Глава 20

POV Одри

Прошло несколько дней с тех пор, как мы въехали в особняк Люцифера. Дни тянулись медленно, как патока на морозе, но в этом была своя прелесть – никаких лекций, никаких подъемов в семь утра, никаких косых взглядов в коридорах. Только мы, только снег за окном и только тишина. Тишина, которую я использовала с максимальной эффективностью. Моя комната превратилась в оперативный штаб. Книги по психологии, криминалистике и профайлингу были разложены на кровати, на полу, на подоконнике – везде, где только можно было их разместить. Блокнот, который я завела специально для этого дела, был исписан вдоль и поперек. Схемы. Стрелки. Вопросы. Гипотезы. Психологический портрет Манекенщика, составленный по кусочкам – из его сообщений, из его действий, из его ошибок. Да, у него были ошибки. Я начала замечать их примерно на третий день нашей переписки. Сначала – мелкие, почти незаметные. Он использовал определенные слова, которые указывали на религиозное воспитание; цитировал Библию – не прямо, но аллюзиями, которые мог узнать только тот, кто сам вырос в этом; говорил о грехе, о чистоте, о наказании – теми же словами, которыми говорил мой отец. И это не было совпадением. Манекенщик знал, на что давить. Знал, что я выросла в секте, что меня запирали в чулане, а мое тело считали грязным. Откуда? Откуда он мог знать такие детали? Ответ был простым – и пугающим. Этот урод следил за мной. Долго. Внимательно. Возможно, с самого первого дня в академии. Возможно, даже раньше. И эта мысль заставляла меня чувствовать себя... голой. Уязвимой. Но в то же время – странным образом – это давало мне преимущество. Потому что, если он следил за мной так долго, значит, действительно был одержим. А одержимость – это слабость, которая делает человека предсказуемым. Я сидела на кровати, скрестив ноги, с телефоном в одной руке и ручкой в другой. На экране был открыт чат с неизвестным номером. Последнее сообщение от него пришло вчера вечером – очередная порция грязных комплиментов и обещаний. Я не ответила сразу. Ждала. Училась играть в его игру – и ждать было частью стратегии. А сегодня я решила попробовать новый подход. Если хотел моего внимания – он его получит. Но на моих условиях.

Одри

Ты когда-нибудь думал о том, что мы могли бы встретиться. Не так, как в прошлый раз – с завязанными глазами, в лесу, с топором. Не как охотник и добыча. По-настоящему. Лицом к лицу. Ты ведь этого хочешь, правда? Увидеть меня. Прикоснуться ко мне. Почувствовать мой запах. Я знаю, что хочешь. Ты пишешь мне об этом каждый день. Так почему бы не сделать это?

Я нажала «отправить» и стала ждать. Обычно он отвечал не сразу – то ли обдумывал каждое слово, то ли наслаждался паузой, то ли просто был занят своими маньячьими делами. Но сегодня ответ пришел быстрее, чем обычно. Неизвестный номер Ты хочешь встретиться со мной, Одри? Это опасно. Ты знаешь, что это опасно. Но мне нравится, что ты спрашиваешь. Мне нравится, что ты думаешь обо мне. Мне нравится, что ты хочешь увидеть меня так же сильно, как я хочу увидеть тебя.

Одри

Я не говорила, что хочу. Я спросила, хочешь ли ты. Это разные вещи. Не путай.

Неизвестный номер О, но ты хочешь. Я знаю. Ты не могла бы не хотеть. Мы связаны, Одри. С того самого момента, как я впервые увидел тебя. Ты сидела в первом ряду на лекции, смотрела на профессора Коллинза так, будто он был единственным, что имело значение. Я хотел, чтобы ты так смотрела на меня. До сих пор этого хочу. И добьюсь этого. Рано или поздно. Я сделала пометку в блокноте. «Видел меня на лекции. Ревнует к Давиду. Следил за мной с самого начала семестра. Возможно, раньше». Это была ценная информация. Манекенщик не просто выбрал меня случайно – он выбрал меня задолго до первого сообщения. Он наблюдал. Ждал. Планировал. И он ревновал. Ревность – это эмоция. А эмоции делают человека уязвимым.

Одри

Ты ревнуешь к профессору Коллинзу? Это мило. Трогательно. Но ты должен понимать: я не принадлежу никому. Ни тебе, ни ему. Я – сама по себе. И если ты хочешь хотя бы шанс... тебе придется показать мне, кто ты на самом деле. Не маску. Не игры. Не топор. Себя. Настоящего. Иначе ты навсегда останешься просто маньяком, который пишет мне грязные сообщения. А я устала от грязных сообщений. Мне нужно больше.

