Глава 18

POV Лэйн

Тишина. Наконец-то. В комнате 217 никого не было. Агата и Эзра собирали вещи – завтра они уезжали в Чикаго, к родителям, и я слышала через стену ее звонкий смех, когда он, кажется, неудачно пошутил про ее мамину утку. Вики с Люцифером исчезли сразу после обеда – он держал ее за руку, и она не сопротивлялась, что само по себе говорило о многом. Одри уже несколько часов сидела у Давида в кабинете – она почти не возвращалась в комнату после той ночи в лесу, и я не винила ее. Если бы мне нужно было где-то прятаться от мира, я бы тоже выбрала место, где темно, тепло и есть кто-то, кто не задает лишних вопросов. Ноа забегал на минуту – забрать свой внешний жесткий диск, тот самый, из-за которого все началось. Выглядел он почти нормально, если не считать того, как его пальцы дрожали, когда он брал ноутбук. Колпак с помпоном он больше не надевал. – Ты как? – спросила я, когда он уже был в дверях. – В полном порядке, – ответил он с той интонацией, которой люди прикрываются, когда совсем не в порядке. – У меня теперь есть крутая история для внуков. «А вот ваш дед однажды был привязан к дереву в новогоднюю ночь...» – Колпак был очень милым, – сказала я. – Это была шапка, – ответил он и вышел. Теперь я сидела одна. Ноутбук стоял на коленях, экран светился в полумраке комнаты – я специально не зажигала верхний свет, только гирлянду, которую Агата повесила еще в начале семестра. Она все еще горела, теплая, золотистая, почти уютная. Почти. Я смотрела на страницу с вакансиями в Анкоридже и чувствовала, как голова пустеет. Администратор в стоматологическую клинику. Продавец-консультант в магазин электроники. Официант в кофейню. Ничего, что требовало бы знания криптографии. Ничего, что заставляло бы меня чувствовать себя полезной. Просто работа. Просто деньги. Просто способ не умереть с голоду, пока академия закрыта, пока все это не закончится, пока я не пойму, что делать дальше. Мы договорились все вместе переехать в особняк Люцифера – туда, где будет тепло, где будут комнаты, где будет еда и где никто не будет задавать вопросов о том, почему пятеро студентов решили жить под одной крышей в разгар охоты на маньяка. Но особняк – это не работа. Это не деньги. Это не способ оплатить билеты, если что-то пойдет не так. Стипендия была привязана к учебе. А учеба теперь – неопределенность. Деньги, которые я копила годами, лежали на счете, но их хватило бы на пару месяцев, не больше. Мать, конечно, не собиралась меня поддерживать – даже если бы я попросила, даже если бы она была трезвой достаточно, чтобы понять, о чем я говорю. А она не была. Никогда не была. Я вздохнула, откинулась на спинку стула и закрыла ноутбук. Тишина стала громче. За окном темнело – снегопад, который шел последние несколько дней, наконец закончился, и теперь двор был засыпан белым, чистым, почти неправдоподобным покрывалом. Снег искрился в свете фонарей, и если бы я не знала, что под этим снегом скрываются следы крови, грязи и страха, я бы, наверное, сказала, что это красиво. Завтра мы уезжали. Все. Окончательно. Вещи уже были собраны – чемодан стоял у кровати, маленький, почти пустой, потому что у меня никогда не было много вещей. Серое пальто висело на плечиках, ботинки стояли у двери, пара книг по криптографии – на столе, завернутая в плед, чтобы не повредить углы при перевозке. Я старалась не думать о том, что через двадцать четыре часа этого места больше не будет в моей жизни. Что коридоры, по которым я научилась ходить с закрытыми глазами, аудитории, где я сидела на задних рядах, библиотека, где пахло старыми страницами и тишиной – все это останется здесь, без меня. Как воспоминание. Как сон. Как кошмар, из которого наконец-то можно проснуться. От этой мысли дышать становилось легче. Но до конца – не до конца. Потому что Манекенщик не был дураком. Я знала это. Он знал, что академию закроют. Знал это с самого начала, наверное – когда убил Чейза, когда оставил его тело у озера, когда начал играть с нами в свои игры. Знал, что рано или поздно Ребекка Уокер будет вынуждена принять это решение. Знал, что студенты разъедутся, кампус опустеет, охрана ослабнет. И он, должно быть, уже строил планы. Готовил следующий шаг. Вопрос был только в том, куда он направит удар. На нас? На кого-то из нас? На всех сразу? Я сжала пальцами край закрытого ноутбука, чувствуя, как пластик холодит кожу. Моя лодыжка все еще болела – шов заживал, но при каждом шаге я чувствовала тупую, ноющую боль, напоминавшую о той ночи. О том, как я упала. О том, как кровь заливала снег. О том, как Каин нес меня через лес, и его дыхание было горячим на моей щеке, а пальцы сжимали мое бедро с такой силой, что я чувствовала каждый палец, каждую костяшку, каждую татуировку, вдавленную в мою кожу. Мне нужно было идти к нему. Это было не желание – это была необходимость, такая же базовая, как потребность дышать или спать. Завтра мы уедем в особняк Люцифера, и он будет рядом, но сейчас – сейчас мне нужно было чувствовать его. Убедиться, что он здесь. Что он цел. Что та тьма, которую он носит в себе, не поглотила его целиком. Я встала, надела пальто, застегнула пуговицы. Ботинки – тщательно, стараясь не тревожить больную лодыжку. Шарф – небрежно, накинула на плечи. Волосы остались распущенными – они падали на лицо, и я не стала их убирать, потому что на улице холодно, а в чужом тепле есть что-то успокаивающее, даже если это тепло – всего лишь прядь волос, коснувшаяся щеки. Я вышла из комнаты. Коридор встретил меня тишиной – глухой, тяжелой, почти осязаемой. Студенты уже разъехались – те, кто успел. Остальные сидели по комнатам, собирая чемоданы, прощаясь, переписываясь с родными. Я никого не встретила на лестнице. Никого – в холле. Только охранник у входа, который даже не посмотрел в мою сторону, когда я проходила мимо. Ему было все равно. Ему всегда было все равно. На улице воздух был таким холодным, что первые вдохи обожгли легкие. Я поежилась, поправила шарф, вдохнула глубже – запах снега, хвои и чего-то еще, чего я не могла назвать. Запах зимы. Запах конца. Запах свободы, которая была так близко, что я почти могла дотронуться до нее. Снег хрустел под ногами. Лодыжка ныла, но я старалась не хромать – привычка, выработанная годами, когда нельзя было показывать слабость. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Мать ненавидела, когда я хромала. Она говорила, что это выглядит жалко. Что я выгляжу жалко. Как нашкодившая собака, которую пнули и теперь она скулит, поджав хвост. Я перестала скулить давно. Я шла через двор, между сугробами, которые за ночь выросли до пояса. Фонари горели через один, создавая причудливую игру теней – черные силуэты моих шагов вытягивались, сокращались, исчезали, чтобы появиться снова. Где-то вдалеке хлопнула дверь – кто-то вышел покурить, и я услышала обрывок разговора, смех, который не был веселым. Смех отчаяния. Смех тех, кто остался. Мужское общежитие возвышалось передо мной темной громадой. Окна горели не везде – только несколько комнат на третьем этаже, только те, кто еще не уехал, кто, как и я, откладывал прощание до последнего. Я подошла к двери и уже протянула руку, чтобы толкнуть ее, когда заметила движение. Сбоку. У стены, в тени, где фонарь не доставал. Человек. Он стоял, прислонившись к кирпичной кладке, и в тусклом свете я сначала подумала – Каин. Те же белые волосы. Тот же высокий рост. Та же бледная кожа, которая в полумраке казалась почти светящейся. Но я ошиблась. Это был не Каин. Это был Авель. Его губы изогнулись в улыбке – медленной, почти ленивой, но в ней не было тепла. Ничего общего с Каином, чьи улыбки всегда были либо холодными, либо насмешливыми, либо – в редкие минуты – почти нежными. Улыбка Авеля была другой. Она была пустой. Как маска, которую надевают, чтобы скрыть отсутствие лица. – Лэйн, – произнес он, и его голос прозвучал в тишине слишком громко. Слишком отчетливо. Как будто он хотел, чтобы я слышала каждую интонацию, каждый модуляцию, каждый – мать его – слог. – А я тебя ждал. Я замерла. Внутри все сжалось – не от страха, нет. Я не боялась его. Бояться его было бы слишком просто. Слишком предсказуемо. Внутри сжалось что-то другое – что-то, что я не могла назвать, но что знало: этот человек – опасность. Не та опасность, которая бьет в лицо и кричит о себе. Та, что подкрадывается сзади и шепчет на ухо, пока ты не понимаешь, что уже слишком поздно. – Что тебе нужно? – мой голос прозвучал ровно. Холодно. Именно так, как я хотела. – Мне? – он приподнял бровь, и его улыбка стала шире. – Ничего. Я просто гулял. Дышал воздухом. Прощался с местами, к которым успел привыкнуть. Академию закрывают, знаешь? Грустно. Я только устроился. – Мне плевать. – Знаю, – он кивнул, как будто я сказала что-то очевидное. Как будто он ожидал этого и даже был рад. – Тебе вообще на многое плевать, Лэйн Миллер. Это одна из тех вещей, которые я в тебе уважаю. Ты не притворяешься. Не играешь. Ты просто... существуешь. Как камень. Как лед. Как та пустота, которую Каин носит внутри себя. При упоминании Каина мое лицо не дрогнуло. Я не позволила ему увидеть, как это имя отзывается во мне – ударом, вспышкой, дрожью, которую я подавляла годами и которая все равно прорывалась каждый раз, когда я слышала его голос, видела его фигуру, чувствовала его запах на своей коже. – Мое существование тебя не касается, – сказала я. – О, касается, – Авель отклеился от стены и сделал шаг ко мне. Один. Не больше. Но этого было достаточно, чтобы я почувствовала его запах – сладковатый, приторный, как от старых церковных свечей. Ладан. – Все, что касается Каина, касается и меня. Мы же братья. Одна кровь. Одна семья. Одно проклятие. – Твое проклятие – ты сам. Он засмеялся. Тихо, почти беззвучно, но этот смех был хуже крика. Он был – неправильным. Как будто кто-то сломал звук, и теперь он воспроизводился с искажениями. – Возможно, – согласился он. – Но ты не ответила на мой вопрос. Что ты делаешь с моим братом, Лэйн? Что ты с ним сделала? Он был таким... послушным. Таким управляемым. Он делал то, что я говорил. Молился, когда я велел. Страдал, когда я хотел. А теперь он смотрит на тебя, и в его глазах – жизнь. Жизнь, Лэйн. Ты представляешь? В нем, в этой пустой, сломанной оболочке, появилась жизнь. Это отвратительно. – Ты не имеешь права говорить о нем так. – Не имею права? – он прищурился. – Я – его старший брат. Я растил его, когда мать не могла смотреть на него. Защищал, когда отец хотел вышвырнуть его на улицу. Я – единственный, кто оставался с ним, когда весь мир отвернулся. Я имею право. Я имею все права. – Ты ненавидишь его, – сказала я. – Всегда ненавидел. С того самого момента, как он родился. Ты винишь его в том, что сломалась ваша семья, мать перестала улыбаться, а отец ушел. Ты винишь его в том, в чем он не виноват. Авель замер. На секунду – на одну долгую, растянутую секунду – его лицо стало... пустым. Не злым. Не радостным. Просто пустым. Как у куклы, у которой вынули глаза. – Он – напоминание, – сказал он наконец. – О том, что с нами сделали. О том, что мы потеряли. Каждый раз, когда я смотрю на него, я вижу лицо того человека. Того, кто изнасиловал нашу мать. Того, кто разрушил нашу жизнь. И я не могу... не могу смотреть на него и не чувствовать эту ненависть. – Это не его вина. – Я знаю, – он кивнул. – Знаю. Знал это всегда. Но знание не отменяет чувств, Лэйн. Ты должна это понимать. Ты сама носишь в себе ненависть к тем, кто не заслужил ее. К своей матери. К своему отцу, который ушел. К себе – за то, что выжила, когда другие сломались. Я смотрела на него. В его глазах – голубых, прозрачных, как лед, – не было ни капли тепла. Только пустота. Или что-то, притворяющееся пустотой. – Каин не такой, как ты, – сказала я. – Он не позволил ненависти сломать себя. Он нашел другой выход. Музыку. И меня. – Тебя, – Авель повторил это слово с какой-то странной интонацией – как будто пробовал на вкус. – Да. Тебя. Ты – его слабость, Лэйн. Ты – его ахиллесова пята. И это... это делает тебя опасной. Для него. Для меня. Для всех. Ты опасна, потому что он любит тебя, – он снова сделал шаг. Теперь мы стояли так близко, что я чувствовала его дыхание на своем лице – теплое, сладковатое, отдающее ладаном и чем-то еще. Чем-то, что я не могла определить. – Каин никогда никого не любил. Никогда. А теперь он любит тебя. И ради тебя он готов на все. Даже на убийство. Даже на смерть. Даже на то, чтобы стать тем монстром, которым он всегда боялся стать. – Ты ошибаешься. – Я никогда не ошибаюсь, – он улыбнулся. Та же пустая, неправильная улыбка. – Я наблюдал за ним всю жизнь, знаю его лучше, чем он сам. И я знаю, что ты – его слабость. Его единственная слабость. И поэтому... поэтому я должен тебя предупредить о том, – он наклонился ближе, и его голос стал тише, почти шепотом, – что, если ты сделаешь ему больно – я убью тебя. Не сразу. Не быстро. Я сделаю это медленно. Так медленно, что ты будешь умолять о смерти. И я не остановлюсь. Потому что Каин – единственное, что у меня осталось. Единственное, ради чего я еще не сошел с ума полностью. Я смотрела в его глаза – пустые, холодные, бездонные – и чувствовала, что он говорил явно не то, что имел ввиду, а говорил таким тоном, словно хотел убить не ее, а Каина. Его слова были полны иронии. Внутри что-то закипало. Не страх. Не злость. Что-то другое. Что-то, чему я не могла дать названия. – Ты не тронешь его, – сказала я. – Никогда. Потому что, если ты попытаешься – я убью тебя первой. Он замер. На секунду – на одну крошечную, почти незаметную секунду – в его глазах мелькнуло что-то живое. Удивление? Восхищение? Я не знала. Не хотела знать. – Ты действительно любишь его, – произнес он, и в его голосе не было вопроса. Только утверждение. Только – понимание. – Ты любишь его так же сильно, как я ненавижу. И это... это почти прекрасно. Он протянул руку. Я не успела отшатнуться. Его пальцы коснулись моего подбородка – холодные, сухие, почти безжизненные. Он приподнял мое лицо, заставляя смотреть ему в глаза, и я почувствовала, как по коже побежали мурашки – не от страха, не от отвращения, а от чего-то более глубокого, более древнего. От понимания, что этот человек – бездонная пропасть, и, если я сделаю неверный шаг, я упаду в нее и больше никогда не выберусь. – Ты красивая, – сказал он. – Я понимаю, почему он выбрал тебя. Ты не просто красивая. Ты – опасная. Ты – такая же сломанная, как и он. Такая же темная. Вы созданы друг для друга. – Отпусти меня, – мой голос прозвучал ровно. Холодно. Именно так, как я хотела. – Не хочу, – он улыбнулся. Та же пустая, неправильная улыбка. – Ты пахнешь им. Его запах въелся в твою кожу, в твои волосы, в твою одежду. Ты даже не представляешь, как это... притягательно. Он наклонился ближе. Я попыталась отстраниться, но его пальцы сжали мой подбородок крепче – не больно, но достаточно, чтобы я поняла: он сильнее. Он всегда был сильнее. – Что ты делаешь? – спросила я, и в моем голосе впервые за этот разговор прозвучала тревога. – То, что должен был сделать давно, – ответил он. И он поцеловал меня. Его губы были холодными, сухими, и в этом поцелуе не было ни капли тепла – только собственничество, только желание, только что-то темное и липкое, что заполнило мой рот, мое горло, мои легкие. Я попыталась оттолкнуть его – ударить, закричать, сделать хоть что-то, – но