ответил Люцифер. – Это одно и то же. – Я не сумасшедший, – возразил Каин. – Ты избил человека голыми руками, потому что он, по твоему мнению, был маньяком. И он не был маньяком. Это определение сумасшествия. – Это была превентивная мера. – Это было нападение. С нанесением тяжких телесных. Я юрист, я знаю формулировки. – Ты не юрист. – Я сплю с дочерью ректора. Это почти то же самое. – Люцифер! – я шлепнула его по плечу. – Хватит использовать меня как аргумент в спорах! – Это лучший аргумент. Ты – мой козырь. Моя секретная карта. Мой... – Заткнись. – Заткнись, – повторил Каин. Потом посмотрел на Люцифера. – Ладно, это было случайно. – Вы невыносимы, – сказала я, потирая виски. – Оба. Вы оба невыносимы. – Но вы нас любите, – сказал Люцифер. – Это под вопросом. – Очень под большим вопросом, – добавила Лэйн. – Под вопросом размером с особняк Люцифера, – добавила Агата. – Кстати, сколько там комнат? Я хочу комнату с видом на сад. Я слушала их перепалку и чувствовала, как внутри разливается тепло. Мы снова были вместе, шутили, снова были... нами. Да, нас преследовал маньяк, мы уезжали из академии. И впереди была неизвестность. Но пока мы вместе, есть шанс. И я собиралась использовать этот шанс по полной.

***

Все разошлись. Агата и Эзра отправились собирать вещи – она хотела успеть на ближайший рейс в Чикаго, а он, разумеется, ехал с ней. Лэйн и Каин ушли к нему в комнату – она сказала, что нужно забрать какие-то книги, но я подозреваю, что они просто хотели побыть вдвоем перед отъездом. Одри отправилась к себе – я видела, как она сжимала телефон в руке, и знала, что она, скорее всего, пишет Давиду. Они все разошлись, и в библиотеке остались только мы с Люцифером. Я стояла у стола, скрестив руки на груди, и смотрела на него. Он стоял у книжного шкафа – высокий, темноволосый, в своей неизменной черной рубашке с закатанными рукавами, открывающими татуировки на предплечьях. В полумраке библиотеки его глаза казались почти черными, но я знала – на солнце они отливают красным. Как у дьявола. Как у того, в честь кого его назвали. – Нам нужно поговорить, – сказала я. – О твоем отце. О том, почему он хочет, чтобы ты был со мной. Он вздохнул. Не театрально – по-настоящему. Так вздыхают люди, которые долго носили что-то в себе и наконец решили это вытащить. – Пойдем ко мне, – сказал он. – Там поговорим. Здесь слишком много ушей. Я кивнула. Мы вышли из библиотеки и направились через кампус. Коридоры были полупустыми – многие студенты уже начали собирать вещи, готовясь к отъезду. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто сидел на чемоданах с отсутствующим видом. Академия, которая была нашим домом последние месяцы, превращалась в вокзал. Люди уезжали. Люди прощались. Люди пытались забыть. Шли молча. Его рука держала мою – теплая, надежная. Я чувствовала его присутствие рядом – высокого, мускулистого, с этой вечной усмешкой, которая сейчас исчезла с его лица. Он был серьезен. Слишком серьезен для Люцифера Аллена. Мы проходили мимо кабинета Ребекки, когда я услышала ее голос. Дверь была приоткрыта, и звук просачивался сквозь щель – приглушенный, но достаточно громкий, чтобы разобрать слова. – ...Маршалл, я понимаю твою позицию, но мне нужна помощь, – говорила она. Ее голос был напряженным – не так, как когда она отчитывала студентов, а иначе. Более лично. Более уязвимо. – Академию закрывают. Расследование зашло в тупик. Если ты можешь сделать хоть что-то – связи, ресурсы, – я прошу тебя. Не для меня. Для Виктории. Я замерла. Люцифер тоже остановился. Мы переглянулись. – Она не должна была оказаться в центре этого, – продолжала Ребекка. – Она – моя дочь. Ты знаешь, что я не прошу. Но сейчас я прошу. Пауза. Видимо, Маршалл что-то отвечал. – Да, я знаю, что ты занят, – сказала Ребекка. – Знаю, что у тебя свои дела. Но речь идет о безопасности твоего сына тоже. Он здесь. Он был здесь все это время. И он... он связался с моей дочерью. Снова пауза. – Не притворяйся, что не знал, – в ее голосе появилась