На этот раз пауза была долгой. Очень долгой. Я успела допить остывший кофе, сделать несколько записей в блокноте и даже начать беспокоиться, что перегнула палку. Но затем телефон завибрировал. Неизвестный номер Ты хочешь знать, кто я? Ты правда хочешь этого, Одри? Или ты просто играешь со мной? Если ты играешь – я пойму. Я тоже играю. Но если ты серьезно... если ты правда хочешь увидеть меня... приходи в наш особняк. Тот самый, где ты нашла тело своего друга. Где мы играли в догонялки. Где я впервые прикоснулся к тебе – помнишь? Я помню. Я помню каждую секунду. Я буду там. Завтра. В полночь. Приходи одна. «Наш особняк». Он назвал его «нашим». Как будто у нас было что-то общее. Как будто мы были парой, у которой есть особое место. Это было отвратительно. И в то же время – именно этого я добивалась. Манекенщик клюнул, думал, что я хочу встретиться с ним, что я готова. Он думал, что контролирует ситуацию. Но он ошибался. Я отложила телефон и потянулась. Часы на тумбочке показывали почти полдень. Агата и Эзра должны были вернуться через пару дней – она писала, что они уже собирают вещи и вылетают из Чикаго ближайшим рейсом. Я скучала по ней. По ее смеху и неумению молчать. По тому, как она могла разрядить любую обстановку одной дурацкой шуткой. Здесь, в особняке, без нее было слишком... тихо. Слишком серьезно. Слишком мрачно. Но сейчас мне нужно было сосредоточиться. У меня была информация. У меня была зацепка. И у меня был план. Я спустилась в гостиную. Вики сидела на диване с ноутбуком – она что-то печатала, вероятно, общалась с матерью или решала вопросы, связанные с академией. Люцифер сидел рядом и читал какую-то книгу – настоящее чудо, учитывая, что он обычно не читал ничего, кроме этикеток на вине. Каин и Лэйн сидели в креслах у камина – он что-то чертил в блокноте, она читала, но я заметила, что их свободные руки переплетены на подлокотнике. – Семейное собрание, – объявила я, выходя на середину комнаты. – Срочно. Все сюда. Бросайте свои дела. Особенно ты, Люцифер. Я знаю, что ты притворяешься, что читаешь. – Я читаю! – возмутился он, откладывая книгу. – Это... э... «Преступление и наказание». Очень глубокая книга. Очень. – Ты держишь ее вверх ногами. Он посмотрел на обложку и быстро перевернул книгу. – Это был тест. Ты прошла. – Конечно, – я закатила глаза. – Итак. У меня есть новости. И план. И вам он не понравится. – Планы Одри никогда нам не нравятся, – заметила Вики, закрывая ноутбук. – Но они обычно срабатывают. Или ведут к катастрофе. В любом случае, это интересно. – Именно. Итак. Последние несколько дней я переписывалась с Манекенщиком, – я подняла руку, останавливая возражения, которые уже готовы были посыпаться. – Знаю, знаю, вы думаете, что это безумие. Но выслушайте. Я использовала его же тактику против него. Давила на эго, заставляла думать, что я заинтересована. И это сработало. Он пригласил меня на встречу. В особняк. Тот самый, где мы нашли Ади. Имя нашего друга призраком пронеслось по особняку. Оживлённые до этого, мы все резко замолчали. И только сейчас я поняла, что никто из нас не был готов забыть смерть Ади. Никто. Даже мы с Лэйн, знавшие его не так долго, как остальные. От воспоминаний того, что я видела в особняке, меня начало мутить. Лэйн придвинулась ближе к Каину, а он сильнее сжал её руку. Их лица были непроницаемые, но опущенные вниз глаза говорили о многом. Люцифер сжал челюсти, мне даже показалось, что я услышала скрип. Но ближе всех к Ади были Агата и Вики. И на лице Уокер виднелась целая гамма из различных эмоций. Зря я произнесла его имя, нужно было просто остановиться на особняке… В комнате повисла тишина. Вики смотрела на меня так, будто у меня выросла вторая голова. Люцифер забыл про свою перевернутую книгу. Лэйн отложила свое чтение и теперь сверлила меня взглядом. Каин... Каин просто смотрел. Но его взгляд был тяжелым. – Ты хочешь поехать в особняк? – медленно произнесла Вики. – В тот самый особняк? Где мы нашли Ади с вскрытой грудной клеткой? Одри, это безумие. Это полное, абсолютное, клиническое безумие. – Это не безумие, а стратегия, – я подошла ближе и села на подлокотник дивана. – Он думает, что я иду к нему, что я клюнула на его приглашение. И уверен, что я приду одна, как он просил. Но мы пойдем все вместе. Поедем туда и найдем что-то – улику, зацепку, что угодно, – что поможет нам вычислить его. – Или он нас убьет, – спокойно заметил Каин. – Это тоже вариант. – Манекенщик не убьет нас. По крайней мере, не всех сразу. Он хочет играть, хочет, чтобы я была там и дал точный адрес. Если мы не воспользуемся этим, мы упустим шанс. Возможно, единственный. – А если это ловушка? – спросила Лэйн. Ее голос был ровным, но я видела, что она напряжена. – Конечно, это ловушка. Все, что он делает, – ловушка. Но мы будем готовы. Возьмем с собой все, что нужно, будем осторожны. И мы не будем разделяться. Ни в коем случае. Ни на секунду. – А как же Агата и Эзра? – спросила Вики. – Они возвращаются через пару дней. Может, подождем их? – Нет, – я покачала головой. – Он сказал «завтра в полночь». Если мы не приедем, он поймет, что я его обманула. И тогда он может сделать что-то... импульсивное. Что-то, о чем мы пожалеем. Нельзя ждать. – Я согласна с Одри, – неожиданно сказала Лэйн. Все повернулись к ней. – Если он назначил время, значит, у него есть причина. Возможно, он будет там, оставит что-то для нас. В любом случае, это шанс. Мы должны им воспользоваться. Я знаю, что вы все об этом думаете. Но она права. Мы не можем сидеть здесь и ждать, пока он нападет снова. Мы должны действовать. – А если он нападет на нас там? – спросил Люцифер. – В этом особняке? Где он знает каждый угол? – Поэтому мы возьмем с собой Давида, – сказала я. – Я уже написала ему. Он согласился. – Профессор Коллинз? – Люцифер приподнял бровь. – Вы с ним теперь команда? «Одри и Давид: охотники на маньяков»? Звучит как название для сериала. – Это не сериал, Люцифер. Это наша жизнь. И я не хочу, чтобы она закончилась так же, как у Чейза. Или у Ади. Или у Александра. Имя Александра повисло в воздухе. Вики опустила глаза. Люцифер перестал улыбаться. Даже Каин, казалось, стал еще мрачнее. – Ладно, – сказала Вики. – Мы поедем. Но у меня есть условия. Первое: мы держимся вместе. Никто не уходит один. Второе: при первых признаках опасности мы уезжаем. Без геройства. Без «я еще чуть-чуть поищу». Третье: ты, Одри, не рискуешь больше, чем нужно. Ты не приманка. Ты не жертва. Ты – часть команды. – Согласна. – Тогда решено. Едем завтра утром. Я написала Давиду. Коротко: «Мы едем в особняк. Завтра утром. Нужна твоя помощь». Ответ пришел почти мгновенно – как всегда, когда я писала ему: «Я еду с вами. Не спорь». Я и не собиралась спорить. Знала, что он будет рядом. Он всегда был рядом.