его хватка была стальной. Его руки сжали мои плечи, прижимая к стене, и я почувствовала, как холод кирпича проникает сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь кости. Его язык скользнул в мой рот – влажный, горячий, отвратительный, – и я застонала. Не от удовольствия – от отвращения. От боли. От того, что не могла дышать, не могла думать, не могла ничего, кроме как чувствовать его вкус. Я царапала его лицо, его шею, его руки – где угодно, лишь бы он отпустил. Он не отпускал. Его губы давили на мои, его язык исследовал каждый уголок моего рта, и я чувствовала, как внутри меня рушится что-то – не стена, не маска, а сама я. Моя способность контролировать. Моя способность не чувствовать. Моя способность быть сильной. Я была слабой. Напуганной. Той самой маленькой девочкой, которая пряталась в ванной, когда пьяные мужики матери приходили в дом, которая замирала, когда слышала шаги в коридоре, которая молилась – да, молилась, хотя никогда не верила в Бога, – чтобы они прошли мимо, чтобы не заметили, чтобы не тронули. А потом – резко, неожиданно, как удар молнии – его хватка ослабла. Я открыла глаза. Авель отлетел от меня – буквально отлетел, как тряпичная кукла, которую дернули за ниточки. Он рухнул в сугроб, взметнув снежную пыль, и я увидела Каина. Он стоял над братом, и его лицо было искажено яростью – не той холодной, расчетливой яростью, которую я видела, когда он избивал Малека. Нет. Эта была другой. Горячей. Слепой. Животной. Его кулаки были сжаты, плечи напряжены, дыхание вырывалось из легких белыми облаками пара в морозном воздухе. Он выглядел как хищник, который только что увидел, как кто-то посмел тронуть его добычу. – Тронь ее еще раз, – произнес он, и его голос был низким, хриплым, почти неузнаваемым, – и я убью тебя. Прямо здесь. Прямо сейчас. Не дожидаясь завтра. Не дожидаясь полиции. Не дожидаясь ничего. Авель смотрел на него снизу вверх, сидя в снегу, и на его губах играла та же пустая, неправильная улыбка. Даже сейчас. Даже когда его отшвырнули, как нашкодившего щенка, он улыбался. – Привет, братец, – сказал он. – А я тебя ищу. Каин замахнулся. Удар пришелся в челюсть – хруст, который я услышала, был таким громким, что, наверное, разнесся по всему двору. Авель откинулся назад, снег под ним окрасился в красный – кровь из разбитой губы, из носа, из рассеченной скулы. Но он не перестал улыбаться. Даже когда Каин ударил снова. И снова. И снова. Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела. Смотрела, как Каин избивает своего брата, как кровь заливает белый снег, как Авель пытается закрыться, но его руки бессильно скользят по рукам Каина. Должна была остановить его. Я знала это. Знала, что, если Каин продолжит, он убьет Авеля. И тогда – тогда его посадят. Или он сам сойдет с ума. Или что-то еще, что будет хуже, чем смерть. Но я не могла пошевелиться. Не могла произнести ни слова. Потому что внутри меня – глубоко, там, где прятались все мои темные, невысказанные, запретные мысли – шевелилось что-то. Что-то, что было довольно. Что-то, что хотело видеть Авеля мертвым. Что-то, что ненавидело его так же сильно, как он ненавидел Каина. Каин нанес еще один удар – и Авель перестал сопротивляться. Просто лежал в снегу, глядя в небо, и улыбался. Кровь текла по его лицу, капала на белую ткань рубашки, на снег, на руки Каина. А он улыбался. – Убей меня, – прошептал он. – Давай. Убей. Я давно этого жду. Каин замер. Его кулак все еще был занесен для удара, но он не опустил его. Стоял, тяжело дыша, смотрел на брата, и в его глазах – в этих голубых, ледяных, прекрасных глазах – было что-то, чего я никогда не видела. Не ненависть. Не ярость. Что-то другое. Что-то, похожее на... боль. – Ты не заслуживаешь быстрой смерти, – сказал он наконец. – Ты заслуживаешь того, чтобы жить. Жить с тем, что ты сделал, кем ты стал. Жить с тем, что ты – ничто. Он выпрямился, и его руки дрожали – не от холода, от ярости, которую он пытался сдержать. Снег заскрипел под его ботинками, когда он сделал шаг назад, и я увидела, как его пальцы сжимаются и разжимаются, как будто он с трудом удерживает себя от того, чтобы не нанести еще один удар. Авель лежал в снегу, не двигаясь. Его улыбка медленно сползала с лица, обнажая под ней что-то другое. Что-то, что я не могла разобрать. Обиду? Отчаяние? Пустоту? – Ты пожалеешь об этом, – сказал он. – Ты всегда жалеешь. Каин не ответил. Вместо этого он развернулся и подошел ко мне. Я видела его лицо – искаженное яростью, которую он не мог скрыть. Его глаза горели тем самым огнем, который я видела всего несколько раз, и каждый раз он заставлял мое сердце биться быстрее. Не от страха – от чего-то другого. От того, что этот огонь был направлен на защиту меня. На защиту того, что он считал своим. Он не сказал ни слова. Просто наклонился, подхватил меня на руки – легко, как будто я ничего не весила, – и прижал к себе. Мои ноги повисли в воздухе, руки сами собой обхватили его шею, и я почувствовала, как его тело вибрирует от сдерживаемой ярости. Его мышцы были напряжены, дыхание – тяжелым, прерывистым. – Каин... – начала я. – Молчи, – оборвал он. Его голос был низким, хриплым, и в нем не было ни капли той холодной насмешки, к которой я привыкла. Только – сталь. Только – приказ. – Больше ты без меня ходить не будешь. Если понадобится – я прикую тебя к себе наручниками. Он не выпустил меня из рук. Даже когда мы вошли в мужское общежитие – даже когда дверь захлопнулась за нами, отрезая холодный воздух и снег, – он продолжал держать меня. Мои ноги повисли в воздухе, руки обхватили его шею, и я чувствовала, как его тело вибрирует от сдерживаемой ярости. Его мышцы были напряжены, дыхание – тяжелым, прерывистым, и каждый шаг, который он делал по лестнице, отдавался глухим эхом в пустом коридоре. Мимо охранника, который даже не поднял головы. Мимо тусклых ламп, отбрасывающих желтые круги на каменный пол. Мимо запаха старого дерева и дешевого освежителя воздуха – запаха, который стал почти родным за эти месяцы. Запаха мужского общежития. Запаха его этажа. Запаха его комнаты. Каин толкнул дверь плечом – она открылась с глухим стуком, и мы оказались внутри. Здесь было темно, только свечи на столе догорали, отбрасывая дрожащие тени на стены, на книги, на рояль, на кровать, застеленную темным покрывалом. Пахло воском, старыми страницами и чем-то еще – чем-то, что было просто Каином. Древесным, горьковатым, с ноткой мороза. Он поставил меня на ноги. И я сразу потянулась к нему. Не думая. Не планируя. Не взвешивая последствия, как делала всегда, прежде чем что-то сделать. Я просто потянулась – вверх, на носочки, обхватывая его шею руками, прижимаясь всем телом, вжимаясь в него так, будто хотела стать частью его, раствориться в нем, исчезнуть. Мои губы нашли его – и я забыла, как дышать. Вкус Авеля все еще был на моей коже – сладковатый, приторный, отвратительный. Он въелся в мои губы, в мой язык, в мое горло, и я чувствовала его даже сейчас, даже когда Каин был так близко, что я почти задыхалась от его запаха. Мне нужно было избавиться от этого вкуса. Стереть его. Заменить чем-то другим. Чем-то, что принадлежало Каину. Он ответил на поцелуй мгновенно – жадно, почти грубо, как будто ждал этого с той самой секунды, как увидел меня. Его руки, все еще в крови его брата, сжали мою талию с такой силой, что я пискнула – но это был не писк боли, нет. Это был звук облегчения. Звук того, что я наконец-то могла дышать. Он целовал меня так, как будто хотел выжечь из моего рта все, что не было им. Его язык ворвался внутрь – горячий, властный, требовательный, – и я отвечала тем же, забывая о том, что мы в его комнате, забывая о том, что за дверью есть кто-то еще, забывая о том, что у меня есть имя, прошлое, будущее. Оставался только он. Только его вкус – горьковатый, с нотками крови и чего-то еще, чего я не могла назвать, но что было просто Каином. Его пальцы запутались в моих волосах. Он сжал пряди – сильно, почти до боли, – и дернул мою голову назад, заставляя смотреть на него сверху вниз. Он был очень высоким – даже когда я стояла на носочках, он нависал надо мной, как стена, как крепость, как что-то, что я не могла обхватить взглядом, не могла объять, не могла понять до конца. Он оторвался от моих губ. Его дыхание было тяжелым, прерывистым. В его глазах – голубых, ледяных, прекрасных – горел тот самый огонь, который я видела всего несколько раз. Огонь желания, смешанный с яростью. Огонь, который он с трудом сдерживал, и я чувствовала это по тому, как его пальцы дрожали в моих волосах, как его грудь вздымалась под моими ладонями. – Ты не представляешь, – прошептал он, и его голос был низким, хриплым, почти неузнаваемым, – как я хочу забыть то, что видел. Его губы на твоих. Его руки на твоем лице. Я хочу выжечь это из своей памяти. Из твоей тоже. Он наклонился и поцеловал мою шею. Быстро. Хаотично. Жадно. Его губы скользили по моей коже – от ключицы к уху, от уха к плечу, – и он покусывал меня, оставляя следы, которые будут гореть еще несколько дней. Легкие укусы сменялись влажными, горячими поцелуями, и я чувствовала, как по телу разливается жар – не тот медленный, тягучий, к которому я привыкла за эти месяцы, а быстрый, почти болезненный, требующий немедленного выхода. – Каин... – выдохнула я. И это было ошибкой. Потому что мой голос – этот тихий, сдавленный, почти стонущий звук – заставил его зарычать. Низко. Утробно. Как зверь, который слишком долго сдерживался и наконец почувствовал слабину. Его пальцы в моих волосах сжались сильнее – так сильно, что у меня на глазах выступили слезы. Он оторвался от моей шеи, посмотрел на меня сверху вниз, и в его глазах было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. – Не издавай такие звуки, – прорычал он. – Не сейчас. Не когда я зол. Ты хоть представляешь, что ты со мной делаешь? Ты хоть представляешь, как трудно мне сдерживаться, когда ты смотришь на меня так? Когда ты дышишь так? Когда ты шепчешь мое имя, будто я – единственное, что имеет значение? – Именно этого я и хочу, – прошептала я, глядя на него снизу вверх. В его глаза. В его лицо – искаженное желанием, смешанным с яростью. В его губы – припухшие от моих поцелуев, все еще влажные. – Я хочу, чтобы ты перестал сдерживаться. Он замер. На секунду. На две. А потом прижал меня к себе – резко, собственнически, вжимая в свое тело так, что я почувствовала каждую мышцу, каждую косточку, каждую татуировку, вдавленную в его кожу. И я почувствовала его – твердого, горячего, пульсирующего сквозь ткань джинсов. Он был огромным. Я всегда знала это – чувствовала его через одежду, когда мы целовались, когда он прижимался ко мне, когда его руки блуждали по моему телу. Но сейчас – сейчас он прижимался ко мне так плотно, что я не могла не осознавать, насколько он большой. Мы никогда не заходили так далеко. Часто доставляли друг другу удовольствие – его пальцы, мой рот, мои руки, его язык. Все, кроме этого. Он ждал. Я знала, что он ждал. Знала, что он хотел, чтобы я сама попросила – не потому что он был слабым или неуверенным, а потому что он уважал меня. Потому что он знал, что я никогда ни с кем не была. Потому что он хотел, чтобы это было мое решение – не его напор, не его желание, а мое. И сейчас, глядя на него, чувствуя его дрожь, его напряжение, его контроль, который трещал по швам, я поняла, что хочу. Наконец. Не потому что он заставил меня. Не потому что я была должна. А потому что я хотела его. Всего. Без остатка. Он снова поцеловал меня. Жестко. Глубоко. Пожирая мой рот, как будто хотел выпить меня до дна. Его язык проникал внутрь, исследовал, требовал, и я отвечала тем же – забывая о том, что у меня есть прошлое, забывая о том, что у меня есть страхи, забывая о том, что у меня есть имя. Оставался только он. И в этот момент – в самую неподходящую секунду, когда его руки уже скользнули под мой свитер, а его губы спустились к моей ключице – в кармане моего пальто завибрировал телефон. Мы проигнорировали. Он оторвался от моей шеи ровно настолько, чтобы снова найти мои губы, и я почувствовала, как его язык скользит по моим, влажный, горячий, требовательный. Его пальцы сжали мою талию, притягивая еще ближе, и я забыла, где нахожусь. Забыла, кто я. Забыла, что у меня вообще есть телефон. Вибрация повторилась. Настойчивее. Громче. Каин замер. Его губы все еще касались моих, его дыхание смешивалось с моим, но я чувствовала, как напряжение возвращается – не то, что было между нами, а другое. Раздражение. Ярость, которую он пытался сдержать. – Только попробуй взять трубку, – прорычал он, и его голос был низким, вибрирующим, опасным. – Я не готов сейчас останавливаться. Я не готов. Ты слышишь меня? – Я... – начала я, но он не дал мне договорить. Он снова прильнул к моим губам – жестко, властно, заставляя забыть о телефоне, о мире, о всем, что было за пределами этой комнаты. Его язык исследовал мой рот, его пальцы сжимали мои бедра, и я чувствовала, как его эрекция пульсирует сквозь ткань джинсов, прижатая к моему животу. Я почти забыла о звонке. Почти. Стук в дверь разорвал тишину, как выстрел. Громкий. Настойчивый. Не терпящий возражений. Каин замер. Его лоб прижался к моему, его дыхание было тяжелым, прерывистым, и я чувствовала, как его пальцы дрожат – от ярости, от желания, от того, что его снова прервали. – Кто бы это ни был, – прошептал он, и в его голосе было обещание, – я прикончу его. Медленно. С особой жестокостью. Он отпустил меня – неохотно, с явным усилием – и подошел к двери. Его рука легла на ручку. На секунду мне показалось, что он просто запрет ее изнутри, чтобы никто не мог войти. Но вместо этого он резко дернул дверь на себя. На пороге стоял Люцифер. Он прислонился к косяку, засунув руки в карманы, и на его губах играла та самая наглая ухмылка, от которой хотелось то ли засмеяться, то ли ударить. – Слава Господу, – сказал он, оглядывая нас с ног до головы. – Вы не голые. Судя по звукам, которые доносились из-за двери, я думал, здесь определенно происходит что-то нерелигиозное. – Тогда какого черта ты пришел? – голос Каина прозвучал низко, хрипло, все еще полный ярости. – Вики собрала всех, – Люцифер пожал плечами, его ухмылка стала шире. – В моей комнате. Нужно обсудить, что мы завтра расскажем полиции. Завтра мы уезжаем, и она хочет, чтобы у нас был единый план. Чтобы нас не обвинили в самодеятельности и не заставили отдуваться за все, пока маньяк гуляет на свободе. – Полиция? – я приподняла бровь. – Мы же обсуждали это в библиотеке. Мы уже решили, что нужно всё рассказать. Что мы знаем. – Именно, – Люцифер кивнул. – Но «всё» – это расплывчатое понятие. Вики хочет, чтобы мы обсудили детали. Что именно мы скажем, а что – нет. И как сделать так, чтобы к нам было меньше вопросов. И претензий. И, Бэйл, я не буду спрашивать, откуда у тебя на руках кровь. Снова. Но ради всего святого, смой её, иначе у Вики вопросов будет больше, чем тем для обсуждения наших показаний. Каин стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Люцифера с выражением, которое обещало скорую и мучительную смерть. Его челюсть была сжата, желваки ходили под кожей, пальцы сжимали собственные предплечья с такой силой, что костяшки побелели. Он был в ярости. Не на меня – на ситуацию. На то, что его прервали. На то, что пришлось остановиться. На то, что он не мог просто взять и забыть