горечь. – Ты всегда все знаешь. Ты знал, что они учатся вместе и что они... сблизились. И я не верю, что это случайность. Я почувствовала, как Люцифер напрягся. Его пальцы сжали мою руку крепче. Он мягко потянул меня за собой – подальше от двери, подальше от голоса моей матери. Я не сопротивлялась. Мне нужно было переварить услышанное. Мы дошли до его комнаты в молчании. Он открыл дверь, пропустил меня внутрь и закрыл за нами. Его комната была такой же, как всегда, – мрачноватой, с тяжелыми шторами и книжными полками, забитыми юридической литературой. На столе стояла пепельница с парой окурков – он курил, когда нервничал. Сейчас он нервничал. – Что все это значит? – спросила я, поворачиваясь к нему. – Моя мать просит твоего отца о помощи. О чем-то, что связано с нами. С тобой и мной. Что, черт возьми, происходит? Он сел на край кровати, провел рукой по волосам. Я осталась стоять, глядя на него сверху вниз. В тусклом свете настольной лампы он был прекрасен. Темные волосы, которые я так часто перебирала пальцами, сейчас были взъерошены – он нервно делал это, пока мы шли. Глаза – темные, глубокие, с красноватыми искрами – смотрели на меня с выражением, которое я редко видела. Усталость. Искренность. Уязвимость. Его рубашка обтягивала плечи, и я видела, как напряжены мышцы. Татуировки на предплечьях – замысловатые узоры, которые я рассматривала тысячу раз – казались сегодня особенно темными. Он был похож на падшего ангела, который слишком долго нес на себе груз и наконец решил его сбросить. – Мой отец, – начал он, и его голос звучал глухо, – всегда преследовал цель держать твою мать на коротком поводке. Ребекка Уокер – влиятельная женщина. Она управляет одной из самых престижных академий в стране. У нее связи. У нее репутация. У нее доступ к информации, которая может быть полезна. И мой отец... он всегда хотел иметь к этому доступ. – Влиять на нее, – сказала я. – Ты говорил это раньше. Но я не понимаю, почему. Что ему от нее нужно? – Все, – он пожал плечами. – Информация о студентах, преподавателях, спонсорах, политиках, чьи дети здесь учатся. Эта академия – золотая жила для человека, который занимается бизнесом. А мой отец занимается не просто бизнесом. Он занимается влиянием. – И ты должен был стать его инструментом. Сблизиться со мной. Чтобы он мог влиять на мать через меня. Или на меня – через мать. – Да, – сказал он. – Это было его планом. С самого начала. Он отправил меня сюда не просто учиться. Он отправил меня сюда, чтобы я был ближе к тебе. Ближе к твоей семье. Но это еще не все, – сказал он. – Есть кое-что еще. То, о чем я не говорил тебе. То, что я узнал случайно, несколько лет назад. Мой отец делал твоей матери предложение. Руки и сердца. Когда они еще работали вместе – это было давно, до того, как твои родители развелись. У них был роман. Короткий. Тайный. И он хотел, чтобы она ушла от твоего отца и вышла за него. – Что?! – Я уставилась на него. – Моя мать и твой отец? У них был роман?! – Да. И она отказала. Выбрала твоего отца. Но отец не забыл. Маршалл Аллен никогда ничего не забывает. – Моя мать, – медленно произнесла я. – И Маршалл Аллен. У них был роман. А теперь он хочет, чтобы мы с тобой... – Да. Это его способ взять реванш. Или завершить то, что он начал. Или просто – контролировать. Я не знаю точно. Он не посвящает меня в свои планы. Я только знаю, что он хотел, чтобы я был с тобой. И что сначала я сопротивлялся. А потом...