***

Утро встретило нас серым небом и ленивым снегопадом – таким, который не может решить, хочет ли он превратиться в метель или просто полениться и растаять по дороге. Я стояла у окна в гостиной, допивая уже третью кружку кофе, и наблюдала за тем, как Люцифер прогревает свою машину. Он делал это с таким видом, будто участвовал в соревновании «Кто быстрее разморозит лобовое стекло, пока его девушка не замерзла». Вики стояла рядом, активно жестикулируя, и я могла представить, что она говорит. «Проверь давление в шинах. Захватил ли ты аптечку? У нас есть запасное колесо? Почему ты не проверил бензин?» Она была генералом в теле королевы, и я обожала ее за это. Каин и Лэйн уже сидели на заднем сиденье – два темных силуэта за тонированными стеклами. Они выглядели как пара мрачных телохранителей, нанятых для особо опасной миссии. Что ж, миссия действительно была опасной. И мрачной. И, вероятно, плохо спланированной – как и все наши миссии. У ворот особняка уже ждал Давид. Его машина стояла с включенным двигателем, и я видела, как он барабанит пальцами по рулю – жест, который означал, что он нервничает. Я знала этот жест. Все его жесты. Я провела слишком много времени, наблюдая за ним – на лекциях, в его кабинете, в его постели, – чтобы не выучить их. Я допила кофе, поставила кружку в раковину – Люцифер нанял персонал, но я все еще чувствовала себя неловко, оставляя грязную посуду кому-то другому, спасибо папочке за воспитание, – и накинула пальто. На улице было холодно, но не настолько, чтобы отморозить конечности. По крайней мере, не сразу. – Я поеду с Давидом, – сказала я, выходя на крыльцо. – Нам нужно кое-что обсудить. Например, почему я вообще решила, что переписка с маньяком – это хорошая идея, и как мне теперь с этим жить. Вики обернулась и прищурилась. У нее был талант прищуриваться так, что ты сразу чувствовал себя виноватым, даже если ничего не сделал. – Именно это, – сказала она. – Мы все хотим знать, почему ты не рассказывала нам об этой переписке. Но я так понимаю, ты расскажешь об этом Давиду первой? – Он преподавал криминальную психологию. И он мой... – я запнулась. – Он мой человек. И он имеет право знать. – Имеет, – Вики вздохнула. – Ладно. Но мы едем за вами. И если я увижу, что ты плачешь, я лично вытащу тебя из этой машины и отвезу обратно в особняк, где запру в комнате до конца твоей жизни. – Очень демократично. Ты могла бы быть политиком. – Я дочь ректора. Это почти одно и то же. Я подошла к машине Давида и села на пассажирское сиденье. В салоне пахло кофе и чем-то древесным – его запах. Его чертовски успокаивающий запах, который я могла бы узнать из тысячи. Я вдохнула его и почувствовала, как напряжение немного отпускает. Не полностью – полностью оно не отпускало никогда, – но достаточно, чтобы я могла дышать. – Доброе утро, – сказал он, и его голос был теплым, несмотря на очевидное беспокойство, которое он пытался скрыть за профессиональным спокойствием. – Ты готова? – Настолько, насколько можно быть готовой к поездке в логово маньяка, который считает, что у нас с ним «особая связь», – я пристегнула ремень. – Спойлер: не очень готова. Но когда мы вообще были готовы? – Никогда. Это наша суперсила. Мы импровизируем. – И страдаем. В основном страдаем. Машина тронулась. Особняк Люцифера скрылся за поворотом, и мы выехали на трассу. За нами следовала машина Люцифера – я видела ее в боковом зеркале. Мы ехали через заснеженные леса, через серые поля, через пустые трассы, которые казались бесконечными. Пейзаж был красивым, если забыть, куда мы ехали. Как открытка. «Привет из Аляски! Здесь холодно, и за нами охотится маньяк. Целую, скучаю». Давид заговорил первым. Он всегда умел начинать сложные разговоры – адвокатская привычка. Или, может быть, просто мужская привычка. – Почему ты не рассказала мне? – спросил он, не отрывая взгляда от дороги. Его пальцы сжимали руль чуть крепче, чем обычно. Я заметила, потому что всегда замечала такие вещи. – О том, что переписываешься с ним, что он пишет тебе все эти... вещи. Ты сказала, что расскажешь позже, и я ждал. Я честно ждал, Одри. Но сейчас мы едем в особняк, где он, возможно, ждет нас с топором и романтическими намерениями. И я хочу знать. Я имею право знать. По крайней мере, я так думаю. Поправь меня, если я ошибаюсь. Я вздохнула и откинулась на спинку сиденья. Кожа была холодной, но сиденье с подогревом уже работало – еще один плюс к списку «почему Давид Коллинз – лучший мужчина на свете». – Ты не ошибаешься. Ты имеешь право знать. Просто... – я замолчала, подбирая слова. – Знаешь, когда ты получаешь сообщения от человека, который убил твоих