обо всем. – Ладно, – сказала я, беря его за руку. Его пальцы были холодными, но они сжались вокруг моих – крепко, собственнически, как будто он боялся, что я исчезну, если он отпустит. – Пойдем. Потом мы вернемся. Он не ответил. Просто кивнул, и мы вышли в коридор. Но перед этим Каин всё же прислушался к Люциферу (поэтому, наверное, за окном пошёл снег, сильный снег) и смыл кровь Авеля с костяшек. Мы разберёмся с этим потом. Сейчас важно другое. Полиция. Маньяк. И наши показания. Люцифер шел впереди – расслабленно, лениво, как будто ничего не случилось, как будто его только что не посылали на поиски парочки, которая явно хотела побыть одна. Я смотрела на его спину и думала о том, что он, наверное, единственный человек, который мог постучать в дверь Каина в такой момент и остаться в живых. – Ты сегодня не в духе, Бэйл, – заметил Люцифер, не оборачиваясь. – Обычно ты более разговорчивый. Хотя «более разговорчивый» в твоем случае – это два слова вместо одного. «Отвали, Аллен» вместо «отвали». – Отвали, Аллен, – сказал Каин. – Вот. Уже лучше. Я ожидала, что мы пойдем в женское общежитие – в нашу комнату, где пахло гирляндами и духами Агаты, где было тепло и почти уютно. Но Люцифер свернул к лестнице, ведущей наверх, и я нахмурилась. – Куда мы? – спросила я. – Ко мне, – ответил он, не замедляя шага. – В моей комнате больше места. И Вики уже там. И Одри. И Давид. И Агата с Эзрой по видеосвязи – они уже в Чикаго, но не хотели пропускать собрание. – А Ноа? – спросила я. – Ноа в своем общежитии. Сказал, что подключится по зуму. У него, кажется, посттравматический синдром после колпака. Мы поднялись на этаж выше. Комната Люцифера была такой же, как и всегда – мрачноватой, с тяжелыми шторами и книжными полками, забитыми юридической литературой. Но сегодня здесь было тесновато. Вики сидела на кровати, скрестив ноги, с ноутбуком на коленях. Ее лицо было сосредоточенным – она что-то печатала, и я заметила, что пальцы у нее дрожат. Не от холода – от напряжения. От того, что она пыталась контролировать хаос, который разворачивался вокруг нас, и понимала, что не может. Одри сидела в кресле у окна, закутавшись в плед, и смотрела в одну точку на стене. Ее лицо было бледным – бледнее обычного, почти серым, и я видела тени под глазами, которые она даже не пыталась скрыть. Она выглядела так, будто не спала несколько ночей подряд. Будто что-то грызло ее изнутри. Я заметила, как ее пальцы сжимают край пледа – слишком сильно, слишком нервно, как будто она пыталась удержать себя от того, чтобы не развалиться на части. Рядом с ней, на подлокотнике кресла, сидел Давид. Его рука лежала на ее плече – не собственнически, а поддерживающе. Он не говорил ничего, просто был рядом, и я видела, как его взгляд время от времени скользил по ее лицу, оценивая, проверяя. Он знал, что с ней что-то не так. Мы все знали. Но никто не спрашивал. Потому что спрашивать значило бы признать, что мы бессильны что-то изменить. На столе стоял ноутбук, на экране которого я увидела Агату и Эзру. Они сидели на диване в гостиной ее родителей – я узнала обои, вязаный плед и фотографию на стене. Агата махала нам рукой, и даже через экран я чувствовала ее тепло. Эзра сидел рядом, обнимая ее за плечи, и его лицо было серьезным – более серьезным, чем я привыкла видеть. – Отлично, – сказала Вики, поднимая голову. – Все в сборе. Давайте начнем. Завтра мы уезжаем. В особняк Люцифера. Но перед этим мы должны передать полиции все, что знаем. Вопрос в том – как? Если мы просто придем и вывалим на них все, нас обвинят в самоуправстве. Или хуже – в соучастии. Потому что мы скрывали информацию. Потому что мы проводили собственное расследование. Потому что мы лазили в подземелья, обыскивали особняк, находили трупы и не сообщали об этом. – Мы сообщали, – возразила Одри. Ее голос был тихим, почти безжизненным, и я снова отметила про себя, как она бледна. – О Чейзе мы сообщили. Об Ади – тоже. – После того, как нашли их сами, – Вики покачала головой. – Это не считается. Нам нужно выглядеть как свидетели, а не как детективы. Нам нужно, чтобы они думали, что мы просто оказались в неправильное время в неправильном месте. Что мы ничего не скрывали. Что мы – жертвы, а не соучастники. – Я думаю, – Давид подал голос, и все повернулись к нему, – нам стоит изменить подход. Мы не должны говорить, что проводили расследование. Мы должны сказать, что боялись. Что нам угрожали. Что мы не знали, кому доверять. – Это правда, – сказала Вики. – Нам угрожали. Постоянно. – Именно, – кивнул Давид. – Четыре девушки. Беспомощные. Напуганные. Им угрожают расправой, и они молчат, потому что боятся. Это звучит убедительно. Это звучит... по-человечески. – А что насчет улик? – спросила Агата из ноутбука. – Сообщения, кроссовок, винтик, крестик? Мы их отдадим? – Отдадим, – сказал Давид. – Но объяснения должны быть простыми. Мы не должны говорить, что лазили по подземельям или искали улики. Мы скажем, что находили эти вещи случайно. Во время прогулок. Или когда убегали от маньяка. – У нас есть сообщения, – напомнила я. – От Манекенщика. На телефоне Одри. Все посмотрели на Одри. Она сидела, вжавшись в кресло, и ее пальцы все еще сжимали край пледа. Ее лицо было непроницаемым – маска, которую она носила годами, – но я видела, что под этой маской происходит что-то. Что-то, о чем она не говорила. Что-то, что грызло ее изнутри сильнее, чем страх перед полицией. – Одри? – позвала Вики. – Ты покажешь сообщения? Одри молчала. Слишком долго. – Я... – она сглотнула, и я заметила, как дрогнули ее пальцы. – Я не уверена. – Почему? – спросил Люцифер. – Это же улика. Прямая улика. Они увидят, что тебе угрожали, что ты боялась, что у тебя были причины молчать. – Потому что... – Одри замолчала. Ее взгляд ушел куда-то в сторону, и я увидела, как ее губы сжались в тонкую линию. – Потому что там не только угрозы. В комнате повисла тишина. Я смотрела на Одри и видела то, что другие, возможно, пропускали. Ее бледность. Ее осунувшееся лицо. Ее глаза – потухшие, пустые, как будто кто-то выключил внутри нее свет. Я думала, это из-за того, что маньяк трогал ее в лесу. Целовал. Обещал, что она станет его. Но сейчас, глядя на нее, я поняла – там было что-то еще. Что-то, что она не говорила никому. Что-то, что заставляло ее сжиматься каждый раз, когда телефон вибрировал. – Что там? – тихо спросила Вики. – Неважно, – сказала Одри, покачав головой, и ее голос был ровным, холодным, как лед. – Я покажу сообщения. Но... не все. Только те, где угрозы. Остальные... они не имеют отношения к делу. – Одри, – Давид повернулся к ней, и его голос стал мягче, – если есть что-то, о чем ты не хочешь говорить, мы не будем давить. Но если это касается твоей безопасности... – Это не касается, – перебила она. – Это касается только меня. И я разберусь. Она сказала это так, что ни у кого не осталось вопросов. По крайней мере, никто не задал их вслух. Я перевела взгляд на Каина. Он стоял за моей спиной, и его рука снова легла на мое плечо – тяжелая, теплая, успокаивающая. Он ничего не говорил, но я чувствовала его поддержку. Этого было достаточно. – Ладно, – Вики нарушила тишину. – Тогда так. Мы показываем сообщения с угрозами. Но не все. Только те, которые подтверждают, что нам угрожали. – А остальное? – спросила Агата. – Остальное мы не обсуждаем, – твердо сказала Вики. – Если полиция спросит, почему мы не рассказывали раньше, мы скажем, что боялись. Что нам угрожали расправой. Что мы не знали, кому доверять. Четыре девушки, которые получают угрозы от маньяка, – это звучит правдоподобно. Мы не должны впутывать в это мужчин. – Ты предлагаешь убрать из истории Каина, Люцифера, Эзру и Давида? – спросила я. – Да, – Вики кивнула. – Потому что, если мы скажем, что нам помогали, полиция начнет задавать вопросы. Кто помогал? Как? Почему они не пошли в полицию? Это создаст лишние сложности. А если мы скажем, что мы были сами по себе, что мы боялись и действовали интуитивно... это проще. Понятнее. И выглядит как реакция напуганных девушек, а не как организованное расследование. – И мы убираем все, что связано с подземными ходами, – добавил Давид. – Про винтик скажем, что нашли его у озера. Не в подземелье. Невинные девушки не должны знать о потайных ходах. – А крестик? – спросила Агата. – Крестик скажем, что нашли во время... догонялок, – Вики поморщилась, когда произнесла это слово. – Когда маньяк гнался за нами в лесу. Мы упали, и он выпал у него из кармана. Или потерялся раньше. Неважно. – Но если мы скажем правду, что нашли его у музыкального зала... – начала я. – То нам придется объяснять, что мы делали у музыкального зала ночью, – перебил Давид. – И тогда мы упремся в историю с видео. – А эту историю мы не будем рассказывать, – твердо сказала Вики. – Потому что в ней участвуют только четыре девушки. И потому что... потому что сложно объяснить полиции, как Ноа взломал телефон маньяка и удалил файлы. – Он использовал свои навыки, – сказала я. – Он студент-информатик, а не спецагент, – возразила Вики. – Если мы расскажем про видео, нам придется рассказывать про взлом. А если мы расскажем про взлом, нас могут обвинить в незаконном доступе к чужой информации. Или хуже – Ноа могут привлечь за киберпреступление. Полиция может не понять, что он просто помогал нам. Они увидят: группа студентов, которые сами ведут расследование, взламывают телефоны, скрывают улики. Это выглядит не как помощь следствию. Это выглядит как препятствие. – Поэтому мы не будем говорить про видео, – подвел итог Давид. – И про музыкальный зал. И про то, как мы нашли крестик. Скажем, что нашли его в лесу, во время погони. Это объясняет, почему он там оказался. И не вскрывает другие детали. – Есть возражения? – Вики обвела взглядом комнату. Никто не ответил. – Тогда давайте резюмируем. Завтра мы идем в полицию. Все вместе. Мы показываем сообщения с угрозами – только те, где есть угрозы. Мы отдаем кроссовок Ади, который нашла Лэйн у озера. Мы отдаем винтик, который нашла Лэйн у озера. Мы отдаем крестик, который нашли в лесу во время погони. – А если спросят, почему мы оказались в лесу? – спросил Люцифер. – Мы гуляли, – сказала Вики. – Мы часто гуляли. Это не преступление. – И мы ничего не говорим про Малека? – уточнила я. – Ничего, – кивнул Давид. – Пусть полиция сама выходит на него через винтик. Если у него есть часы, они это заметят. Если он причастен – они найдут связь. – И мы не говорим про Авеля, – добавила я. – Не говорим, – подтвердила Вики. – Крестик передадим. Если он его потерял – полиция выйдет на него через ДНК или отпечатки. Если нет – значит, он не при чем. – А если он при чем, но крестик не его? – спросил Люцифер. – Тогда мы ничего не теряем, – ответил Давид. – У нас есть другие улики. Вики закрыла ноутбук и посмотрела на нас. – Встречаемся завтра в девять утра у ворот. Полицейский участок в Анкоридже. Я договорилась с детективом. Он сказал, что выслушает нас. – Ты договорилась с детективом? – удивилась я. – Моя мама – ректор академии, – Вики пожала плечами. – У нее есть связи. И она хочет, чтобы это дело наконец закрыли. Так же, как и мы. – Она перевела взгляд на Одри, и я заметила, как ее лицо смягчилось – на секунду, почти незаметно. – Ты в порядке? – спросила Вики тихо. Одри подняла голову. Ее глаза – обычно такие живые, полные сарказма и огня – сейчас были пустыми. Как у человека, который слишком долго смотрел в бездну и наконец перестал видеть что-либо, кроме темноты. – В порядке, – сказала она. – Просто... устала. – Ты выглядишь уставшей уже несколько дней, – заметила я. – Это был тяжелый семестр, – она пожала плечами, и в этом жесте было что-то... сломанное. – Со всеми этими... событиями. Я хотела спросить больше. Хотела сказать, что вижу – она что-то скрывает. Что-то, что грызет ее изнутри сильнее, чем страх перед маньяком. Но я промолчала. Потому что знала, каково это – когда кто-то лезет в твои раны, не спрашивая разрешения. – Ладно, – сказала Вики, поднимаясь. – Тогда завтра. А сейчас... я хочу спать. Давид тоже встал, и его рука легко коснулась спины Одри – поддерживающе, заботливо. – Пойдем, – сказал он ей тихо. – Провожу тебя. Они вышли первыми. Я слышала, как их шаги затихают в коридоре – сначала быстрые, потом медленные, как будто они остановились, чтобы обняться, прежде чем разойтись по своим комнатам. Люцифер подошел к Вики, взял ее за руку. – Ты сегодня молодец, – сказал он тихо. – Серьезно. Я горжусь тобой. – Не надо меня хвалить, – ответила она, но в ее голосе не было злости. Только усталость. – Я просто делаю то, что должна. – Ты делаешь больше, чем должна. И я это вижу. Она посмотрела на него – долгим, усталым взглядом – и на секунду ее лицо смягчилось. Потом она покачала головой и высвободила руку. – Идите уже, – сказала она, глядя на нас с Каином. – Вы оба выглядите так, будто хотите убить друг друга. Или... не друг друга. – Идем, – сказала я, беря Каина за руку. Мы вышли в коридор. Дверь закрылась за нами, и я услышала, как Люцифер что-то шепчет Вики – тихо, интимно, не для чужих ушей. Мы спустились на этаж ниже. Коридор был пуст, только лампы горели вполнакала, отбрасывая желтые круги на каменный пол. Каин шел молча, его рука сжимала мою, и я чувствовала, как напряжение постепенно уходит из его тела – не полностью, но достаточно, чтобы он перестал выглядеть как сжатая пружина. Мы дошли до его комнаты. Он открыл дверь, пропустил меня вперед и закрыл за нами. Свечи все еще горели – огоньки дрожали, отбрасывая тени на стены. В комнате было тихо, только наше дыхание и стук сердец. Я обернулась. Он стоял у двери, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. В его глазах больше не было ярости – только усталость. И желание. И что-то еще, чему я не могла дать названия. – Иди сюда, – сказал он. Я подошла. Остановилась в шаге от него. Чувствовала его тепло, его запах, его дыхание – ровное, глубокое, но я знала, что под этой внешней спокойствием скрывается шторм. Я всегда знала. – Ближе. Я сделала шаг. Теперь между нами было несколько сантиметров. Я чувствовала ткань его рубашки – если бы протянула руку, коснулась бы ее. Если бы наклонилась вперед, уперлась бы лбом в его грудь. Я смотрела на него снизу вверх – он был таким высоким, что моя шея выгибалась под острым углом, когда я поднимала голову. – Еще ближе, – его голос стал тише, почти шепотом. Я сделала еще шаг. Теперь я стояла вплотную. Моя грудь касалась его груди, мои бедра – его бедер. Я чувствовала, как его сердце бьется – ровно, сильно, – и мое сердце отвечало ему тем же ритмом. Его дыхание касалось моей макушки, и я закрыла глаза, позволяя себе просто чувствовать. Его тепло. Его запах. Его присутствие. – Ближе, Лэйн, – прошептал он. Я открыла глаза и посмотрела на него снизу вверх. Он склонился надо мной – медленно, плавно, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. Его лицо приблизилось к моему, и я чувствовала его дыхание на своих губах – теплое, с нотками крови и чего-то еще, чего я не могла назвать, но что было просто Каином. Я прижалась к нему всем телом. Не осталось ни миллиметра между нами. Я чувствовала каждый мускул, каждую косточку, каждую татуировку, вдавленную в его кожу. Его руки легли на мою талию – не сжали, просто легли, как будто он боялся, что я исчезну, если надавит сильнее. И я потянулась к его губам. Поцелуй был