потом я влюбился в тебя. По-настоящему. Не из-за его планов. Не из-за его приказов. Просто влюбился. И это все испортило. Для него. Для меня. Для всех. Я стояла, глядя на него. На этого мужчину, который только что рассказал мне то, о чем молчал годами. На этого дьявола, который выглядел сейчас не как дьявол, а как человек. Уставший. Честный. Мой. – Я не знаю, что сказать, – призналась я. – Скажи, что ты не ненавидишь меня. Этого достаточно. – Я не ненавижу тебя, – я сделала шаг к нему. – Я ненавижу твоего отца, эту ситуацию, то, что моя мать и твой отец... – я замолчала, передернув плечами. – Это слишком странно. Но тебя я не ненавижу. Даже не злюсь на тебя. Ты мог скрывать это и дальше. Но ты рассказал. – Ты спросила. – Неважно. Ты рассказал. И это что-то значит. Он протянул руку и притянул меня к себе. Я позволила. Его руки обхватили мою талию, и я встала между его колен – он все еще сидел на краю кровати, и теперь я смотрела на него сверху вниз. Его пальцы гладили мою спину сквозь тонкую ткань блузки – медленно, успокаивающе. – Ты не представляешь, как я боялся этого разговора, – сказал он. – Боялся? Ты? Люцифер Аллен, который не боится ничего? – Я не боюсь маньяков. Не боюсь драк. Не боюсь отца. Но я боюсь потерять тебя. Это единственное, что меня по-настоящему пугает. Я наклонилась и поцеловала его. Медленно. Глубоко. Его губы были теплыми и податливыми, и он ответил на поцелуй с той же нежностью, которую я не ожидала от него сегодня. Его пальцы скользнули под мою блузку, касаясь обнаженной кожи, и по моей спине пробежали мурашки. Я почувствовала знакомое тепло внизу живота – то самое, которое всегда появлялось, когда он был рядом. Мое тело, предательское и совершенно не поддающееся контролю, реагировало на него мгновенно. Всегда. – Ты дрожишь, – прошептал он в мои губы. – Это от холода. – Врешь. – Конечно, вру. Но я не собираюсь признавать, что ты имеешь на меня такое влияние. – Твое тело уже признало, – его рука скользнула выше, и я почувствовала, как его большой палец касается края моего лифчика. – Твое тело всегда честнее тебя, Уокер. – Заткнись. – Не заткнусь, – он поцеловал меня в шею – туда, где бился пульс, – и я прикусила губу, сдерживая стон. – Ты моя. Я твой. И плевать, что думают наши родители, что планировал мой отец. Я запустила пальцы в его волосы, оттягивая их назад, и он застонал – низко, хрипло, и этот звук отдался во мне горячей волной. Я все еще злилась. На его отца. На свою мать. На ситуацию, в которой мы оказались. Но в эту секунду, в его руках, с его губами на моей шее, это не имело значения. Его руки – те самые, покрытые татуировками и венами, которые я рассматривала тысячу раз – начали медленно расстегивать пуговицы моей блузки. Одну за другой. Медленно. Слишком медленно. Я чувствовала, как его пальцы касаются моей кожи – легко, почти невесомо, – и каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом. – Ты делаешь это специально, – сказала я. Мой голос звучал хрипло, и я ненавидела себя за это. – Что именно? – он приподнял бровь, и в его глазах заплясали те самые чертики, которые я так хорошо знала. – Тянешь время. Как будто у нас его полно. – У нас полно времени, – Люцифер расстегнул очередную пуговицу и наклонился, чтобы поцеловать открывшийся участок кожи. – Торопиться некуда. Академию закрывают. Маньяк где-то там. Твоя мать в ярости. Мой отец плетет интриги. А я хочу просто... наслаждаться тобой. Его губы коснулись моей ключицы, и я вздрогнула. Блузка соскользнула с плеч, упала на пол, и я осталась в одном лифчике. Его пальцы скользнули по моей спине, расстегивая застежку – одним движением, как будто он делал это тысячу раз. Лифчик упал следом. Он посмотрел на меня снизу вверх, и в его глазах была та самая смесь наглости и искренности, которая сводила меня с ума. – Ты – единственная, кого я когда-либо хотел раздевать. Единственная, кого я хочу видеть такой. Обнаженной. Дрожащей. Моей. Он наклонился и взял мой сосок в рот. Я застонала – громче, чем планировала. Его язык кружил вокруг соска, делая его твердым, а затем он начал посасывать его – нежно, почти лениво, как будто у него была вечность. Его губы были теплыми, влажными, и каждое движение отдавалось где-то внизу живота горячей, пульсирующей волной. Одна его рука легла на мою талию, удерживая меня на месте, а вторая скользнула к другой груди, и его пальцы сжали сосок – не сильно, но достаточно, чтобы я всхлипнула. – Люцифер... – выдохнула я. – Пожалуйста... просто... сделай что-нибудь. – Мы не торопимся, – он ухмыльнулся, и его пальцы скользнули