знакомых, который гонялся за твоими подругами по лесу, который обещает тебя «вытрахать так, что ты забудешь собственное имя», – это не совсем та тема, которую хочется обсуждать за утренним кофе. «Дорогой, передай мне сахар, и, кстати, маньяк считает, что я – его личная грешница, которую он должен наказать». Очень романтично. Прямо как в «Гордости и предубеждении». – Одри... – Я серьезно. Я не рассказывала не потому, что не доверяла тебе. А потому, что мне было стыдно, – я отвернулась к окну, глядя на пролетающие мимо деревья. – Ты читал его сообщения. Ты видел, что он мне пишет. Это не просто угрозы. Это... грязь. Мерзость. Он давит на мои самые больные точки – религию, отца, чувство вины, которое в меня вдалбливали годами. Он знает, что меня запирали в чулане, что мое тело называли грязным. И он использует это. Каждое его слово – как напоминание о том, кем меня считали в детстве. Грязной. Грешной. Сломленной. И когда я читаю это... на секунду я снова становлюсь той девочкой в чулане. И мне стыдно, что кто-то видит меня такой. Особенно ты. Давид сбавил скорость и съехал на обочину. Машина остановилась. Он повернулся ко мне всем телом – насколько позволяло водительское сиденье, – и взял мое лицо в ладони. Его руки были теплыми, несмотря на холод за окном, и его большие пальцы гладили мои скулы. Давид заставил меня посмотреть ему в глаза. У него были красивые глаза. Серо-зеленые, с золотистыми крапинками. Я могла бы смотреть в них вечно. Но сейчас они были серьезными. – Послушай меня, – сказал он. Его голос был тихим, но в нем звенела сталь. – Тебе нечего стыдиться. Слышишь? Нечего. Он – больной, жестокий, манипулятивный ублюдок, который использует твои травмы против тебя. Это не делает тебя слабой. Это делает его ублюдком. А то, что ты ему отвечаешь? Что ты играешь с ним? Что ты пытаешься его переиграть? Это не слабость, Одри. Это чертовски огромная сила. Я встречал морских пехотинцев с меньшей смелостью. – Ты встречал морских пехотинцев? – Я адвокат. Я встречал всех. Но не отвлекайся. Ты – самая сильная из всех, кого я знаю. Ты пережила ад, вырвалась, построила новую жизнь из обломков старой. И теперь противостоишь маньяку с помощью сарказма и учебников по психиатрии. Если это не сила, то я не знаю, что такое сила. Наверное, поднятие тяжестей. Но это скучно. – Ты действительно думаешь, что сарказм – это сила? – Абсолютно. Сарказм – это защитный механизм, который помогает сохранить рассудок в невыносимых обстоятельствах. Я писал об этом в своей диссертации. Ну, не писал. Но мог бы. Я улыбнулась. Против воли. Он всегда умел заставить меня улыбнуться, даже когда мне хотелось плакать. Это была его суперсила. – Спасибо, – прошептала я. – Не за что, – Давид провел большим пальцем по моей щеке, стирая что-то, что могло быть слезой, а могло быть просто снежинкой. – А теперь расскажи мне все. Что ты узнала? Чего ты добилась? Я преподавал криминальную психологию, если ты забыла, и знаю, о чем говорю. Я могу помочь. Хочу помочь. – Ты уверен? Это может быть... неприятно. – Я адвокат. Работал с серийными убийцами. Меня не так легко шокировать. – Ты работал с серийными убийцами? – Консультировал. Не защищал. Это разные вещи. – Хорошо. А то я бы начала сомневаться в твоих моральных принципах. – У меня нет моральных принципов. У меня есть ты. Это лучше. Я глубоко вздохнула и начала рассказывать. О том, как впервые ответила на сообщение маньяка – просто чтобы посмотреть, что будет; как он отреагировал с азартом, почти с радостью, будто ждал этого момента месяцами; как я пыталась давить на его эго – хвалить его «искусство», его интеллект, его способность всегда быть на шаг впереди, и как он покупался на это – каждый раз. О том, что он ревновал меня к Давиду, хотя у него не было на это права, и что он называл меня «своей», и верил будто между нами есть «особая связь». – Он даже назвал особняк «нашим», – сказала я. – Как будто у нас общая недвижимость, и мы женаты. Очень странный брак – я, он и его коллекция органов. Давид слушал внимательно, не перебивая. Я видела, как его мозг работает – анализирует, систематизирует, ищет закономерности. Он был в своей стихии. И я была благодарна за это. – Это классический случай «идеаторной привязанности», – сказал он, когда я закончила. – Серийные преступники с нарциссическими чертами часто создают фантазию об «особых отношениях» с выбранной жертвой. Они верят, что жертва понимает их так, как никто другой. Что между ними есть связь. Это опасно, но это также и слабость. Если ты поддерживаешь эту иллюзию, он может рассказать тебе то, что не рассказал бы никому. Если ты сломаешь эту