медленным. Угрожающе нежным. Его губы касались моих легко, почти невесомо, как будто он пробовал меня на вкус. Как будто у него была вечность. Его язык скользнул по моей нижней губе – влажный, горячий, – и я открылась ему без сопротивления. Он вошел внутрь медленно, исследуя, пробуя, запоминая. Его пальцы на моей талии сжались – чуть-чуть, едва заметно, – и я почувствовала, как по телу разливается жар. Он целовал меня так, как будто извинялся. За то, что не смог защитить. За то, что его брат коснулся меня. За то, что он не убил его тогда, у входа в общежитие. За то, что ему пришлось остановиться. За то, что будет дальше. Нежность Каина всегда была опасной. Я знала это. Знала с того самого момента, как он впервые коснулся меня – тогда, в лесу, когда я думала, что за мной гонится маньяк, а это был он. Его руки были нежными, когда он прижимал меня к дереву. Его губы – мягкими, когда он целовал мою шею. Но в этой нежности всегда таилось что-то темное. Что-то, что заставляло мое сердце биться быстрее, а дыхание – сбиваться. Потому что я знала: рано или поздно нежность закончится. И тогда придет он – настоящий. Тот, кто кусает до крови. Тот, кто оставляет следы на коже. Тот, кто берет без спроса и заставляет умолять о пощаде. И это ожидание – это сладкое, мучительное ожидание момента, когда он сорвется – возбуждало меня больше, чем любые ласки. Его руки скользнули под мой свитер. Медленно. Нежно. Как будто он боялся, что я рассыплюсь, если он поторопится. Его пальцы касались моей кожи – теплые, чуть шершавые, – и я чувствовала, как по позвоночнику бегут мурашки. Он стянул свитер через голову – осторожно, чтобы не задеть застежку, чтобы не дернуть меня, – и ткань упала на пол. Я осталась в одном лифчике. Его взгляд скользнул по моим плечам, по ключицам, по груди, прикрытой черным кружевом. Он смотрел на меня так, будто я была произведением искусства, которое он боялся испортить. Будто я была чем-то хрупким. Чем-то ценным. Чем-то, что он хотел защитить. Он наклонился и поцеловал мою ключицу. Тепло. Мягко. Почти благоговейно. Его губы скользили по коже, оставляя влажные следы, и я чувствовала, как внутри закипает что-то – не то быстрое, острое желание, которое было между нами в прошлые разы, а другое. Глубокое. Тягучее. Опасное. Я ждала. Знала, что он сорвется. Знала, что эта нежность – всего лишь затишье перед бурей. И от этого ожидания у меня подкашивались колени, а между ног становилось влажно. Он расстегнул застежку лифчика – одним движением, как будто делал это тысячи раз, – и ткань упала на пол. Его пальцы коснулись моей груди – легко, почти невесомо, – и я вздрогнула. Он провел большим пальцем по соску, и тот откликнулся мгновенно – стал твердым, чувствительным, болезненно-желанным. Он наклонился и взял его в рот – медленно, осторожно, как будто боялся сделать больно. Я запустила пальцы в его волосы – белые, мягкие, как перья, – и сжала их, когда его язык начал кружить вокруг соска. Он сосал – нежно, лениво, – и я чувствовала, как возбуждение пульсирует между ног, как становится влажно, как каждое движение отзывается где-то глубоко внутри. Ноги начали подкашиваться. Я должна была думать. Должна была обдумать все, что мы обсуждали в комнате Люцифера. Сообщения. Улики. Завтрашний поход в полицию. То, что мы скажем, а что – нет. То, что мы скроем, а что – выставим напоказ. Я не могла. Мой мозг отключился, как только его язык коснулся моей кожи. Осталось только тело. Только он. Только это. Он оторвался от моей груди и посмотрел на меня снизу вверх – он опустился на колени, и теперь его лицо было на уровне моего живота. Его глаза – голубые, ледяные, прекрасные – смотрели на меня с той самой опасной нежностью, от которой у меня перехватывало дыхание. – Скажи это, – прошептал он. Его пальцы скользнули к поясу моих джинсов. Он расстегнул пуговицу. Потянул молнию вниз. Медленно. Нежно. Как будто у него была вечность. – Скажи. – Я хочу тебя, – прошептала я. Мой голос дрожал. – Хочу... Каин стянул джинсы – осторожно, чтобы не задеть мою больную лодыжку, – и они упали на пол. Я осталась в одних трусиках – черных, кружевных, уже влажных. Он смотрел на меня. На мои бедра. На то, как ткань трусиков облегает меня, как темнеет от влаги. Его взгляд был тяжелым, почти осязаемым, и я чувствовала, как он скользит по моей коже, как огонь. Его пальцы коснулись края трусиков. Он потянул их вниз. Медленно. Мучительно. Ткань скользила по моим бедрам, по коленям, по голеням. Я перешагнула через нее, и она осталась лежать на полу – маленький черный кружевной кусочек, который больше не скрывал ничего. Он стоял передо мной на коленях. Его лицо было на уровне моего лобка, и я чувствовала его дыхание на своей коже – теплое, прерывистое. Его пальцы легли на мои бедра, разводя их шире. Я смотрела на него сверху вниз. На его белые волосы, которые падали на лицо. На его острые скулы, которые выделялись в полумраке. На его губы – чуть приоткрытые, влажные. – Каин... – прошептала я. И тогда нежность закончилась. Это произошло мгновенно – как удар молнии, как обрыв струны, как момент, когда тишина взрывается громом. Его глаза потемнели – стали почти черными, бездонными, и в них не осталось ничего от той мягкости, что была секунду назад. Только голод. Только одержимость. Только тьма. Каин ухмыльнулся – и эта ухмылка была опасной. Хищной. Безумной. Он наклонился и впился зубами в складку рядом с клитором. Боль была острой, обжигающей – и тут же сменилась волной удовольствия, такой сильной, что у меня подкосились колени. Он не зализывал укус, как делал раньше. Он кусал снова – выше, ближе к центру, – и снова, и снова, оставляя на моей коже следы, которые будут гореть еще несколько дней. Я застонала. Громко. Не сдерживаясь. Его язык врывался между укусами – влажный, горячий, требовательный, – но он не был нежным. Он был одержимым. Он лизал меня так, будто я была единственным источником воды в пустыне, а он умирал от жажды. Его пальцы впились в мои бедра – до синяков, до боли, – и он держал меня на месте, не давая отстраниться, не давая вырваться. Я не хотела вырываться. Я хотела, чтобы он продолжал. Хотела, чтобы он кусал меня, пока я не закричу. Хотела, чтобы он оставлял на мне свои метки, чтобы я носила их как доказательство того, что я принадлежу ему. – Боже... – прошептала я. – Пожалуйста... Он вставил в меня два пальца. Резко. Глубоко. Без предупреждения. Я вскрикнула – и тут же зажала рот рукой, чтобы заглушить звук. Его пальцы вбивались в меня с такой силой, с такой скоростью, что я слышала влажные шлепки – громкие, неприличные, от которых у меня горели щеки даже в полумраке. – Ты чувствуешь это? – прорычал он, и его голос был низким, хриплым, почти неузнаваемым. – Чувствуешь, как твоя киска сжимается вокруг моих пальцев? Как она хочет меня? Как она течет для меня? Я не могла ответить. Могла только стонать в ладонь, пока его пальцы трахали меня – быстро, грубо, безжалостно. Он наклонился и снова впился зубами в мою кожу – на этот раз в бедро, близко к тому месту, где его пальцы входили и выходили. Боль и удовольствие смешались в один оглушительный, невозможный коктейль, и я почувствовала, как оргазм приближается – огромный, неизбежный, как лавина. Я была на грани. Я чувствовала, как стена вот-вот рухнет. Как мир сужается до одной точки – до его пальцев, его языка, его дыхания на моей коже. – Каин... я... я сейчас... Он остановился. Резко. Вытащил пальцы, оторвался от моего клитора, убрал руку с моего бедра. Я всхлипнула. Разочарование было таким острым, таким болезненным, что у меня выступили слезы. Оргазм, который был так близко, отступил, оставляя после себя пульсирующую пустоту, дрожь в ногах, тяжелое дыхание. Я смотрела на него – на его лицо, искаженное желанием, на его губы, блестящие от моей влаги, на его глаза, в которых горела тьма. Он был прекрасен. Он был страшен. Он был моим. – Зачем? – прошептала я. Мой голос был хриплым, чужим. – Зачем ты остановился? Он встал. Не ответил. Просто смотрел на меня сверху вниз – и в его глазах было что-то, от чего мое сердце забилось быстрее. Голод. Ожидание. Обещание. Он схватил меня за талию – резко, собственнически, – и уложил на кровать. Моя спина коснулась прохладного покрывала, волосы рассыпались по подушке. Я смотрела на него снизу вверх – на его фигуру, темную на фоне свечей, на его лицо, искаженное желанием, на его руки, которые потянулись к пуговицам рубашки. Он раздевался медленно. Нарочито медленно. Пуговица за пуговицей, его пальцы двигались лениво, почти скучающе, как будто у него было бесконечно много времени. Ткань рубашки разошлась, открывая его грудь – широкую, мускулистую, покрытую татуировками. Черные узоры извивались по его коже, подчеркивая каждый мускул, каждую линию. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри закипает что-то – не только желание, но и собственничество. Это тело было моим. Только моим. Я сжала бедра. Влага стекала по ним, и я чувствовала, как простыня подо мной становится влажной. Мои пальцы сжали покрывало. Мои соски были твердыми, болезненно-чувствительными. – Пожалуйста, – прошептала я. – Каин. Быстрее. Я не могу больше ждать. Он улыбнулся. И эта улыбка была опасной нежностью – той самой, от которой у меня перехватывало дыхание. Мягкой. Почти ласковой. Но в глазах – в его голубых, ледяных глазах – горело что-то темное. Что-то, что обещало, что нежность скоро закончится. – Проведи своей ручкой по своей киске, – сказал он. Я замерла. – Ну же, – он продолжал раздеваться – все так же медленно, мучительно, с той же наигранной ленцой, от которой у меня сводило зубы. Его пальцы гладили собственную грудь, спускаясь к животу, к бедрам, – он дразнил себя, дразнил меня. – Вставь в себя свои пальчики, грешница. Покажи мне, как ты хочешь меня. И тогда я разденусь быстрее. Я смотрела на него. На его тело, которое было моим. На его руки, которые ласкали его самого. На его губы, которые шептали слова, от которых внутри все переворачивалось. Мои пальцы дрожали, когда я опустила руку вниз. Я коснулась себя – и ахнула. Я была такой мокрой. Соки текли по моим пальцам, по бедрам, по простыне. Я провела по складкам – медленно, изучающе, как будто делала это впервые. Хотя это было не впервые. Я делала это много раз – в темноте своей комнаты, в душе, когда думала о нем. Но никогда – на его глазах. Никогда – когда он смотрел на меня так. – Глубже, – сказал он. Я вставила в себя один палец. Мои стенки сжались вокруг него – тугие, горячие, влажные. Я застонала – тихо, сдавленно. Не от стеснения – от того, что это было слишком. Слишком интимно. Слишком грязно. Слишком... правильно. – Еще, – его голос был низким, хриплым, и я чувствовала, как он смотрит на мою руку между ног. Я добавила второй палец. Теперь меня растягивало – не так, как растянул бы он, но достаточно, чтобы я почувствовала, как внутри пульсирует. Я двигала пальцами медленно, глядя на него, наблюдая, как его глаза темнеют с каждым моим движением. – Ты такая красивая, – прошептал Каин. Он продолжал раздеваться – но быстрее, чем раньше. Он хотел меня так же сильно, как я хотела его. Но он не торопился. Он наслаждался. – Глубже, – приказал он. Я ввела пальцы глубже. Нашла ту самую точку – шершавую, чувствительную, – и надавила на нее. Мои веки дрогнули. С губ сорвался стон. – Вот так, – его голос стал мягче, почти ласковым. – Умница. Его пальцы потянулись к ремню – и снова медленно, мучительно. Пряжка звякнула. Ремень скользнул через петли. Он отбросил его в сторону, и тот упал на пол с глухим стуком. Пуговица на джинсах. Молния. Он стянул их вместе с боксерами – одним движением, но таким медленным, что я чувствовала каждую секунду. Он стоял передо мной обнаженным. Его член был твердым, огромным, пульсирующим. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри все сжимается – от страха, от желания, от того, что я не знала, как он поместится во мне. Он был таким большим. Таким... пугающим. И таким желанным. Я продолжала двигать пальцами внутри себя. Смотрела, как его руки скользят по его телу – по груди, по животу, по бедрам. Как его пальцы сжимают член, гладят его, дразнят. Как его глаза – голубые, ледяные, прекрасные – смотрят на меня с такой интенсивностью, что я чувствую этот взгляд кожей. Он был великолепен. Совершенен. Мой. – Я хочу, – прошептала я, и мой голос дрожал от желания, от отчаяния, от того, что я больше не могла ждать. – Я хочу тебя. Пожалуйста. Я больше не могу. – Еще немного, – он улыбнулся – той самой опасной улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. – Ты же хочешь, чтобы я был доволен? Он наклонился и поцеловал мое колено. Нежно. Тепло. Почти благоговейно. Его губы скользнули выше – по бедру, по внутренней стороне ноги, – и я чувствовала, как каждый поцелуй отдается во мне ударом. Он целовал меня везде, кроме того места, где мне было нужно. – Каин, – прошептала я. – Пожалуйста... Пожалуйста, трахни меня. – Слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела их обдумать. Это было грязно. Пошло. Неприлично. И я не жалела об этом ни секунды, – Я хочу тебя внутри. Я хочу чувствовать тебя. Я хочу... я хочу, чтобы ты заполнил меня. Он замер. На секунду. На две. А потом его лицо изменилось. Нежность исчезла. Осталась только тьма – та самая, от которой у меня перехватывало дыхание. Та самая, которая пугала и притягивала одновременно. Он навис надо мной, опираясь на руки, и его тело накрыло мое – горячее, тяжелое, желанное. Его член коснулся моего бедра – твердый, пульсирующий, – и я почувствовала, как внутри все сжимается от предвкушения. – Ты уверена? – спросил он. Его голос был низким, хриплым, и в нем не было нежности. Только – сталь. Только – вопрос, на который он уже знал ответ. – Да, – сказала я. – Я никогда не была так уверена. Он поцеловал меня. Грубо. Жестко. Пожирая мой рот, как будто хотел выпить меня до дна. Его язык ворвался внутри без предупреждения, и я ответила тем же – забывая о том, что мы в его комнате, забывая о том, что за стеной есть кто-то еще, забывая о том, что у меня есть имя. Оставался только он. Его руки скользнули по моим бедрам, приподнимая их, раскрывая меня. Я почувствовала, как головка его члена касается моего входа – влажная, горячая, пульсирующая. – Смотри на меня, – приказал он. Я подняла глаза. В них была тьма. Глубокая, бесконечная, как пропасть, в которую я падала уже много месяцев. Он вошел. Медленно. Мучительно. Каждый сантиметр растягивал меня, наполнял, заставлял стонать. Я чувствовала, как мои стенки сжимаются вокруг него – тугие, горячие, не привыкшие к такому размеру. Было больно. И приятно. И так, и так одновременно. Он замер, когда вошел до конца. – Ты в порядке? – его голос был хриплым, прерывистым. – Да, – прошептала я. – Двигайся. Он начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок отдавался во мне ударом. Каждое движение заставляло меня выгибаться, хватать ртом воздух, впиваться ногтями в его плечи. Он был внутри меня. Наконец. Полностью. Я чувствовала, как его член пульсирует, как его дыхание сбивается, как его пальцы сжимают мои бедра с такой силой, что на коже остаются следы. Я закрыла глаза и позволила себе утонуть. Он приподнялся, опираясь на одну руку, и положил ладонь на низ моего живота. Его рука была горячей. Тяжелой. Она давила на меня сверху, и это давление