к поясу моих джинсов. – Твоя киска еще не успела достаточно намокнуть. – Боже... почему ты такой извращенец? – Это не извращение. Это искусство, – он расстегнул пуговицу на моих джинсах и потянул молнию вниз. – Доводить тебя до исступления, заставлять забывать обо всем, кроме моих рук и губ. Кроме меня. Люцифер стянул с меня джинсы – я помогла ему, приподнимая бедра, – и отбросил их в сторону. Затем – трусики. Я стояла перед ним полностью обнаженная, чувствуя, как прохладный воздух касается разгоряченной кожи. Он смотрел на меня – медленно, жадно, – и от этого взгляда мне хотелось одновременно прикрыться и раздвинуть ноги. – Ты прекрасна, – сказал он. – Ты хоть представляешь, насколько? – Ты говоришь это каждый раз. – Потому что это правда. Каждый раз. Ты не становишься менее прекрасной от того, что я это говорю. Это константа. Как скорость света. Как закон всемирного тяготения. Как... – Ты сейчас сравнишь меня с физикой? – Ты лучше физики. Физика скучная. Ты – нет. Я фыркнула, но не успела ответить, потому что Люци притянул меня к себе и поцеловал – глубоко, влажно, требовательно. Его руки блуждали по моему телу – по спине, по ягодицам, по бедрам, – и каждое прикосновение заставляло меня дрожать. Я потянулась к рубашке, расстегивая пуговицы – быстрее, чем он, потому что мое терпение уже заканчивалось. Одежда полетела на пол, и я провела ладонями по его груди – горячей, мускулистой, покрытой татуировками. Он зашипел сквозь зубы, когда мои ногти слегка царапнули его кожу. – Ты играешь с огнем, Уокер, – прошептал он. – Я знаю. Именно этого я и хочу. В следующую секунду мир перевернулся. Люцифер схватил меня за бедра и резким движением уложил животом на свои колени. Я ахнула – от неожиданности, – и тут же почувствовала его руки на своих ягодицах. Он сжимал их, разводил в стороны, и я знала, что он смотрит. Что видит все. Мои щеки залила краска – не от стыда, а от возбуждения. – Ты даже не представляешь, какой вид открывается, – сказал он. Голос был низким, хриплым, полным желания. – Твоя киска такая мокрая. Его пальцы провели по моим складкам – медленно, от клитора до входа и обратно. Я застонала, уткнувшись лицом в покрывало. Он повторил движение – снова и снова, дразня, не давая того, что мне было нужно. А затем – без предупреждения – ввел в меня два пальца сразу. Я вскрикнула. Громко. Слишком громко – но мне было плевать. Его пальцы двигались внутри меня – глубоко, ритмично, – и каждая костяшка задевала что-то, от чего перед глазами вспыхивали звезды. Его вторая рука легла на мой затылок – сначала сжала волосы в кулак, сильно, собственнически, заставляя меня выгнуть спину, а затем расслабилась и начала нежно массировать кожу головы. Контраст сводил с ума. Грубость и нежность. Боль и удовольствие. Он был всем сразу. – Тебе нравится? – спросил он, и его пальцы внутри меня согнулись, находя ту самую точку. – Да... да, боже, да... – Боже? – он усмехнулся. – Я не бог, Вики. Я дьявол. Но для тебя я готов быть кем угодно. Он ускорил темп. Его пальцы входили и выходили, и влажные звуки заполняли комнату. Я чувствовала, как приближается оргазм – огромный, неизбежный, – и хотела сдержать его, продлить, но он не дал. – Кончи для меня, – приказал он. – Сейчас. И я кончила. С громким криком, который разорвал тишину. Мое тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в покрывало, и я чувствовала, как волны удовольствия накатывают одна за другой. Люцифер продолжал двигать пальцами, продлевая оргазм, пока я не обмякла на его коленях, тяжело дыша. – Один, – сказал он. – Но мы не закончили. Я не успела ответить. Пальцы снова начали двигаться – на этот раз медленнее, но не менее настойчиво. Я всхлипнула от переизбытка ощущений, но не попросила остановиться. Не хотела, чтобы он останавливался. – Ты такая чувствительная, – прошептал он. – Такая отзывчивая. Твое тело создано для меня. Только для меня. – Люцифер... – Его имя сорвалось с моих губ как молитва. – Да, моя королева? – Я... я не могу... – его