иллюзию – он может стать непредсказуемым. – Значит, я на правильном пути? – Да. Но это путь по лезвию ножа. Чем глубже ты погружаешься в его фантазию, тем сложнее будет выбраться. – Я знаю. Но у нас нет выбора. Мы не можем сидеть и ждать, пока он убьет кого-то еще. – Согласен, – он снова взялся за руль. – Но с этого момента мы делаем это вместе. Ты рассказываешь мне о каждом сообщении. О каждом его слове. О каждой твоей реакции. Я помогу тебе анализировать. Может быть, вместе мы найдем то, что ты упустила. – Ты правда хочешь в этом участвовать? Это грязная работа. Буквально. Ты видел, что он творит. – Видел. И я все еще здесь. Это о чем-то говорит. – О том, что у тебя крепкие нервы? – О том, что я люблю тебя. И я не позволю тебе пройти через это в одиночку. Машина снова тронулась. Мы ехали еще час, обсуждая детали. Я рассказывала ему о своих наблюдениях – о том, что маньяк, судя по выбору слов, скорее всего получил религиозное воспитание, что он использует библейские аллюзии и цитирует псалмы, что он видит себя не просто убийцей, а «инструментом божественного наказания». Давид кивал, задавал уточняющие вопросы, и я видела, как в его голове складывается картина. – Знаешь, что самое забавное? – сказала я после очередного вопроса. – Он действительно думает, что я могу полюбить его. Что я приду к нему добровольно, увижу его «искусство» и пойму. Это почти трогательно. В очень извращенном смысле. – Это не забавно. Это трагично. Но это также дает нам преимущество. Если он верит в эту фантазию, он будет более открыт. Более доверчив. Ты можешь использовать это. – Я уже использую. Но иногда мне кажется, что я сама начинаю верить в эту игру. Что я теряю границу между «я манипулирую им» и «я понимаю его». Это пугает. – Ты не потеряешь границу. Потому что ты – это ты. Ты знаешь, кто ты. Ты знаешь, зачем ты это делаешь. И у тебя есть я, чтобы напоминать тебе об этом, – он замолчал. – И еще у тебя есть друзья. Вики, Лэйн, Каин, Люцифер, Агата и Эзра, когда они вернутся. Ты не одна в этом. – Я знаю. Иногда я забываю. А потом вы напоминаете мне. Спасибо. – Не за что. Это моя работа. Ну, не работа. Скорее призвание. Особняк показался за поворотом – мрачный, темный, с пустыми глазницами окон. Он выглядел как декорация к фильму ужасов категории Б. «Особняк маньяка: часть вторая, режиссерская версия». Я сглотнула. – Приехали, – сказал Давид, и его голос звучал напряженно, хотя он пытался сохранять спокойствие. – Приехали, – повторила я. – Знаешь, у меня такое чувство, что это плохая идея. – У меня такое чувство с того момента, как я тебя встретил. Но я все еще здесь. Мы вышли из машин одновременно – я, Давид, Вики, Люцифер, Лэйн и Каин. Особняк возвышался перед нами, мрачный и молчаливый, как старый склеп, который забыли снести. Снег скрипел под ногами. Ветра не было, и от этого тишина казалась еще более оглушительной – той самой тишиной, которая в фильмах ужасов предшествует появлению монстра. Я оглядела фасад – те же пустые окна, та же покосившаяся дверь, те же облупившиеся стены. Никаких следов. Никаких признаков того, что кто-то был здесь недавно. Но я знала, что он был. Он оставил мне приглашение. И я, как идиотка, пришла. – Ну что, – сказала я, потирая руки в перчатках, – кто первый? Голосование? Тайное? Открытое? Я бы предложила Каина, но боюсь, он просто выбьет дверь и испортит нам сюрприз. – Я не выбиваю двери без причины, – спокойно ответил Каин. – В прошлый раз ты выбил дверь в комнату Малека. – Это была причина. Очень веская. – Справедливо. Медицински обоснованная. Давид достал из кармана фонарик – он всегда был предусмотрительным, за что я его и любила, – и мы вошли внутрь. Первое, что я почувствовала, – запах. Плесень, пыль, старое дерево – все как в прошлый раз. Но к этим знакомым ароматам примешивалось что-то еще. Сладковатое. Цветочное. Я сразу поняла, что это, еще до того, как мы вошли в гостиную и увидели их. Розы. Красные розы. Дюжина. Они лежали на старом деревянном столе, перевязанные черной лентой, и выглядели до абсурда неуместно в этой пыльной, заброшенной комнате. Как свадебный букет на похоронах. Как признание в любви, написанное на стене общественного туалета. Как... о, да. Именно так. Мой личный маньяк-сталкер обладал чувством стиля. Извращенным, но стилем. – О, ради всего святого, – выдохнула я, останавливаясь в дверях. – Он прислал мне цветы. У меня есть сталкер-маньяк, и он прислал мне цветы. Розы. Красные. С черной лентой. Это настолько клишировано, что я почти разочарована. Где креативность? Где индивидуальный подход? Я ожидала хотя бы лилию. Или венерину мухоловку. – Это... мило? – неуверенно