создавало новое ощущение – будто он был еще глубже, еще плотнее, еще ближе к чему-то такому, о чем я не знала раньше. – Расслабься, – прошептал он. – Дыши. Я попыталась. Мой живот был напряжен – инстинктивно, от переполнявших меня ощущений, от того, что он был во мне, от того, что я не могла контролировать ничего. Он продолжал медленно входить и выходить, его ладонь давила на мой живот, и с каждым движением напряжение понемногу отпускало. Мои мышцы расслаблялись, поддавались, принимали его. – Вот так, – его голос был низким, хриплым, и в нем слышалась удовлетворенная нота. – Хорошая девочка. Он убрал руку с моего живота. Я почувствовала пустоту – не внутри, нет, он все еще был во мне, – а там, где только что было его тепло. Мое тело, которое только начало расслабляться, теперь сжалось снова, но по-другому. Не от напряжения. От желания. Мои бедра дернулись сами собой. Я хотела больше. Хотела глубже. Хотела, чтобы он двигался быстрее, жестче, чтобы стер из меня все, кроме себя. Я начала ерзать – медленно, неуверенно, двигая бедрами в такт его движениям, пытаясь поймать тот угол, ту глубину, ту точку, которая заставит меня забыть, как дышать. – Ты хочешь больше? – спросил он. В его голосе не было вопроса. Только утверждение. Он знал. Он всегда знал. – Да, – прошептала я. – Пожалуйста. Он резко вошел. До самого конца. До предела. До какой-то невероятной, невозможной точки внутри меня, о существовании которой я даже не подозревала. Я вскрикнула – громко, отчаянно, не в силах сдержаться. Мои пальцы вцепились в его плечи, ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы на татуировках. – Вот так? – прорычал он. – Здесь? Я не могла ответить. Могла только стонать, пока он начинал вбиваться в меня с такой скоростью, с такой силой, что я потеряла способность думать. Быстро. Яростно. Неистово. Каждый толчок отдавался во мне ударом. Каждое движение заставляло мое тело сдвигаться по кровати, и я вцепилась в его руку – в ту самую, что лежала на моем бедре, – чтобы удержаться на месте. Он вбивался в меня с такой скоростью, что я слышала влажные шлепки – громкие, неприличные, от которых у меня горели щеки. Его пальцы сжали мои соски – оба сразу, – и он щипал их, выкручивал, заставляя меня выгибаться ему навстречу. – Каин... – прошептала я. Мой голос был сломанным, чужим. – Что? – он рычал, и этот звук – низкий, утробный, вибрирующий – отдавался во мне сильнее, чем любой оргазм. – Я... я сейчас... Он не остановился. Вместо этого его руки скользнули под мою спину, приподнимая меня. Теперь я сидела на нем – почти вертикально, – и он входил в меня под новым углом, еще глубже, еще интенсивнее. Я закричала. Мои пальцы вцепились в его плечи, мои ноги обхватили его талию, и я чувствовала, как каждое движение отдается в моем теле – в позвоночнике, в груди, в кончиках пальцев. Он наклонился и взял мой сосок в рот. Его язык кружил вокруг него, его зубы прикусывали, и он оставлял засосы – темные, влажные, которые будут видны еще несколько дней. Он кусал мою грудь, мои ключицы, мою шею – везде, куда мог дотянуться, оставляя следы, как зверь, который метит территорию. Я была его территорией. Я всегда была. Оргазм накрыл меня внезапно – как удар, как обвал, как что-то, что я не могла остановить, даже если бы хотела. Я закричала. Громко. Отчаянно. Не сдерживаясь. Мое тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в его волосы, и я чувствовала, как мои стенки сжимаются вокруг него – сильно, пульсирующе, умоляюще. Каин не остановился. Он продолжал двигаться – быстро, глубоко, не давая мне опомниться. Каждый толчок продлевал оргазм, заставлял меня дрожать, всхлипывать, цепляться за него, как за единственное спасение. Его рука снова легла на низ моего живота. Он надавил – не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовала это давление изнутри. Новое ощущение. Острое. Почти болезненное. И такое желанное. – Ты прекрасна, – прошептал он, и его голос был хриплым, прерывистым, полным восхищения. – Ты даже не представляешь, насколько ты прекрасна. Твое тело. Твои звуки. То, как ты сжимаешь меня. Все в тебе – идеально. Я не могла ответить. Могла только дышать – тяжело, прерывисто, чувствуя, как его пальцы гладят мой живот, как его член движется внутри меня, как мир сужается до одной точки – до него. Он надавил на мой живот сильнее – и я всхлипнула, чувствуя, как новая волна удовольствия накатывает, еще не успевшая сформироваться в полноценный оргазм, но уже пульсирующая где-то глубоко внутри. Он ухмыльнулся. Эта ухмылка была опасной. Той самой, от которой у меня подкашивались колени даже тогда, когда я лежала. Он надавил на мой живот еще сильнее – и я почувствовала, как дрожь удовольствия пронзает меня, заставляя выгибаться, хватать ртом воздух, терять остатки контроля. – Я одержим тобой, Лэйн. С того самого момента, как ты вошла в мою жизнь. С того самого момента, как ты посмотрела на меня в том музыкальном классе. Я одержим. Я громко всхлипнула. Не от боли. Не от страха. От того, что его слова – его темные, опасные, безумные слова – отзывались во мне чем-то таким глубоким, таким древним, что я не могла это контролировать. – Я люблю тебя, – прошептала я, уже не соображая. – Люблю… Его взгляд потемнел. Не просто потемнел – стал черным, бездонным, пугающим. Таким, что мое сердце на секунду остановилось, а потом забилось с такой силой, что я почувствовала его в горле. Он перевернул меня. Резко. Одним движением. Я оказалась сверху, сидя на нем, и его руки легли на мои бедра, направляя, контролируя, но не ограничивая. – И я люблю тебя, – сказал он, глядя на меня снизу вверх. Его голос был тихим, почти благоговейным. – Божественное создание. Делай со мной что хочешь. Убей. Используй. Вытрахай из меня всю душу. Я двинула бедрами. Медленно. Неуверенно. Член скользнул внутри меня, и я почувствовала, как его руки сжимаются на моих бедрах, как его дыхание сбивается. Я начала двигаться. Сначала медленно – находя ритм, чувствуя, как он наполняет меня, как мои стенки сжимаются вокруг него. Его глаза были закрыты, голова откинута назад, и он выглядел таким уязвимым – этот высокий, опасный, одержимый мужчина лежал подо мной и позволял мне вести. Но этого было мало. Я чувствовала, что не хватает глубины, что я не могу зайти так далеко, как хотелось бы. Мои движения были недостаточно сильными, недостаточно быстрыми. Он почувствовал это. Его рука легла на мою спину и надавила – мягко, но настойчиво, заставляя меня наклониться вперед, пока моя грудь не коснулась его груди, мое лицо не оказалось у его шеи. – Вот так, – прошептал он. – Теперь я. Он начал вбиваться в меня. Снизу вверх. Быстро. Глубоко. Его бедра двигались с такой скоростью, с такой силой, что я потеряла способность думать. Мои пальцы вцепились в его плечи, мои ноги обхватили его талию, и я чувствовала, как каждый толчок отдается в моем теле – в позвоночнике, в груди, в кончиках пальцев. Его рука сжала мою ягодицу – сильно, собственнически, – и он направлял меня, контролировал ритм, заставлял мое тело подчиняться. Вторая рука легла на мой затылок, прижимая мое лицо к его шее. Я чувствовала его пульс под губами – быстрый, сильный, живой. Я укусила. Не нежно. Не осторожно. Я впилась зубами в его шею, в то самое место, где билась его жизнь, и почувствовала, как его кожа рвется под моими зубами, как тепло разливается по языку. Кровь. Вкус его крови – соленый, металлический, живой. Он застонал – низко, хрипло, отчаянно, – и его тело содрогнулось подо мной. Его пальцы сжали мои ягодицы с такой силой, что я зашипела от боли, смешанной с удовольствием. Его бедра двигались быстрее, хаотичнее, теряя ритм, теряя контроль. Он кончил. Я почувствовала, как его сперма заполняет меня – горячая, обильная, пульсирующая. Его тело выгнулось, его пальцы впились в мою кожу, и он замер, тяжело дыша, прижимая меня к себе. И я кончила следом. Не громко – глубоко. Из самой глубины моего существа поднялась волна, накрыла меня, заставила замереть, задержать дыхание, а потом выдохнуть с таким облегчением, что слезы потекли по щекам. Мы лежали так несколько минут. Его сердце билось под моей щекой – быстро, сильно, постепенно замедляясь. Мои пальцы гладили его грудь, чувствуя, как татуировки нагреваются под моей ладонью. Я подняла голову и посмотрела на него. В его глазах больше не было тьмы. Только – свет. Странный, незнакомый, почти пугающий своей новизной. – Нам нужно завтра в полицию, – сказала я. – И нам нужно притворяться, что мы просто напуганные девушки, а не... это. Но сейчас... сейчас я просто хочу лежать здесь. Он улыбнулся – мягко, почти нежно, – и притянул меня к себе. – Лежи, – сказал он. – Сколько хочешь. Я никуда не уйду. Я закрыла глаза и позволила себе утонуть в его тепле, в его запахе, в его присутствии. Завтра будет полиция. Завтра будет ложь. Завтра будет страх и притворство. Но сейчас – сейчас был только он. И это было единственное, что имело значение.

POV Одри

Сегодня. Наконец-то. Я сидела на своей кровати, сжимая в руках чашку с давно остывшим чаем, и смотрела в окно на серое, промозглое утро. Снег перестал идти еще вчера, и теперь двор академии напоминал поле боя после затишья – припорошенные белым сугробы, грязные проталины, одинокий фонарь, который все еще горел, хотя солнце уже давно встало. Вещи были собраны еще вчера. Чемодан стоял у двери – маленький, черный, единственный, что я взяла из дома. За эти месяцы в академии я почти ничего не приобрела, кроме пары книг, которые Агата сунула мне под руку с криком «Ты обязана это прочитать, это классика!», и нового свитера, который я купила в городе во время первой вылазки с девочками. Все остальное – одежда, документы, ноутбук – помещалось в этот чемодан. Как и моя жизнь. Компактная, мобильная, готовая к бегству в любой момент. Комната была пуста. Агата улетела в Чикаго еще несколько дней назад. Если бы у меня был теплый дом с любящей семьей, я бы тоже сбежала туда при первой возможности. Вики последние ночи почти не ночевала в комнате – она то пропадала у Люцифера, то засиживалась у матери, обсуждая детали отъезда. Лэйн... Лэйн была у Каина. После той ночи у входа в мужское общежитие, после того, как Авель поцеловал ее, а Каин избил брата, она почти не возвращалась. Я была одна. И это было хорошо. Потому что, когда я одна, я могу не притворяться. Не притворяться, что я в порядке. Не притворяться, что сообщения, которые приходят на телефон каждый день, не заставляют меня чувствовать себя грязной. Не притворяться, что я не просыпаюсь в холодном поту от кошмаров, в которых маньяк в маске нависает надо мной, а я не могу пошевелиться, не могу закричать, не могу ничего. О, да. Сообщения. Я перевела взгляд на телефон, который лежал на тумбочке экраном вниз. Я перестала смотреть на экран уже несколько дней назад – просто не могла. Каждый раз, когда он вибрировал, внутри все сжималось, и мне приходилось делать над собой усилие, чтобы не выбросить его в окно. Но я не выбрасывала. Потому что это были улики. Потому что Вики сказала, что они пригодятся в полиции. Потому что, если я избавлюсь от них, я избавлюсь от доказательств того, что он существует. А он существовал. Он писал мне каждое утро, каждый вечер, иногда среди ночи. «Ты будешь моей, Одри.» «Я жду момента, когда смогу вытрахать из тебя всю душу.» «Я залью тебя своей спермой.» «Твой отец не говорил тебе, какая ты грешная? Если говорил, то он был прав. Я сделаю с тобой столько развратных и греховных вещей. Ты будешь умолять меня о пощаде. Ты будешь молиться, как в детстве. Но я не остановлюсь. Я никогда не остановлюсь.» Он давил на больные точки. Знал знал о моем отце, о его религии,о чулане, о молитвах, о том, как меня заставляли просить прощения за то, что я родилась девочкой. Он копался в моем прошлом, вытаскивал на свет самые темные, самые постыдные воспоминания и использовал их против меня. «Твое тело создано для греха, Одри. Я докажу тебе это.» «Ты думала, что сбежала из дома отца? Ты просто перебежала из одного ада в другой. Но я сделаю этот ад твоим раем. Ты будешь благодарить меня.» «Твои молитвы не помогут. Твой психолог не поможет. Твои подруги не помогут. Только я.» Я ненавидела его. Так сильно, что внутри закипала ярость, такая горячая, такая ослепляющая, что я забывала, где нахожусь. Но я ненавидела себя еще сильнее – за то, что не могла остановить это. За то, что не могла забыть его слова. За то, что они въедались под кожу, заставляя меня чувствовать себя грязной. Как в детстве. Как тогда, в чулане, когда отец говорил, что мое тело – сосуд греха, что любое проявление женственности – это приглашение дьяволу. «Твой отец был прав. Ты грешница. Ты всегда была грешницей. Ты просто боялась признать это. Но я помогу тебе. Я освобожу тебя.» Он писал эти слова, и я читала их, и каждый раз часть меня хотела поверить. Потому что, если я грешница – значит, все, что происходило со мной, было заслуженно. Значит, я сама виновата. Значит, мне не нужно искать справедливости – нужно просто принять наказание. Но другая часть меня – та, которая заставила меня сбежать из дома отца, та, которая поступила в академию на бюджет, та, которая сидела на лекциях Давида и отвечала на его провокационные вопросы с вызовом в голосе – кричала: «Нет. Ты не грешница. Ты – жертва. И ты не позволишь ему победить.» Я не знала, какая из этих частей победит в итоге. Я надеялась, что та, вторая. Потому что, если победит первая, я сойду с ума. Надежда. Смешная штука. Она вгрызалась в меня, как паразит, как червь, который живет под кожей и питается моими страхами. Она шептала: «Когда вы уедете, все закончится. Он оставит тебя в покое. Он найдет другую жертву. Он забудет о тебе.» Но я не верила этой надежде. Потому что он не забывал. Он писал каждый день. Каждую ночь. Даже после того, как академию закрыли. Даже после того, как мы собрали вещи. Даже вчера, когда я лежала в кровати и смотрела в потолок, пытаясь не думать о его словах, телефон завибрировал. «Я знаю, что ты уезжаешь, Одри. Но это ничего не меняет. Ты не можешь убежать от меня. Я найду тебя. Где бы ты ни была.» И я не сомневалась, что найдет. Я поставила чашку на тумбочку, встала и подошла к окну. За стеклом был двор, в котором я провела столько часов, что перестала считать. Снег. Фонари. Следы от шин машин, которые увозили студентов домой. Я отсчитывала минуты до отъезда. С того самого момента, как Ребекка объявила о закрытии академии. С того самого момента, как мы решили, что уедем все вместе. С того самого момента, как Давид сказал, что снял квартиру в Анкоридже. Недалеко от особняка Люцифера, кстати. Он выбрал ее специально – чтобы быть рядом, если что-то случится. Чтобы не пришлось ехать через весь город в три часа ночи. Чтобы быть под рукой. Я была почти благодарна ему за это. Почти – потому что благодарность предполагала, что я признаю, что нуждаюсь в защите. А я не признаю. Я сильная. Я независимая. Я справлюсь сама. Но если он хочет быть рядом – кто я такая, чтобы отказываться? Давид снял квартиру, и я планировала проводить там большую часть времени. Не потому что боялась оставаться одна в особняке, где будут Вики, Люцифер, Лэйн, Каин и, вероятно, Ноа, который в последние дни стал появляться везде, где пахло едой и безопасностью. А потому что... потому что с Давидом было легче. С ним я могла не