пальцы согнулись внутри меня, и я застонала. И я кончила снова. На этот раз – тише, но глубже, и слезы текли по моим щекам – не от боли, не от печали, а от переполнявшего меня удовольствия. Когда дрожь утихла, он поднял меня и усадил к себе на колени. Я чувствовала его возбуждение – твердое, горячее, прижатое к моему бедру. Его пальцы, все еще влажные от меня, гладили мою спину, плечи, шею. – Ты готов? – спросила я хрипло. – Я был готов с того момента, как ты вошла в эту комнату. Я чуть приподнялась и направила его в себя. Медленно, мучительно, чувствуя, как он растягивает меня, заполняет до предела. Он застонал – низко, гортанно, – и его пальцы сжались на моих бедрах. – Черт, Вики, – выдохнул он. – Ты такая узкая. Такая горячая. Ты... – Заткнись, – приказала я. Я двигалась сверху, пытаясь задавать ритм – медленный, дразнящий. Мои бедра качались, и я чувствовала, как он наполняет меня с каждым движением – глубоко, до самого предела, так, что дыхание перехватывало. Его руки лежали на моей талии, но он не направлял меня – просто держал, позволяя мне вести. Его пальцы то сжимались, то расслаблялись, и я чувствовала, как подушечки его пальцев вдавливаются в мою кожу. Это было приятно. Контролировать. Чувствовать, как он подо мной – твердый, горячий, готовый, – но сдерживающийся. Люцифер Аллен, который никогда ничего не сдерживал, сейчас позволял мне быть главной. Это опьяняло. Я смотрела на него сверху вниз. Его темные волосы разметались по подушке, несколько прядей прилипли ко лбу – он вспотел, и это делало его еще более... опасным. Более реальным. Его глаза – темные, с красноватыми искрами – смотрели на меня с такой интенсивностью, что я чувствовала этот взгляд кожей. Татуировки на его груди – замысловатые черные узоры, которые я рассматривала уже тысячу раз, – двигались при каждом его вдохе. Он был похож на дьявола. На самого прекрасного, самого желанного дьявола, которого когда-либо создавала природа. Я наклонилась и поцеловала его – глубоко, влажно, кусая его нижнюю губу. Мои зубы прихватили ее, потянули, и он застонал в мой рот. Его пальцы на моей талии сжались сильнее – достаточно, чтобы на коже остались следы. Я ускорила темп – чуть-чуть, – и почувствовала, как его бедра дернулись мне навстречу. Он хотел больше. Всегда хотел больше. Но сейчас он ждал. Позволял мне вести. – Тебе нравится быть снизу? – прошептала я, отрываясь от его губ. Мои пальцы скользнули по его груди, по татуировкам, чувствуя, как перекатываются мышцы под кожей. – Мне нравится быть в тебе, – ответил он. Его голос был низким, хриплым, и каждое слово отдавалось вибрацией где-то внутри меня. – Остальное неважно. – Лжец. Тебе нравится контролировать. Ты всегда контролируешь. Всегда. Даже сейчас ты контролируешь, хотя притворяешься, что это я веду. – Мне нравится, когда ты думаешь, что контролируешь, – его губы изогнулись в ухмылке – той самой, от которой у меня всегда подкашивались колени. – Это забавно. Ты такая гордая. Такая уверенная. А потом я перехватываю инициативу – и ты таешь. – Я не таю. – Таешь. Прямо сейчас. Я чувствую. Твоя киска сжимается вокруг меня каждый раз, когда я говорю. Тебе нравится, когда я беру верх. Нравится, когда я показываю тебе, кто здесь главный. Я застонала – от его слов, от его голоса, от того, как он смотрел на меня. И в следующую секунду он перехватил инициативу. Его руки схватили меня за ягодицы – сильно, собственнически, – и он начал насаживать меня на себя с такой скоростью, что у меня перехватило дыхание. Я вскрикнула, хватаясь за его плечи. Мои ногти впились в его кожу, оставляя полумесяцы на татуировках. Он рычал – низко, утробно, – и каждый толчок отдавался во мне вспышкой удовольствия. Кровать скрипела под нами, и этот звук смешивался с нашими стонами, с влажными шлепками кожи о кожу, с прерывистым дыханием. – Черт... – выдохнула я. – Ты... Он притянул меня ближе, впиваясь губами в мою шею. Его зубы прикусили кожу – не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала. Острая