предположил Люцифер, заглядывая через мое плечо. – В очень, очень извращенном смысле. Типа, он хотя бы старается. – Мило? – Вики повернулась к нему с выражением лица «я-сейчас-тебя-ударю». – Это не мило! Это ужасно! Он знал, что мы приедем! Он был здесь! Возможно, он до сих пор здесь! – Ну, технически, он знал, что Одри приедет, – поправил Люцифер, ничуть не смутившись. – Но не знал, что мы все приедем. Так что это сюрприз для него. Коллективный сюрприз. Как флешмоб. Только вместо танцев – мы все с намерением его убить. – Я не танцую, – заметил Каин. – А жаль. Думаю, у тебя отлично получилось бы. Такой мрачный, драматичный танец. С тенями. С кровью. – Заткнись, Аллен. Я подошла к столу и взяла записку, которая лежала под букетом. Карточка была белой, с черным текстом – классика. Никаких излишеств. Он был эстетом. Я это уже поняла по его манере писать сообщения – он тщательно подбирал слова, создавая образ интеллектуала, ценителя прекрасного. Жаль только, что прекрасным он считал выпотрошенные трупы моих друзей. «Моей прекрасной грешнице. Я ждал тебя. Но ты пришла не одна. Это разочаровывает. Очень разочаровывает. Но я прощаю тебя. На первый раз. Ты же знаешь, что я не могу долго злиться на тебя. Продолжай искать, и, может быть, ты найдешь что-то интересное. Я оставил тебе подсказки. Ты умная. Ты справишься. А когда ты справишься – мы встретимся. По-настоящему. И тогда ты наконец поймешь, что мы созданы друг для друга». Я прочитала это вслух. В гостиной повисла тишина. – Он романтик, – нарушил молчание Люцифер. – Больной, извращенный, убивающий людей романтик. Но романтик. Это... впечатляет. В плохом смысле. – Он пишет любовные записки лучше, чем ты, – заметила Вики. – Эй! Я пишу отличные любовные записки! Просто ты их не ценишь! – «Ты горячая, как ад» – это не любовная записка, Люцифер. – Это метафора! Очень глубокая метафора! С религиозным подтекстом! Я не слушала их перепалку. Мои пальцы сжимали карточку так, что она начала мяться. Он знал, что я приведу остальных. Знал и все равно оставил цветы. Он не боялся. Играл. Снова играл. Как кошка с мышью. Режиссер, который поставил спектакль и теперь наслаждается реакцией зрителей. Я думала, что переигрываю его, что он клюнул на мою игру. А на самом деле это он вел меня сюда – шаг за шагом, сообщение за сообщением, – чтобы я нашла этот букет и поняла: он все еще на шаг впереди. – Ладно, – сказала я, складывая карточку и убирая ее в карман. – Он хочет, чтобы мы искали. Значит, мы будем искать. Давайте разделимся. Но не так, как в фильмах ужасов, где все умирают поодиночке. Парами. И держимся рядом. – Кто с кем? – спросила Вики. – Ты с Люцифером – первый этаж. Лэйн и Каин – второй этаж. Мы с Давидом – подвал. – Почему у вас подвал? – спросил Люцифер. – В подвале всегда самое страшное. Там всегда находят либо трупы, либо алтари, либо коллекцию ножей. – Именно поэтому мы идем туда, – ответил Давид, беря меня за руку. – Мы – самая подготовленная пара. У нас есть фонарик, адвокатская лицензия и сарказм. Сарказм – это наше секретное оружие. – Сарказм не остановит маньяка, – заметил Каин. – Ты недооцениваешь сарказм, Бэйл. Я однажды выиграл дело только на сарказме. Судья смеялся так, что чуть не упал с кресла. Клиента оправдали. Это было великолепно. Мы разделились. Я и Давид спустились в подвал. Здесь было темно – фонарик выхватывал из мрака старые ящики, ржавые трубы, паутину, которая свисала с потолка, как грязные кружева на окнах дома с привидениями. Пахло сыростью и чем-то металлическим. Кровь? Ржавчина? Я не хотела знать. Но мой мозг, натренированный на криминальной психиатрии, автоматически анализировал запахи, звуки, тени. Даже когда я не хотела этого. – Знаешь, – сказала я, перешагивая через какую-то подозрительную лужу, – я всегда думала, что подвалы в фильмах ужасов выглядят слишком кинематографично. Но этот – просто классика жанра. Даже крысы, наверное, боятся сюда заходить. – Крысы – умные животные, – согласился Давид. – Они не лезут в логово маньяка. – В отличие от нас. – Мы не умные. Мы храбрые. Или глупые. Я еще не решил. Склоняюсь ко второму. – Ты всегда умел поддержать, адвокат. «Ты глупая, но храбрая». Я это запишу в свой дневник. – У тебя есть дневник? – Теперь будет. Назову его: «Как я переписывалась с маньяком и не сошла с ума». Бестселлер. Подвал был пуст. Никаких зацепок. Никаких подсказок. Только пыль и темнота. Мы поднялись обратно, и я уже начала думать, что все это – просто игра, что здесь ничего нет, кроме цветов и очередной порции его больного романтизма. Но затем я услышала голос Лэйн с верхнего этажа: – Здесь! Мы нашли