притворяться. Я вздохнула, оторвалась от окна и посмотрела на часы. Девять пятнадцать. Машины должны были подать к десяти. Нужно было найти Лэйн и Вики, попрощаться с этой комнатой, с этим коридором, с этой академией, и никогда не оглядываться. Я вышла в коридор. Здесь было пусто – студенты уже разъехались, и только мои шаги отдавались эхом от каменных стен. Я смотрела на знакомые двери, на тусклые лампы, на плакаты, которые все еще висели на стенах, и чувствовала, как внутри поднимается что-то странное. Не сожаление. Не грусть. Облегчение. Я хотела уехать отсюда. Хотела забыть этот коридор, эту комнату, эту академию. Хотела перестать вздрагивать от каждого телефонного звонка. Хотела перестать бояться. Логичнее всего было начать поиски с мужского общежития. Лэйн, скорее всего, была у Каина – прошлой ночью она не ночевала в комнате, и это было логично. После того, что произошло у входа в мужское общежитие – после того, как Каин избил брата, – она, наверное, хотела быть с ним. Чувствовать его тепло. Убедиться, что он рядом. Я не винила ее. Если бы я могла провести всю ночь в объятиях Давида, чувствуя, как его руки обнимают меня, как его дыхание согревает мою шею, как его сердце бьется в унисон с моим, я бы сделала это. Но мы не могли. Он был преподавателем. Я – студенткой. И хотя академия закрывалась, мы уезжали, а эти формальности скоро потеряют смысл, мы все еще соблюдали приличия. По крайней мере, на публике. Мужское общежитие было в двух минутах ходьбы. Я дошла быстро – холодный воздух отрезвлял, прогоняя остатки утренней дремоты. Внутри пахло кофе и чем-то еще – чем-то, что я не могла определить. Я поднялась на этаж Каина и постучала. Дверь открылась почти сразу – как будто он ждал. Каин стоял на пороге, босиком, в расстегнутой рубашке, и выглядел так, будто только что проснулся. Его белые волосы были растрепаны, на шее виднелись темные следы – засосы, которые невозможно было спутать ни с чем другим. Я была будущим психиатром. Меня было трудно смутить. – Лэйн здесь? – спросила я. Он кивнул и отошел в сторону, пропуская меня. Лэйн сидела на его кровати, уже одетая, с рюкзаком в руках. Ее лицо было спокойным – маска, которую она носила всегда, – но я заметила, как ее пальцы сжимают лямки рюкзака чуть сильнее, чем нужно. Она была напряжена. Возбуждена. Или то и другое одновременно. – Вики уже у Люцифера? – спросила она, поднимаясь. – Не знаю, – ответила я. – Я только что из комнаты. Она не ночевала у нас. – Тогда, наверное, у него, – Лэйн подошла к Каину. Он наклонился и поцеловал ее – коротко, почти невесомо, но я видела, как его пальцы сжались на ее талии. Как ее рука легла на его грудь. Как они смотрели друг на друга – так, будто остальной мир перестал существовать. Я отвернулась. Не потому что мне было неловко. Потому что это было слишком интимно. Слишком лично. Слишком... правильно. – Пойдем, – сказала я. Мы поднялись на этаж выше. Комната Люцифера была открыта – дверь стояла нараспашку, и я увидела его сидящим на кровати. Он был один. – Вики у матери, – сказал он, не дожидаясь вопроса. – Сказала, что скоро вернется. Но это было полчаса назад. – Полчаса? – Лэйн нахмурилась. – Что она там делает? – Обсуждает детали, – Люцифер пожал плечами, но я заметила, как напряглись его плечи. Он волновался. – Ты же знаешь Вики. Она любит контролировать. – Я схожу за ней, – сказала я. – Мне все равно нужно к Давиду. Он в преподавательском крыле. – Я с тобой, – Люцифер встал. – Я остаюсь здесь, – сказала Лэйн. – Встретимся у машин. Я кивнула. Мы вышли в коридор. Я не спрашивала, почему Люцифер идет. Я знала. Он хотел увидеть Вики. Убедиться, что с ней все в порядке. Потому что в последние дни она была сама не своя. Она все еще контролировала все вокруг, но в ее глазах появилось что-то, чего я не видела раньше. Усталость. Отчаяние. Мы вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и я поежилась, поправляя воротник пальто. Люцифер шел быстро, почти бежал, и мне приходилось ускоряться, чтобы поспевать за ним. Преподавательское крыло было отдельным зданием – старым, каменным, с высокими окнами и массивной дверью. Мы вошли внутрь. Здесь пахло полированным деревом и цветами – Ребекка любила ставить букеты в холле. Комната матери Вики находилась на втором этаже. Мы поднялись по лестнице, и я уже собиралась постучать, когда услышала голоса. Крики. Нет, не крики – голоса. Повышенные, напряженные, срывающиеся на визг. Я замерла. Люцифер тоже. Его рука, которая уже тянулась к двери, застыла в воздухе. – ...ты не имеешь права! – голос Вики. Я узнала бы его из тысячи. – Ты не имеешь права решать за меня! – Я твоя мать, – голос Ребекки был холодным, но я слышала в нем сталь. – И я имею право заботиться о твоем будущем. – Заботиться о моем будущем? – Вики засмеялась – горько, надрывно. – Ты никогда не заботилась о моем будущем! Ты заботилась о своем! О карьере! О репутации! О том, что скажут люди! – Виктория... – Нет! – голос Вики сорвался. – Я не хочу слушать! Ты собралась замуж за Маршалла Аллена. За человека, который использовал своего сына, чтобы подобраться к тебе! За человека, который планировал нашу с Люцифером жизнь, как будто мы были пешками в его игре! Я повернулась к Люциферу. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как сжались его челюсти, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край пиджака. – Твой отец женится на Ребекке? – прошептала я. Он не ответил. Только кивнул. Я прислонилась к стене, переваривая информацию. Это было... безумие. Абсолютное, тотальное безумие. Маршалл Аллен – человек, который отправил сына в академию, чтобы тот соблазнил дочь ректора. Ребекка Уокер – женщина, которая всю жизнь контролировала каждый шаг своей дочери. И они собирались пожениться? Это звучало как сюжет дешевой мыльной оперы, а не как реальная жизнь. – Это сложно... – продолжала Ребекка из-за двери. – Это не сложно! Это цинично! Это отвратительно! – Вики повысила голос. – Ты выходишь замуж за отца мужчины, которого я люблю! Я замерла. Она сказала это. Вслух. При матери. Слова, которые она так долго скрывала, наконец сорвались с ее губ. – Я не позволю тебе решать, с кем мне быть, – продолжала Вики. – Я не ребенок. Мне двадцать лет. Я сама выбираю свою жизнь. И я выбираю Люцифера. – Виктория, ты не понимаешь... – Я все понимаю! – крикнула Вики. – Я понимаю, что ты никогда не давала мне выбора! Ты решила, какой факультет я буду изучать. Ты решила, какие курсы мне посещать. Ты решила, с кем мне дружить. Ты решила все! А теперь ты хочешь решить, кого мне любить! – Я хочу защитить тебя. – От чего? От любви? От счастья? От того, чтобы я сама принимала решения? – Маршалл – опасный человек, – голос Ребекки стал тише. – Если ты будешь с Люцифером, ты станешь частью его мира. А его мир жесток. – Его мир жесток? – Вики засмеялась снова – уже не горько, а почти истерично. – А мой мир был добрым? Ты была доброй? Ты когда-нибудь спрашивала меня, чего я хочу? Что мне нравится? Что делает меня счастливой? Нет. Ты не знаешь, – перебила Вики. – Потому что тебе плевать. Тебе всегда было плевать. На меня. На мои чувства. На мою жизнь. Ты хотела, чтобы я была идеальной дочерью – и все. – Это не правда. – Правда, – голос Вики дрогнул. – И знаешь что? Я устала. Я устала притворяться, что меня устраивает то, что ты выбрала для меня. Я устала делать вид, что меня не бесит каждый день на этом дурацком факультете. Я устала чувствовать себя виноватой за то, что хочу рисовать, а не считать чужие деньги. – Ты хочешь рисовать? – голос Ребекки звучал растерянно. Впервые за все время. – Да, мама. Я хочу рисовать. Я всегда хотела. Ты просто никогда не спрашивала. Тишина. Я стояла за дверью, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Люцифер смотрел на дверь. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как его пальцы сжимаются в кулаки. Он хотел войти. Хотел обнять ее. Хотел сказать, что все будет хорошо. Но он не мог. Потому что это был ее разговор. Ее битва. – Я не уйду от Люцифера, – сказала Вики. – Ты можешь выходить замуж за кого хочешь. Можешь продавать свою жизнь за влияние и деньги. Но мою жизнь ты не продашь. Она моя. Я сказала все, – голос Вики стал тише, спокойнее. – Если у тебя есть что сказать – скажи. Но не пытайся меня переубедить. Это бесполезно. Тишина. А потом – шаги. Вики вышла из комнаты и столкнулась с нами в коридоре. Ее глаза были красными, на щеках блестели слезы, но она держалась прямо. Как всегда. Как учила мать. – Вики... – начал Люцифер. – Не сейчас, – сказала она. – Пожалуйста. Она прошла мимо нас, не оборачиваясь. Люцифер посмотрел на меня, и я кивнула – иди за ней. Он пошел. А я осталась стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь комнаты Ребекки. Я не знала, что чувствую. Жалость? Нет. Вики не нуждалась в жалости. Она была сильнее, чем думала. Уважение? Да. Наверное. Она сказала то, что я не решалась сказать своей матери. И своему отцу. И всему миру, который пытался решать за меня. Я развернулась и пошла к Давиду. Мне нужно было увидеть его. Почувствовать, что есть кто-то, кто не пытается меня контролировать. Кто просто... рядом. Комната Давида находилась в конце коридора, за поворотом. Я прошла мимо нескольких закрытых дверей – преподаватели уже разъехались, только из-под одной пробивалась полоска света. Вероятно, кто-то собирал вещи. Я постучала. – Войдите, – сказал он. Я вошла. Он сидел за столом, в той самой рубашке с закатанными рукавами, которую я любила – темно-синей, с расстегнутым воротом, открывающим ключицы. На столе перед ним стояла кружка с кофе, рядом лежала стопка бумаг – видимо, он проверял какие-то работы на прощание. На подоконнике доживала свое очередная жертва его садоводческой халатности – какое-то растение, которое уже давно просило о пощаде, но он упрямо делал вид, что оно живо. Когда я вошла, он поднял голову и улыбнулся. Не той своей дежурной улыбкой, которую он использовал на лекциях, чтобы расположить к себе аудиторию. Не той снисходительной улыбкой, которой адвокаты улыбаются свидетелям на перекрестном допросе. А настоящей. Теплой. С ямочками на щеках, от которых у меня внутри все переворачивалось. – Мисс Райт, – сказал он, откидываясь на спинку стула. – Вы выглядите так, будто только что стали свидетельницей чего-то очень драматичного. Я угадал? – Вы всегда угадываете, мистер Коллинз, – ответила я, закрывая за собой дверь. – Это ваша суперсила? Или профессиональная деформация? – И то, и другое, – он кивнул на стул напротив себя. – Присаживайтесь. Рассказывайте. У нас есть... – он посмотрел на часы, – двадцать минут до отъезда. Успеете вкратце? – Не уверена, что «вкратце» – подходящее слово для того, что я только что слышала, – я села, положив сумку на колени. – Но я попробую. Я рассказала ему о криках в кабинете Ребекки. О том, как Вики протестовала против свадьбы. О том, как она сказала матери, что любит Люцифера. О том, что Ребекка выходит замуж за Маршалла Аллена. Давид слушал не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но я заметила, как его пальцы сжались на подлокотнике кресла. – Вау, – сказал он, когда я закончила. – Это... это объясняет, почему Люцифер в последние дни выглядит так, будто его собираются казнить. – Он и выглядит, – согласилась я. – И Вики тоже. – Бедные дети, – он покачал головой. – Их родители решили пожениться, а они теперь не знают, как к этому относиться. Классическая трагедия. Добавьте сюда маньяка, и получится идеальный сценарий для фильма ужасов. – Ты всегда так легко ко всему относишься? – Это защитный механизм, – он усмехнулся. – Если я начну относиться к происходящему серьезно, мне придется признать, что я, тридцатичетырехлетний мужчина, влюбился в свою студентку и помогаю группе детективов-любителей ловить серийного убийцу. А это звучит как начало плохого анекдота. – Или как начало хорошего романа, – заметила я. – Вы оптимистка, мисс Райт. Я это в вас всегда ценил. Он встал, подошел к окну и посмотрел на улицу, где уже собирались машины. Я смотрела на его спину – широкие плечи, темная ткань рубашки, которая обтягивала мышцы, когда он двигался. Волосы чуть влажные – видимо, только что из душа. От него пахло кофе, кожей и чем-то еще – чем-то, что было просто Давидом. – Знаешь, – сказал он, не оборачиваясь, – когда я соглашался на эту работу, я думал, что буду учить студентов отличать убийство первой степени от убийства второй степени. Я не думал, что буду участвовать в реальном расследовании. – Жизнь полна сюрпризов. – Ты – мой самый большой сюрприз, – он обернулся и посмотрел на меня. – И, пожалуй, самый приятный. – Вы становитесь сентиментальным, мистер Коллинз. – Это ваше влияние, мисс Райт. Вы размягчаете мое каменное адвокатское сердце. Он отошел от окна и снова сел за стол. Взял кружку, сделал глоток, поморщился – кофе остыл. – В любом случае, – продолжил он, ставя кружку обратно, – завтра мы будем в Анкоридже. Вы – в особняке Люцифера, я – в своей скромной квартире. И, надеюсь, полиция начнет наконец делать свою работу. Я думаю, что у них есть улики. И если они не идиоты – а я надеюсь, что среди них есть хотя бы один компетентный человек, – они смогут выйти на след. Вопрос времени. – А если не смогут? – Тогда мы продолжим сами, – сказал он просто. – Как и раньше. Только теперь у нас будет больше ресурсов и меньше ограничений. Я реалист, Одри. Я видел достаточно дел, чтобы знать: полиция не всегда справляется. Особенно когда дело касается влиятельных людей. Я думаю, что у него есть связи. И деньги. Иначе он не смог бы так долго оставаться незамеченным. Я замолчала. Телефон в кармане завибрировал. Я не стала смотреть – знала, что там. Знакомая дрожь пробежала по спине, и я сжала челюсть, чтобы не показать, как это на меня действует. Давид заметил. – Опять? – спросил он тихо. – Не важно, – ответила я. – Скоро мы уедем. Может быть, он перестанет. – Может быть. Он не верил в это так же, как и я. – Мне нужно идти. Встречаемся у машин. – Ты поедешь со мной. – Не надо. Мы и так нарушили достаточно правил за этот семестр. Он усмехнулся. – Это никогда меня не останавливало. – Тогда останавливаю я, – я подошла к двери и обернулась. – До скорого, мистер Коллинз. – До скорого, мисс Райт. Я вышла в коридор. Там было пусто и тихо. Только мои шаги отдавались эхом от каменных стен. Я спустилась по лестнице, вышла на улицу и вдохнула холодный воздух. Машины уже стояли у ворот – два черных внедорожника, которые Люцифер вызвал из города. Вики сидела на капоте одной из них, обхватив себя руками. Люцифер стоял рядом, и его рука лежала на ее плече. Лэйн и Каин ждали у другой машины. Он держал ее чемодан, она смотрела куда-то в сторону леса. Я подошла к Вики. – Ты как? – спросила я. – Жива, – ответила она. – Пока что. – Это уже победа. Она усмехнулась – горько, но хоть как-то. Мы загрузили вещи в багажники. Машины тронулись. Академия осталась позади. Я смотрела в окно на удаляющиеся стены, на пустые корпуса, на снег, который уже начинал заметать наши следы. Мы уезжали. Надеялись, что все закончится. Но я знала. Он не отпустит. Телефон завибрировал снова. Я не стала смотреть. Просто сжала его в кармане и отвернулась к окну. Впереди был Анкоридж и нужно было сегодня поехать в полицию, чтобы все рассказать. Впереди была новая жизнь. Я надеялась, что в ней не будет места кошмарам.