вспышка ощущений пронзила меня, и я вскрикнула. Затем он зализал место укуса – медленно, влажно, – и этот контраст заставил меня задрожать всем телом. Его язык скользнул ниже – к ключице, оставляя влажный след. Он целовал каждый сантиметр моей кожи, как будто у него была вечность. Как будто я была единственным, что имело значение. Его губы добрались до моей груди, и он взял сосок в рот. Я застонала – громко, не сдерживаясь. Его язык кружил вокруг соска, делая его твердым, а затем он начал посасывать его – в такт своим движениям внутри меня. Ритм был идеальным, синхронным, и я чувствовала, как удовольствие нарастает с каждой секундой. – Люцифер... – Его имя срывалось с моих губ снова и снова. – Люцифер, пожалуйста... пожалуйста, не останавливайся. Я хочу... я хочу тебя. Всего. Полностью. – Ты меня получаешь, – он снова вошел – глубоко, до самого конца, – и я вскрикнула. – Получаешь меня, Вики. Каждую часть. Даже те, которые тебе не нравятся. Даже те, которые я сам ненавижу. Он ускорил темп. Его пальцы впились в мои бедра, и я знала – там останутся синяки. Мне было плевать. Я хотела их. Хотела носить его метки. Хотела быть его – полностью, без остатка. Мои бедра двигались в унисон с его толчками, и я чувствовала, как напряжение внутри нарастает – тугое, горячее, неизбежное. – Я люблю тебя, – сказал он. Мир замер. Я посмотрела на него – на его лицо, искаженное страстью, на его глаза, горящие красноватым огнем, на его губы, с которых только что сорвались эти слова. Он сказал это. Впервые. Не в гневе, не в отчаянии, не в попытке что-то доказать. Просто сказал. Как будто это была самая естественная вещь в мире. – Что? – прошептала я. Мои бедра перестали двигаться. – Я люблю тебя, Вики Уокер, – он смотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде было что-то, чего я никогда не видела раньше. Уязвимость. Настоящая, неприкрытая. –Я пытался не любить. Пытался убедить себя, что это просто игра. Просто план моего отца. Но это не игра. Это самое настоящее, что было в моей жизни. И я не могу больше притворяться, что это не так. Я смотрела на него. На этого мужчину, который бесил меня три года. Который выводил из себя каждую пятницу. Который спас меня от Ости, который нес меня через весь кампус на своем плече, который только что признался мне в любви – впервые, – и сделал это так, как делал все в своей жизни: страстно, честно, без притворства. – Я... – Мой голос дрогнул. – Я тоже тебя люблю. Черт возьми, Люцифер. Я люблю тебя. Я ненавижу себя за это, но я люблю тебя. Ты – лучшее, что случилось со мной в этой проклятой академии Он поцеловал меня. Глубоко, жадно, отчаянно. Его руки обхватили мою спину, прижимая меня к себе так близко, как только возможно. Мы все еще были соединены, и я чувствовала, как он пульсирует внутри меня. А затем он начал двигаться снова – на этот раз медленнее, но глубже, – и каждый толчок был как признание. Как обещание. И мы кончили вместе. Я почувствовала, как он изливается в меня – горячий, пульсирующий, – и это стало последней каплей. Оргазм накрыл меня – сильный, ослепительный, – и я закричала его имя. Люцифер застонал в ответ, и наши тела дрожали вместе, и мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Мы рухнули на кровать, все еще переплетенные. Я лежала на нем, прижавшись щекой к его груди, и слушала, как его сердце постепенно замедляется – от бешеного галопа к спокойному, ровному ритму. Его пальцы лениво гладили мою спину, вырисовывая невидимые узоры. Мои ноги все еще дрожали. Я чувствовала себя опустошенной и наполненной одновременно. Это не имело смысла. Но с ним многое не имело смысла – и в то же время имело самый глубокий смысл из всего, что я знала. Он лежал на спине, а я устроилась у него под боком, положив голову ему на плечо. Его рука обнимала меня, прижимая ближе, и я чувствовала его дыхание – медленное, глубокое, успокаивающее. Мои пальцы лениво чертили круги на его груди, обводя татуировки – каждую линию, каждый завиток. Я знала их