что-то! Похоже на... дверь. За шкафом! Мы поднялись на второй этаж. Лэйн стояла в одной из комнат – старой спальне с ободранными обоями и продавленной кроватью. Перед ней был массивный книжный шкаф, забитый пыльными томами. Но он стоял не на своем месте – вокруг него на полу были глубокие царапины. Следы того, что его двигали. Лэйн, с ее талантом замечать то, что другие пропускают, заметила это сразу. – Помоги мне, – сказала она Каину. Они вместе навалились на шкаф и сдвинули его в сторону. За ним оказалась дверь. Небольшая, низкая, встроенная прямо в стену, с простой металлической ручкой. Она выглядела так, будто ее здесь быть не должно – как скрытый уровень в видеоигре, который открывается только после выполнения секретной миссии. Я почувствовала, как сердце забилось быстрее. – Это оно, – прошептала я. – Он говорил, что оставил подсказки. Это – одна из них. – Мы не знаем, что там, – сказал Давид. – Я пойду первым. – Нет, – сказал Каин и, прежде чем кто-либо успел возразить, толкнул дверь. За ней оказалась комната. Небольшая, без окон, освещенная единственной тусклой лампочкой, которая свисала с потолка на голом проводе. Но эта комната не была пустой. Вдоль стен стояли стеллажи – металлические, как в больнице. На них были разложены медицинские инструменты: скальпели, хирургические зажимы, пинцеты, шприцы. Все аккуратно, по порядку, как в операционной. Рядом стояли стеклянные банки – десятки банок, заполненных формальдегидом. И в них... – О боже, – выдохнула Вики, и ее голос дрогнул. Органы. Почки. Печень. Сердца. Они плавали в мутной жидкости, и свет лампочки преломлялся в стекле, создавая жуткие, искаженные тени на стенах. Это была его коллекция. Трофеи, которые он забирал у своих жертв. Чейз. Ади. Александр. И те, кто был до них, – те, чьи имена я не знала, но чьи органы теперь хранились в этом подвале, как экспонаты в музее. Меня затошнило. Я прислонилась к дверному косяку, пытаясь удержаться на ногах. Давид тут же оказался рядом, его рука легла на мою спину. – Дыши, – тихо сказал он. – Медленно. – Я дышу. Я в порядке. Просто... это немного более мерзко, чем я ожидала. А я ожидала многого. – Мы можем уйти. Прямо сейчас. – Нет, – я выпрямилась. – Мы здесь, чтобы найти зацепки. И мы найдем их. Я заставила себя войти. Шаг за шагом. Мимо банок. Мимо инструментов. Мой взгляд метался по стеллажам, пытаясь найти что-то – что угодно, – что могло бы стать зацепкой. Я не знала, что ищу. Просто знала, что должна искать. На одном из стеллажей, в дальнем углу, стояли книги. Несколько томов – медицинские справочники, анатомические атласы, руководства по хирургии. Я провела пальцами по корешкам, читая названия. И одна из них привлекла мое внимание. Не потому, что я узнала ее – я не узнала. Просто что-то в ней показалось мне... знакомым. Не книга сама по себе. А ее вид. Ее потертый корешок. Ее штамп на обложке – библиотечный штамп с номером и названием учреждения, которое я где-то уже видела. Я сняла книгу с полки и открыла ее. «Хирургическая анатомия: полное руководство». Старая. Потертая. С пожелтевшими страницами. Штамп на титульной странице – тот самый, который я видела где-то раньше. Я не могла вспомнить, где именно. Но это было знакомо. Слишком знакомо. – Что ты нашла? – спросила Лэйн, подходя ближе. – Не знаю, – честно ответила я. – Книгу. Она кажется мне знакомой. Но я не могу вспомнить, откуда. – Может быть, из библиотеки? Из академии? – Может быть? – я закрыла книгу и прижала ее к груди. – Возьму ее с собой. Посмотрю позже. Может быть, Ноа сможет что-то найти по штампу. Или Давид – по своим старым связям. – Ты уверена, что это важно? – Нет. Но здесь каждая деталь может быть важной. Мы не можем позволить себе упустить хоть что-то. Я оглядела комнату еще раз. Медицинские инструменты. Банки с органами. Книги. Здесь было много всего – слишком много, чтобы изучить за один раз. Но сегодня мы не могли оставаться здесь дольше. Мы и так провели слишком много времени в этом месте. И где-то там, возможно, он все еще был. Смотрел. Ждал. – Уходим, – сказала я. – Сейчас. У нас есть достаточно. Остальное подождет. Никто не спорил. Мы вышли из потайной комнаты, задвинули шкаф на место – на всякий случай, чтобы скрыть следы нашего присутствия, – и покинули особняк. Когда мы вышли на улицу, снег все еще падал – тихий, равнодушный ко всему. Я прижимала книгу к груди и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Он играл с нами. Но теперь у нас было что-то, что он оставил. Что-то, что могло стать зацепкой. Что-то, что могло привести нас к нему. Я не знала, что именно. Но я собиралась выяснить. Чего бы это ни стоило.