***

Город появился внезапно – как будто кто-то выдернул занавес, за которым скрывалась бесконечная белая пустота, и вместо нее оказались дома, улицы, светофоры и люди. Настоящие люди, которые не прятались по комнатам от маньяка и не вздрагивали от каждого телефонного звонка. Анкоридж. Я смотрела в окно машины на проплывающие мимо витрины, вывески, редких прохожих, кутающихся в пуховики, и чувствовала, как внутри разрастается что-то странное. Не облегчение. Не радость. Какое-то болезненное напряжение, смешанное с надеждой – той самой, которая вгрызалась в меня последние дни и не отпускала. Мы ехали в машине Люцифера – я, Вики и он сам. Лэйн и Каин были в отдельной машине, и я видела в боковое зеркало, как их черный внедорожник держится позади, соблюдая дистанцию. Внутри салона было тепло, играла какая-то тихая музыка – Люци, кажется, специально сделал звук потише, чтобы мы могли говорить, но никто не говорил. Только звук колес, шуршащих по мокрому асфальту, и редкие вздохи Вики, которая смотрела в окно с таким видом, будто решала, стоит ли вообще выходить из машины когда-либо. – Когда мы поедем давать показания? – спросила я, нарушая тишину. – Сейчас или после того, как въедем в особняк? Люцифер глянул на меня в зеркало заднего вида. Его лицо было уставшим – под глазами залегли тени, а на скулах играли желваки. Он выглядел так, будто не спал уже несколько ночей, но при этом сохранял тот налет аристократической расслабленности, который, наверное, въелся в него с молоком матери. – После того как заедем, – ответил он. – Сначала разберем вещи, перекусим, успокоимся. Полиция никуда не денется. Вики, сидевшая на переднем сиденье, простонала – протяжно, с явным удовольствием, как будто хотела, чтобы все в машине услышали, насколько ей все это надоело. – Может, сейчас? – сказала она, поворачиваясь к Люциферу. – Сразу разберемся и забудем. Не хочу тащить это за собой в особняк. Не хочу думать об этом, когда будем распаковывать вещи. Не хочу... – Ты не хотела бы много чего, – перебил Люцифер, но в его голосе не было злости. Только усталость и какая-то странная нежность, которую он, кажется, приберегал только для нее. – Но мы устали. Мы ехали три часа. У нас нет ни кофе, ни нормальной еды, ни... – У нас есть адреналин, – парировала Вики. – Это лучший заменитель кофе. И вообще, если мы поедем сейчас, то к вечеру будем свободны. А если поедем завтра, то будем думать об этом всю ночь. Я не хочу думать об этом всю ночь, Люцифер. Он вздохнул. – Ты всегда такая упрямая? – Ты только сейчас это заметил? – Я заметил это в первый день нашего знакомства, когда ты послала меня на три буквы за то, что я сел на твое место в столовой. – Ты сел на мое место! – Это было свободное место. – Оно не было свободным, потому что я на него смотрела! – Ты смотрела на пустое место? Это звучит как начало сеанса у психолога. Кстати, твоя подруга – будущий психиатр, – Люцифер кинул взгляд на меня в зеркало. – Райт, поставь ей диагноз. Клиническая упертость? Хроническая неспособность уступать? – Острая форма нежелания слушать чужие советы, – ответила я, не моргнув глазом. – Прогноз неблагоприятный. Лечится только полным подчинением воли пациента. – Слышишь, Вики? – Люцифер ухмыльнулся. – Тебе нужно полное подчинение. Я могу помочь. – Ты можешь заткнуться за рулем, – огрызнулась Вики, но я заметила, как уголки ее губ дернулись вверх. – И вообще, мы отвлеклись. Так что насчет полиции? Люцифер помолчал несколько секунд. Его пальцы барабанили по рулю – нервный жест, который я замечала у него не раз. Потом он вздохнул – по-настоящему, глубоко, как человек, который смирился с неизбежным. – Ладно, – сказал он. – Едем в полицию. Но если нам придется ждать там три часа, ты будешь объяснять мне, почему я не поел. – Я куплю тебе пончик, – пообещала Вики. – Самый дорогой. – С глазурью? – С двумя. – С посыпкой? – Ты испытываешь мое терпение. – Я проверяю границы твоей любви. Вики фыркнула, но достала телефон и начала печатать сообщение – наверное, Лэйн, чтобы та ехала прямо в полицейский участок. Люцифер свернул на следующем перекрестке, и мы поехали в сторону центра. Я смотрела в окно на город, который становился все более плотным, все более живым. Люди, машины, светофоры – обычная городская суета, от которой я отвыкла за месяцы в академии. Там, в Элизиуме, время текло иначе. Словно мы жили в коконе, отрезанном от остального мира, где единственной реальностью были лекции, коридоры, маньяк и страх. А здесь – здесь была нормальная жизнь. С кофейнями, такси, детскими колясками и старушками, которые переходили дорогу в неположенном месте. Это казалось почти неправдоподобным. – Райт, – Люцифер снова глянул на меня в зеркало. – А где будет жить твой адвокат? В смысле, где он снял квартиру? – Недалеко от твоего особняка, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Недалеко? Насколько недалеко? В соседнем доме? На соседней улице? В пешей доступности? – В пешей, – сказала я. – Это проблема? – Никакой проблемы, – Люцифер ухмыльнулся. – Просто интересно, сколько времени тебе потребуется, чтобы перетащить свои вещи из моего особняка в его квартиру. – Я не собираюсь перетаскивать вещи. – Конечно, не собираешься. Ты просто будешь там ночевать. Каждую ночь. С чемоданом. – У меня маленький чемодан, – парировала я. – Он не занимает много места. – Я заметил. У тебя вообще мало вещей. Как у беженца. Или у человека, который готов бежать в любой момент. Я промолчала. Потому что он попал в точку. – Люцифер, – вмешалась Вики. – Оставь ее в покое. Ее личная жизнь не твое дело. – Ее личная жизнь – общественное достояние, – он пожал плечами. – Она встречается с преподавателем. Это скандал. Это сплетни. Это то, о чем будут говорить за ужином. – Мы не будем говорить за ужином о личной жизни Одри. – Будем. Я буду. Ты можешь молчать, но я буду. – Ты невыносим. – Спасибо, я стараюсь. Я слушала их перепалку и чувствовала, как внутри постепенно отпускает. Не до конца – напряжение все еще сидело где-то в груди, в горле, в кончиках пальцев, которые непроизвольно сжимали край куртки. Но становилось легче. Как будто их голоса – громкие, живые, полные привычного уже сарказма – вытесняли ту тишину, которая давила на меня последние дни. – Кстати, Райт, – Люцифер снова глянул на меня. – А что твой адвокат думает о том, что ты едешь в полицию без него? Он же у нас законник. Ему положено присутствовать при допросах. – Он не мой адвокат, – сказала я. – Он просто... помогает. – Помогает? – Люцифер приподнял бровь. – Ты имеешь в виду, он помогает тебе с расследованием? Или помогает тебе... в других вопросах? – Если ты сейчас закончишь эту мысль, я выйду из машины на ходу. – Там снег. Холодно. – Я надену шапку. Вики рассмеялась – коротко, почти нервно, но все же рассмеялась. Я не слышала ее смеха уже несколько дней, и этот звук показался мне почти целительным. – Вы оба идиоты, – сказала она. – Это ты нас такими сделала, – парировал Люцифер. Мы свернули еще раз, и впереди показалось здание полицейского участка – серое, неприметное, с вывеской, на которой было написано что-то официальное и скучное. У входа стояла полицейская машина, рядом курил офицер в форме, глядя на нас с ленивым любопытством. Люцифер припарковался. Через минуту подъехала вторая машина, и из нее вышли Лэйн и Каин. Лэйн была, как всегда, спокойна – ее лицо не выражало ничего, только легкая усталость в глазах. Каин выглядел так, будто готов был убить любого, кто посмотрит на нее не так. Стандартное выражение его лица, в общем. Мы вышли из машин. Воздух в городе был другим – не таким ледяным, как в академии, не таким пропитанным запахом хвои и сырости. Здесь пахло бензином, выхлопными газами и чем-то еще – чем-то, что я не могла определить, но что ассоциировалось с жизнью. С нормальной, обычной жизнью, где люди ходят на работу, покупают продукты и не просыпаются в холодном поту от мысли, что маньяк стоит за дверью. – Идем только девочками, – сказала Вики, поворачиваясь к Люциферу и Каину. – Вы мальчики сидите здесь. – Почему? – спросил Люцифер, но в его голосе не было возражения. Только любопытство. – Потому что нас четверо. Четыре девушки, которым угрожали. Четыре жертвы. Если вы пойдете с нами, это будет выглядеть так, будто нас кто-то привел. Как будто мы не самостоятельные. – Вы и не самостоятельные, – заметил Каин. – Вы нас попросили приехать. – Мы попросили вас отвезти нас, – поправила Лэйн. – Это разные вещи. – Семантика, – фыркнул Каин. – Детали решают все, – парировала она. Люцифер вздохнул и прислонился к машине. – Ладно, – сказал он. – Мы будем ждать. Но если вас не будет больше часа, мы пойдем вас вытаскивать. – Договорились, – кивнула Вики. Мы направились к входу. Я шла последней, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Пальцы в кармане куртки сжимали телефон – тот самый, который вибрировал каждое утро, каждый вечер, каждую ночь. Тот самый, который превратил мою жизнь в кошмар. И он завибрировал. Прямо сейчас. Я замерла на секунду, но продолжила идти, делая вид, что ничего не случилось. Вики и Лэйн шли впереди, не оборачиваясь. Я достала телефон из кармана и посмотрела на экран. Неизвестный номер. Как всегда. «Я знаю, что вы задумали сделать, моя милая непослушная Одри. Знай, что после этого тебя ждет наказание». Я сжала телефон так сильно, что побелели костяшки. Внутри закипело что-то – не страх, не отчаяние, а злость. Чистая, горячая, ослепляющая злость, которую я сдерживала слишком долго. На него. На себя. На всю эту ситуацию. Мои пальцы задвигались по экрану прежде, чем я успела подумать. «Катись в ад». Я нажала «отправить» и убрала телефон в карман. Сердце колотилось где-то в ушах. Руки дрожали. Но внутри – внутри было пусто. Как будто я выпустила что-то, что держала в себе слишком долго, и теперь осталась только пустота.

***

Мы вошли в полицейский участок. Внутри пахло кофе, дезинфекцией и казенщиной. Стены были выкрашены в бледно-зеленый цвет – тот самый, который должен успокаивать, но на самом деле вызывает тошноту. За стойкой сидела женщина в форме с уставшим лицом человека, который видел слишком много дерьма и перестал на него реагировать. – Мы по предварительной записи, – сказала Вики, подходя к стойке. – К детективу Моррисону. Мы звонили. – А, да, – женщина кивнула, даже не глядя в компьютер. – Студентки из Элизиума. Проходите. Детектив ждет. Она указала на дверь в конце коридора. Мы прошли – Лэйн впереди, Вики за ней, я сзади. Коридор был длинным, с грязно-белыми стенами и несколькими закрытыми дверями. Из-за одной доносились голоса – кто-то кого-то допрашивал, судя по интонациям, не слишком дружелюбно. Детектив Моррисон оказался мужчиной лет сорока, с залысинами, усталыми глазами и большими усами, которые, видимо, должны были придавать ему солидности, но на самом деле делали похожим на моржа. Он сидел за столом, заваленным бумагами, и пил кофе из пластикового стаканчика. – Садитесь, – сказал он, даже не поднимая головы. – Кофе? Чай? Вода? – Вода, – сказала Вики. – Вода, – сказала Лэйн. – Вода, – сказала я. – Три воды, – он наконец поднял голову и окинул нас взглядом. – Выглядите вы... как студентки, которые видели слишком много дерьма. – Мы и видели слишком много дерьма, – ответила Вики. – Поэтому мы здесь. Он кивнул, сделал глоток кофе и откинулся на спинку стула. – Хорошо. Давайте по порядку. Я буду брать показания по очереди. Пока одна говорит, остальные ждут в коридоре. Не обижайтесь – это процедура. Мы не обижались. Первой увели Лэйн. Она вышла из кабинета вместе с детективом, и дверь за ними закрылась. Мы остались с Вики в коридоре, сидя на жестких пластиковых стульях, которые, кажется, были созданы специально для того, чтобы люди не задерживались здесь надолго. – Ты в порядке? – спросила Вики. – В полном, – ответила я. – А ты? – В полном. Мы соврали. Обе. Но это была та ложь, которую произносят, когда правда слишком тяжелая, чтобы ее вытаскивать на свет. Я сидела, сжимая в руках телефон, и думала о том, что написала. «Катись в ад». Это было глупо. Это было бесполезно. Это было все равно что плевать в океан. Но я сделала это. Впервые. Не проигнорировала, не стерла, не сделала вид, что ничего не было. А ответила. И мне стало чуть легче. Лэйн пробыла в кабинете около часа. Когда она вышла, ее лицо было таким же непроницаемым, как и всегда – маска, которая не треснула ни на секунду. Она села на стул рядом со мной, и я спросила: – Как прошло? – Нормально, – ответила она. – Он задавал много вопросов. Я отвечала. – Ты рассказала все? – То, что мы решили. Я кивнула. Мы не обсуждали детали, но я знала, что Лэйн не скажет ничего лишнего. Она была... надежной. Как скала. Как лед. Как что-то, что не треснет под давлением. Вики ушла следующей. Она пробыла в кабинете дольше – около полутора часов. Я слышала сквозь дверь обрывки ее голоса – спокойного, уверенного, хотя иногда в нем проскальзывали нотки усталости. Она рассказывала о сообщениях, о догонялках в лесу, о крестике, о винтике. О том, что мы боялись. О том, что молчали, потому что нам угрожали. Лэйн сидела рядом, глядя в стену, и я не знала, о чем она думает. Может, о Каине. Может, о своем шве на лодыжке, который все еще болел. Может, о том, что мы делаем все правильно – или, наоборот, все неправильно. Когда Вики вышла, ее лицо было красным, а глаза блестели – но она не плакала. Вики никогда не плакала при посторонних. – Твоя очередь, – сказала она мне. – Детектив ждет. Я встала. Пальцы в кармане сжали телефон. Он молчал – с тех пор, как я отправила «катись в ад», не было ни одного сообщения. Наверное, он обдумывал ответ. Или просто ждал. Я вошла в кабинет. Детектив Моррисон сидел на том же месте, перед ним стояла новая чашка кофе – третья, судя по количеству пустых пластиковых стаканчиков в мусорной корзине. Он указал мне на стул, и я села. – Одри Райт, – сказал он, заглядывая в какие-то бумаги. – Девятнадцать лет. Факультет криминальной психологии с уклоном в психиатрию. Бюджетное место. Из Северной Каролины. – Вы хорошо подготовились, – заметила я. – Это моя работа, – он поднял на меня глаза. – Ваша подруга Виктория рассказала мне, что вы получали угрозы. Сообщения от неизвестного номера. Вы их сохранили? – Да. – Вы готовы их показать? Я достала телефон, разблокировала его и протянула детективу. Мои пальцы не дрожали – я не позволяла им дрожать. Он начал читать. Я смотрела на его лицо, наблюдая, как оно меняется. Сначала – профессиональное спокойствие. Потом – легкое недоумение. Потом – напряжение. А потом – что-то, похожее на отвращение. – Это... – он сделал паузу, сглотнул. – Это все он писал? – Да. – И вы не обратились в полицию? – Он угрожал. Сказал, что, если мы пойдем в полицию, он убьет нас. Или наших друзей. Или... – я замолчала, подбирая слова. – Он уже убил. Мы видели тела. Детектив отложил телефон и потер лицо руками. – Хорошо, – сказал он. – Давайте начнем с начала. Расскажите мне все, что помните. О каждом сообщении. О каждой угрозе. О том, что происходило в академии. О трупах. О догонялках в лесу. Обо всем. Я рассказала. Не все, конечно. Я не рассказала о том, как маньяк прижал меня к дереву и поцеловал. Не рассказала о том, как его язык скользил по моей шее, а его руки сжимали мои бедра. Не рассказала о том, что он сказал: «Ты будешь моей». Не рассказала о том, как я молилась – впервые за много лет, – когда он нависал надо мной. Некоторые вещи нельзя рассказывать полиции. Некоторые вещи нельзя рассказывать никому. Но я рассказала о сообщениях. Об угрозах. О том, что мы нашли тело Ади в особняке. О том, что Лэйн нашла кроссовок в лесу. – В новогоднюю ночь на вас напали? – спросил детектив. – Да. Он гнался за нами. С топором. – Вы видели его лицо? – Нет, – ответила я. – На нем была маска. Та самая, с картины Мунка – «Крик». Глаз не было видно. Детектив кивнул и что-то записал. – А ваша подруга Лэйн видела его глаза в другой раз? – уточнил он. – Она говорила, что у человека, который гнался за ними с топором, были голубые глаза. – Да, – сказала я. – Я не видела, но она видела. И ей можно верить. Лэйн не ошибается в таких вещах. Он снова кивнул, сделал пометку в блокноте и вернулся к общим вопросам. Мы говорили около часа. О сообщениях. О том, как мы их получали, как боялись, как пытались понять, что делать. О теле Ади. О кроссовке. О винтике. О крестике. – Вы что-то скрываете? – спросил он под конец, глядя мне прямо в глаза. – Нет, – ответила я. – Я рассказала вам