все. Я могла бы нарисовать их по памяти. Его кожа была теплой, чуть влажной, и пахла им – чем-то древесным, с ноткой табака и еще чего-то, что я не могла назвать. Чем-то, что было просто Люцифером. Его пальцы все еще гладили мою спину – медленно, ритмично, как будто он успокаивал дикого зверя. И, возможно, так и было. Я была диким зверем. Я была злой, гордой, независимой. Но с ним я позволяла себе быть... просто Вики. – Мы справимся, – сказал он. – Со всем. С академией. С маньяком. С моим отцом. Мы справимся. Телефон зазвонил. Я вздохнула, не открывая глаз. – Не отвечай. – Это отец. – Он потянулся к тумбочке. Я приподнялась на локте, наблюдая за ним. Он посмотрел на экран, и его лицо изменилось. Ушла расслабленность. Ушла усмешка. Осталось только напряжение. Я молча кивнула. Он ответил на звонок. – Да. – Его голос был ровным, но я видела, как сжимается его челюсть. Он слушал. Долго. Слишком долго. Его лицо становилось все мрачнее и мрачнее – брови сдвинулись, губы сжались в тонкую линию, на скулах заходили желваки. Я никогда не видела его таким напряженным во время разговора с отцом. Обычно он был холоден, саркастичен, иногда зол. Но сейчас он выглядел так, будто ему сообщили что-то, чего он не ожидал. Что-то, что ломало все. Он положил трубку. Не бросил – просто положил, очень медленно, очень осторожно, как будто телефон был гранатой, которая могла взорваться в любой момент. Я ждала. – Мой отец, – сказал он, и его голос звучал странно. Глухо. Безжизненно. – Женится на твоей матери. Он женится на Ребекке. Видимо, они снова сошлись. Или он убедил ее. Или она согласилась ради помощи с академией. Я не знаю. Но он сказал... – Что он сказал? – Он сказал: «Больше можешь не бегать за Вики. Точнее сказать, я запрещаю за ней бегать. Вы ведь станете братом и сестрой». Я смотрела на него. Он смотрел на меня. В комнате повисла тишина – тяжелая, оглушительная. А потом я сделала единственное, что могла сделать в этой ситуации. Я рассмеялась. Это был не веселый смех – это был истерический, почти безумный смех человека, который только что узнал, что вселенная решила пошутить над ним самым извращенным способом. – Братом и сестрой? – выдавила я сквозь смех. – Мы станем братом и сестрой? После того, что мы только что делали? После того, как мы только что признались друг другу в любви? Мы станем братом и сестрой?! – Технически – сводными. – Его голос был мрачным. – Но да. – Твой отец и моя мать. Маршалл Аллен и Ребекка Уокер. Поженятся. А мы станем... – Я снова засмеялась. – Это какой-то фарс. Это не может быть правдой. – Это правда, – Люцифер провел рукой по волосам. – И я не знаю, что с этим делать. Я думал, что он просто использует меня. Что он хочет контролировать твою мать через нас. Но это... это новый уровень. Он не просто хочет контроля. Он хочет все. – Он не получит, – сказала я, и мой смех оборвался так же резко, как и начался. – Ни тебя. Ни меня. Ни мою мать. Ничего. Я не позволю какому-то манипулятору решать, с кем мне быть. Даже если этот манипулятор – твой отец. Мне плевать. – Мне тоже плевать, – Люци посмотрел на меня, и в его глазах горел тот самый огонь. – Мы только что признались друг другу в любви. Мы прошли через ад. Мы пережили маньяка, расследование, догонялки в лесу. И мы переживем это тоже. Вместе. Я смотрела на него – на этого мужчину, который только что признался мне в любви, который только что узнал, что его отец женится на моей матери, который все еще лежал обнаженным в постели со мной и говорил, что плевать. На все. На всех. Кроме нас. Люцифер притянул меня к себе и поцеловал в лоб. Я прижалась к нему и закрыла глаза. Мы лежали в тишине, просто обнимаясь, просто дыша. За окнами темнело. Где-то там, снаружи, рушился мир. Мой отец отдалялся от меня все больше. Моя мать выходила замуж за человека, которого я презирала. Академия закрывалась. Маньяк все еще был на свободе. Но здесь, в этой комнате, в этих объятиях, все было правильно. Потому что мы были вместе. И этого было достаточно.