все, что считаю важным для расследования. Если вы думаете, что я что-то утаиваю – это ваше право. Но я здесь, чтобы помочь. Не для того, чтобы мешать. Он смотрел на меня еще несколько секунд. Потом кивнул. – Ладно, – сказал он. – Спасибо, мисс Райт. Вы свободны. Если вспомните что-то еще – звоните, – он протянул мне визитку. – Вот мой номер. В любое время. Я взяла визитку, положила ее в карман и вышла в коридор. Вики и Лэйн ждали меня. Лэйн – с обычным невозмутимым лицом, Вики – с выражением «я больше никогда не хочу сюда возвращаться». – Все? – спросила Вики. – Все, – ответила я. Мы вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и я вдохнула его полной грудью. А потом я увидела их. Люцифер и Каин стояли у машин, и они выглядели... сдружившимися. Это было настолько неожиданно, что я на секунду замерла. Люцифер сидел на капоте своей машины, Каин стоял рядом, опершись на дверцу, и они о чем-то разговаривали. Не спорили. Не обменивались колкостями. Просто разговаривали. Как два человека, которые провели три часа в ожидании на парковке и от отчаяния поняли, что у них есть общие темы для разговора. – Боже, – прошептала Вики. – Они что, подружились? – Похоже на то, – ответила Лэйн. Голос ее был ровным, но я заметила легкое напряжение в уголках губ. – Это конец света, – сказала я. – Мы оставили их на три часа, и они стали друзьями. Что дальше? Они начнут вместе пить пиво и смотреть футбол? – Не искушай судьбу, – пробормотала Вики. Люцифер заметил нас первым. Он спрыгнул с капота и направился к нам с выражением лица, которое я могла описать только как «я умираю от скуки и голода, но виду не показываю». – Три часа, – сказал он, подходя к Вики. – Три. Часа. Я ждал тебя три часа. – Я знаю, – ответила Вики. – Ты выжил? – Чудом, – он покосился на Каина. – Пришлось разговаривать с ним. Это было... познавательно. – Взаимно, – сухо ответил Каин, подходя к Лэйн. – О чем вы говорили? – спросила Лэйн. – О музыке, – ответил Каин. – Оказалось, у Аллена есть слух. – Не только слух, – добавил Люцифер. – У меня вообще много талантов. – Например? – спросила Вики. – Например, я умею ждать. Три часа. На холоде. Без еды. С ним, – он кивнул на Каина. – Это требует нечеловеческой выдержки. – Ты просто хотел сказать, что я невыносим, – заметил Каин. – Ты это сказал, не я. – Вы оба невыносимы, – вмешалась я. – Можем мы уже поесть? – О, да, – Люцифер оживился. – Вики, ты обещала мне пончик. Самый дорогой. С глазурью. С двумя глазурями. – С двумя, – подтвердила Вики. – И с посыпкой. – Ты меня любишь? – В данный момент – нет. – А должен быть момент, когда да? – Возможно. Если ты перестанешь ныть. Люцифер усмехнулся и открыл дверь машины. – Залезайте. Едем за пончиками. А потом – в особняк. Я села на заднее сиденье, пристегнулась и посмотрела в окно. Полицейский участок остался позади. Улицы, дома, люди – все проплывало мимо, как в замедленной съемке. Телефон в кармане молчал. Я не знала, что это значит. Может быть, он обиделся. Может быть, готовил ответ. Может быть, просто ждал. Я закрыла глаза и прислонилась головой к холодному стеклу. Мы сделали все, что могли. Теперь оставалось только ждать. Мы ехали за пончиками. Это звучало как начало плохого анекдота: «студентка, дочь ректора, криптограф и два парня с проблемами с контролем гнева заехали за пончиками после дачи показаний в полицейском участке». Я почти слышала, как Агата смеется над этой историей. Жаль, ее не было с нами – она бы оценила абсурд ситуации. Люцифер выбрал какую-то круглосуточную забегаловку на окраине, где пахло жареным маслом и дешевым кофе. Вики купила ему пончик с розовой глазурью и посыпкой – самый нелепый из всех, что были в витрине. Люцифер посмотрел на него с таким видом, будто она подарила ему бриллиант. – Ты меня балуешь, – сказал он, откусывая половину. – Ты заслужил, – ответила Вики. – Ты ждал три часа. – И разговаривал с Бэйлом. – Это был подвиг. – Я знаю, – он облизнул губы. – Я требую памятную медаль. – Я подарю тебе ее на годовщину. – Какая годовщина? У нас есть годовщина? – Пока нет, но, если ты будешь хорошо себя вести, будет. Каин, стоявший у второй машины с Лэйн, посмотрел на Люцифера с выражением, которое я могла описать только как «я не знаю, смеяться мне или застрелиться». – Аллен, – сказал он. – Ты собираешься жрать этот пончик весь день или мы можем наконец поехать? – Я ем быстро, но со вкусом, – парировал Люцифер, откусывая еще кусок. – Не всем дано это искусство. – Искусство жрать пончики? – Искусство наслаждаться жизнью, Бэйл. Тебе бы не помешало научиться. – Я наслаждаюсь жизнью, когда она не пытается меня убить. – Справедливо. Мы загрузились обратно в машины. Я села на заднее сиденье, чувствуя, как усталость наваливается после всего: после полиции, после допроса, после того как я ответила «катись в ад» и мир не рухнул. Телефон в кармане завибрировал. Я вздохнула, готовясь к очередной порции мерзости, достала его и посмотрела на экран. И замерла. Аллилуйя. Сообщение было не с неизвестного номера. Оно было от Давида. «Я уже в Анкоридже. Заедешь ко мне?» Под сообщением – адрес. Какой-то район, какая-то улица, какой-то номер дома. Я не знала этого места. Но знала, что хочу туда попасть. Прямо сейчас. Не через час, не после того как мы распакуем вещи в особняке, не после того, как Вики и Лэйн решат, что им нужно обсудить. Сейчас. Я почувствовала, как внутри разливается что-то теплое – не надежда, нет. Что-то другое. Что-то, похожее на... облегчение. Как будто я ныряла под воду и задерживала дыхание слишком долго, а теперь наконец могу выдохнуть. – Люцифер, – сказала я, подаваясь вперед. – Вы не могли бы меня оставить по этому адресу? Я продиктовала адрес, который прислал Давид. Люцифер глянул на меня в зеркало заднего вида. Его брови поползли вверх. – Это же недалеко от моего особняка, – заметил он. – Райт, ты что, уже решила переезжать? – Я не переезжаю. Я просто... заеду в гости. – В гости? – он приподнял бровь. – С чемоданом? – У меня маленький чемодан. Он не занимает много места. – Ты уже это говорила. – Потому что это правда. Вики, сидевшая на переднем сиденье, посмотрела на Люцифера с выражением «не начинай». – Отвези ее, – сказала она. – Я и отвезу, – он пожал плечами. – Я просто... я предполагал, что ты будешь съезжать к профессору постепенно. Ну, знаешь, сначала ночевка, потом еще одна, потом ты заберешь свои вещи, потом мы полгода не будем знать, жива ты или нет. А ты – сразу. Прямой переезд. Это эффективно. Я ценю эффективность. – Я не переезжаю, – повторила я. – Я просто... буду проводить там больше времени. – Больше времени, чем где? – Чем в твоем особняке. – То есть ты будешь жить у него, а в особняке только ночевать? Или ты будешь ночевать у него, а в особняке только... завтракать? Или ты вообще не будешь завтракать в особняке? Потому что я заказываю еду на всех, и, если ты не будешь завтракать, мне придется пересчитать количество яиц. – Люцифер, – Вики стукнула его по руке. – Отстань от нее. Он рассмеялся – громко, искренне, и подмигнул Вики. – Я просто забочусь о ее благополучии, – сказал он. – И о яйцах. – Ты заботишься только о себе. – Это неправда. Я еще забочусь о тебе. И о пончиках. И о том, чтобы мои гости не чувствовали себя обязанными проводить со мной время, если у них есть более интересные варианты. – Давид – не «более интересный вариант», – сказала я. – Он – мой... – я запнулась. – Твой кто? – Люцифер снова глянул на меня в зеркало. – Преподаватель? Любовник? Адвокат? Все вместе? – Он – тот, кто мне нужен сейчас, – ответила я. – Этого достаточно. Люцифер посмотрел на меня несколько секунд. Потом кивнул. – Ладно, – сказал он. – Отвезу. Он свернул на следующем перекрестке, и мы поехали в сторону, указанную Давидом. Вики смотрела в окно и молчала, но я заметила, как ее рука лежит на ручке коробки передач, а пальцы Люцифера время от времени касаются ее. Они были такими... обычными. В хорошем смысле. Как будто ничего не случилось. Как будто их матери не собирались замуж за отцов друг друга. Мы остановились перед многоэтажкой. Она была новой – стекло, бетон, лаконичные линии. Не такой пафосной, как особняк Люцифера, но явно не из дешевых. Я смотрела на подъезд, на козырек, на домофон, и чувствовала, как внутри снова разрастается то самое тепло. Давид ждал у входа. Он стоял, прислонившись к стене, в том самом пальто, которое я видела на нем в академии – черном, строгом, но с небрежно расстегнутыми пуговицами. Волосы чуть влажные – видимо, только что из душа. Когда он увидел машину, его лицо осветилось улыбкой. С ямочками. С теми самыми ямочками, от которых у меня подкашивались колени даже после всего, что мы пережили. Я вышла из машины. Люцифер опустил стекло и высунулся наружу. – Профессор Коллинз! – крикнул он. – Присматривайте за нашей девочкой! Она, знаете ли, привыкла к хорошим условиям! – Люцифер! – Вики дернула его за рукав. – Что? Я просто желаю им счастья, – он повернулся к Давиду. – И, если вы сделаете ей больно, я знаю адвоката, который поможет мне скрыть улики. – Я сам адвокат, – ответил Давид. – И я не нуждаюсь в помощи, чтобы скрыть улики. – Это отлично. Значит, вы обо всем договоритесь. – Люцифер! – Вики дала ему легкий подзатыльник. – Едем. Он рассмеялся, подмигнул мне и поднял стекло. Машина отъехала, и я осталась стоять перед подъездом, чувствуя, как ветер треплет мои волосы и как Давид смотрит на меня. – Ты выглядишь... уставшей, – сказал он. – Я выгляжу так, будто меня три часа допрашивали в полицейском участке, а потом везли в машине с двумя людьми, которые не могут перестать спорить о пончиках, – ответила я. – Так что да, я уставшая. – Тогда идем, – он протянул мне руку. – Я накормлю тебя и уложу спать. – Это звучит как план. Я взяла его за руку, и мы вошли в подъезд. Квартира Давида оказалась... неожиданной. Я ожидала чего-то временного – меблировки на скорую руку, пустых стен, запаха свежего ремонта. Но это место было... домом. Настоящим домом. Просторная гостиная с огромными окнами, через которые лился серый северный свет. Мягкий диван, на котором, кажется, можно было утонуть. Книжные полки, уже заполненные книгами – он, видимо, привез их с собой. На стенах висели картины – не репродукции, а настоящие, с живыми мазками, с историями, которые хотелось разгадывать. – Ты снял это? – спросила я, оглядываясь. – Это не похоже на съемную квартиру. – Это похоже на квартиру человека, который устал жить в отелях, – ответил Давид, снимая пальто. – Я снял ее на год. С возможностью продления. – На год? Ты так уверен, что останешься здесь? – Я так уверен, что хочу иметь место, куда можно вернуться, – он посмотрел на меня. – И где можно принимать гостей. Я не ответила. Просто прошла дальше, рассматривая детали. Кухня – светлая, с большой столешницей, на которой уже стояла кофеварка и лежали фрукты. Спальня – дверь была открыта, и я видела край кровати, застеленной темно-синим покрывалом. Ванная – кажется, с подогревом пола. – Ты не привыкла к роскоши? – спросил Давид, заметив мой взгляд. – Я привыкла к отсутствию роскоши, – ответила я. – Это другое. – Привыкай. К тому, что кто-то о тебе заботится. Я снова не ответила. Давид подошел к кухне и начал доставать продукты из холодильника. – Рассказывай, – сказал он. – Как все прошло? Я села за стол, обхватила кружку с чаем, который он поставил передо мной, и начала рассказывать. О полицейском участке. О детективе Моррисоне. О том, как Лэйн давала показания первой, как Вики – второй, как я – последней. О том, что он читал мои сообщения и что его лицо менялось по мере прочтения. – Он был в шоке? – спросил Давид, нарезая овощи. – Он был... профессионален, – ответила я. – Но я видела, что даже его, видавшего виды полицейского, эти сообщения задели. Он спросил, почему мы не обратились раньше. – И что ты ответила? – Что боялись. Что нам угрожали. Что мы не знали, кому доверять. Давид поставил передо мной тарелку с пастой – простой, но горячей, пахнущей базиликом и пармезаном. Я смотрела на нее и чувствовала, как желудок сводит от голода – я не ела нормально уже несколько дней. – Ешь, – сказал он. – Мы поговорим после. Я ела. Паста была вкусной – не ресторанной, а домашней, такой, которую готовят для кого-то близкого. Я не знала, умеет ли Давид готовить на самом деле или просто разогрел полуфабрикат, но мне было все равно. Это было тепло. Это было... заботой. – Ты рассказала ему все? – спросил Давид, когда я доела. – Не все, – ответила я. – Не про... ту ночь в лесу. Не про то, как он меня целовал. Не про то, что он сказал. – Почему? – Потому что это не улика. Это... личное. Давид помолчал несколько секунд. Потом кивнул. – Ты права, – сказал он. – Это не улика. Это то, с чем ты должна справиться сама. Но если захочешь поговорить – я здесь. – Знаю, – ответила я. – Поэтому я и приехала. После ужина я пошла в душ. Ванная была такой же светлой и просторной, как и вся квартира – большая душевая кабина, пол с подогревом, полотенца, которые пахли лавандой. Я стояла под горячей водой, чувствуя, как напряжение уходит из мышц, как вода смывает с меня запах полицейского участка, запах страха, запах сообщений. Когда я вышла, на мне была только футболка Давида – большая, мягкая, пахнущая им. Кофе, кожей и чем-то еще – чем-то, что было просто Давидом. Он лежал в постели, читая книгу – какую-то юридическую литературу, судя по обложке. Когда я вошла в спальню, он отложил ее и посмотрел на меня. – Ты выглядишь лучше, – сказал он. – Ты выглядишь так, будто не знаешь, куда деть глаза, – ответила я. – Я в твоей футболке, а не голая. Расслабься. – Я расслаблен, – он усмехнулся. – Просто наслаждаюсь видом. Я легла рядом, чувствуя, как простыни холодят разгоряченную кожу. Он натянул одеяло, укрывая нас обоих, и я придвинулась ближе, уткнувшись лицом в его плечо. – Расскажи мне что-нибудь, – попросила я. – О чем? – О чем угодно. Не о маньяке. Не о расследовании. Не о полиции. О чем-нибудь нормальном. Он помолчал несколько секунд. – Знаешь, – сказал он наконец, – когда я был ребенком, я хотел стать пиратом. Я подняла голову и посмотрела на него. – Пиратом? – Да. У меня была шляпа, игрушечная сабля и карта сокровищ, которую я нарисовал сам. Я заставлял своего младшего брата ходить по дому и искать клад. – У тебя есть младший брат? – Был. Он погиб в автокатастрофе, когда мне было двадцать. Тишина. – Прости, – сказала я. – Не надо. Это было давно, – он провел рукой по моим волосам. – Но я помню, как мы искали сокровища. Это было... нормально. Хорошо. Просто. – Я никогда не искала сокровища, – сказала я. – Мои родители не верили в игры. – А во что они верили? – В молитвы. В наказания. В то, что я – сосуд греха. Давид не ответил. Просто притянул меня ближе и поцеловал в макушку. Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. Серо-зеленые, теплые, с морщинками в уголках – от улыбок, которых было много. Или от времени, которого тоже было много. – Поцелуй меня, – сказала я. Он поцеловал. Медленно. Нежно. Его губы касались моих легко, как будто он пробовал меня на вкус – после долгой разлуки, после всего, что случилось. Я ответила тем же, чувствуя, как его рука скользит по моей спине, прижимая ближе. Его пальцы запутались в моих влажных волосах, и он углубил поцелуй – уже не спрашивая разрешения, не боясь сделать больно. Просто беря. Давая. Я придвинулась ближе, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань футболки. Моя рука легла на его грудь – сердце билось ровно, спокойно, в отличие от моего, которое колотилось где-то в горле. Он оторвался от моих губ и провел носом по моей щеке – от виска к подбородку. – Ты пахнешь лавандой, – прошептал он. – Это твой шампунь. – Значит, я пахну лавандой. – Ты пахнешь кофе. Это лучше. Он усмехнулся и поцеловал мою шею – легко, почти невесомо. Я выдохнула, чувствуя, как напряжение уходит из плеч. – Ты устала, – сказал он. – Не настолько. – Настолько. Я вижу. Он поцеловал меня в лоб. Потом в нос. Потом в уголок губ. – Спи, – сказал он. – Я никуда не уйду. – Обещаешь? – Обещаю. Я закрыла глаза. Его рука гладила мою спину – медленно, ритмично, как будто он убаюкивал меня. Я чувствовала его дыхание на своих волосах, его тепло, его присутствие. Телефон в другой комнате молчал. Маньяк, сообщения, угрозы – все это осталось там. За дверью. За окном. За пределами этой квартиры, этого света, этой постели. – Давид, – прошептала я. – Спасибо, что ты есть. Он не ответил. Просто прижал меня крепче. И я уснула.