POV Лэйн

Машина неслась по пустой трассе, разрезая темноту светом фар. За окнами проносились заснеженные ели – высокие, темные, неподвижные, как стражи, которые молча провожали нас взглядами. Я сидела на заднем сиденье, прижавшись плечом к Каину, и крутила в пальцах сложенный листок бумаги. Тот самый, который я стащила из потайной комнаты, пока остальные разглядывали банки с органами. Это было почти незаметно – маленький клочок, вырванный из блокнота, с несколькими строчками, написанными от руки. Почерк был неровным, но не небрежным – скорее, напряженным, как будто писавший сжимал ручку слишком сильно. Я не знала, что именно было написано – я еще не успела расшифровать, – но это был его почерк. Почерк Манекенщика. И это была улика. Возможно, самая важная улика, которая у нас была. Я сжала бумажку в кармане куртки и закрыла глаза. В голове крутились образы – банки с органами, медицинские инструменты, розы на столе. И что-то еще. Что-то, что не давало мне покоя. Что-то, что не сходилось. – Ты слишком напряжена, – прошептал Каин мне на ухо. Его голос был низким, вибрирующим, и от него по спине бежали мурашки. – Я в порядке, – ответила я, не открывая глаз. – Врешь. – Анализирую. – Анализируй молча. И перестань хмуриться. У тебя между бровей складка. Она мне мешает. Я открыла глаза и повернулась к нему. В тусклом свете из окна его лицо казалось высеченным из мрамора – острые скулы, твердая линия челюсти, белые волосы, которые падали на лоб. Он был прекрасен. До отвращения. До боли. – Складка между бровей мешает тебе? – переспросила я. – Да. Потому что она означает, что ты думаешь о чем-то, что тебя беспокоит. А когда ты думаешь о чем-то, что тебя беспокоит, ты отдаляешься. Я не хочу, чтобы ты отдалялась. – Я не отдаляюсь. Я здесь. – Ты здесь физически. Но мысленно ты все еще в том особняке. Он был прав. Я все еще была там. В той комнате. Среди банок и скальпелей. Я не могла перестать думать об этом – о том, как аккуратно все было разложено, как тщательно он организовал свою коллекцию. Это говорило о многом. О его характере. О его психотипе. Организованный, педантичный, аккуратный. Он гордился своей коллекцией. Он хотел, чтобы мы ее нашли. Но зачем? Зачем он привел нас туда? Зачем оставил цветы? Зачем играл в эту игру? Чего он добивался? И почему – этот вопрос крутился в моей голове снова и снова – почему именно Одри? Что в ней было такого, что привлекло его внимание? – Прекрати, – снова прошептал Каин. – Я не могу. – Можешь. Его рука легла на мое бедро – теплая, тяжелая, собственническая. Он сжал его – не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовала. Затем притянул меня ближе, так что я оказалась прижатой к его боку. Его пальцы скользнули к моим волосам, наматывая прядь на указательный палец. Медленно. Почти лениво. – Я хочу, чтобы ты была здесь, – сказал он. – Со мной. Не в том особняке. Не в тех мыслях. Здесь. – Ты всегда хочешь, чтобы я была здесь. – Всегда. И я обычно получаю то, что хочу. – Обычно? – С тобой – всегда. С переднего сиденья донесся голос Люцифера: – Вы там, сзади, не могли бы быть менее... напряженными? У меня такое чувство, что если я обернусь, то увижу, как Каин испепеляет взглядом подголовник моего сиденья. – Я не испепеляю подголовник, – ответил Каин. – Я думаю. – О, так вот как это выглядит! А я-то думал, это твое обычное выражение лица – «я сейчас кого-то убью». А это, оказывается, ты думаешь. Буду знать. – Аллен, ты ведешь машину. Смотри на дорогу. – Я смотрю. Дорога прямая. И пустая. И скучная. Мне нужно хоть какое-то развлечение. Например, ваша мрачная аура. – Моя мрачная аура – не развлечение, – сказал Каин. – О, поверь, еще какое. Особенно когда Лэйн рядом, и ты становишься... как бы это сказать... менее мрачным. Ненамного. Но заметно. Для тех, кто умеет замечать. – Ты не умеешь замечать. – Я замечаю все! Я очень наблюдательный. – Ты заметил, что у тебя спущено колесо? – спросила Вики, не поднимая головы. Она сидела на пассажирском сиденье, уткнувшись в телефон. – Что?! – Люцифер дернулся и посмотрел на приборную панель. – Где?! – Нигде. Я пошутила. Смотри на дорогу. – Жестокая женщина. Ты жестокая. Я люблю тебя, но ты жестокая. – Ты заслужил. Ты назвал меня «горячей, как ад». – Это был комплимент! – Это была метафора, и она была ужасной. – Она была прекрасной! Ты просто не ценишь поэзию! Я слушала их перепалку и чувствовала, как уголки моих губ чуть приподнимаются. Это было странно – сидеть в машине, в темноте, после того, что мы только что видели, и слушать, как Люцифер и Вики спорят о метафорах. Но в этом было что-то... успокаивающее. Что-то нормальное. Что-то, что напоминало мне, что жизнь продолжается, даже когда ты находишь комнату с органами в заброшенном особняке. Каин все еще играл с прядью моих волос. Его пальцы двигались медленно, ритмично, и я чувствовала, как напряжение постепенно отпускает. Не полностью – полностью оно не отпускало никогда, – но достаточно, чтобы я могла дышать. – О чем ты думаешь? – тихо спросил он, так, чтобы слышала только я. – О том, что что-то не сходится, – ответила я. – Во всей этой истории. С маньяком. С его поведением. С тем, что мы нашли. – Расскажи. – Не сейчас. Когда приедем. Мне нужно все записать. Проанализировать. С самого начала – с того момента, как я приехала в академию. Все, что произошло. Все, что мы узнали. Может быть, если я посмотрю на все это со стороны, я увижу то, что мы упускаем. – Ты думаешь, мы что-то упускаем? – Уверена. Он кивнул и ничего не сказал. Просто продолжил гладить мои волосы, и это было именно то, что мне нужно. Не слова. Не советы. Просто его присутствие. Просто его тепло. Просто знание того, что он рядом. – Знаешь, – снова подал голос Люцифер, – я тут подумал. Это было очень странное свидание. Цветы, тайная комната, коллекция органов. Обычно на свиданиях показывают коллекцию марок. Или монет. Но органы – это... креативно. – Люцифер, – Вики повернулась к нему, – если ты не замолчишь, я попрошу Каина пересесть на твое место. – Не надо. Я молчу. Я просто хотел разрядить обстановку. – Ты ее не разряжаешь. Ты ее нагнетаешь. – Я нагнетаю? Я – единственный, кто пытается шутить! Вы все сидите с такими лицами, будто только что увидели призрака. – Мы только что увидели банки с человеческими органами, Люцифер. Это немного более травматично, чем призрак. – Справедливо. Ладно. Молчу, – он действительно замолчал – на целых тридцать секунд. – Но вы заметили, что там не было почек? – спросил он. – Ну, в смысле, были, но не все. Некоторые банки пустовали. Как будто он... использовал их. – Люцифер! – хором сказали Вики и Каин. – Все, все. Молчу. Абсолютно. До конца поездки. Я снова закрыла глаза. В голове крутились обрывки мыслей, образов, вопросов. Пустые банки. Медицинские инструменты. Книга, которую нашла Одри. Бумажка с почерком, которую я стащила. И что-то еще – что-то, что ускользало от меня, как тень в периферийном зрении. Я пыталась ухватить это, но оно растворялось, едва я пыталась сосредоточиться. Нужно было все проанализировать. С самого начала. С момента моего приезда в академию. Первое сообщение Одри. Смерть Чейза. Потайные ходы. Кроссовок Ади. Видео с нами. Догонялки в лесу. Смерть Ади. Смерть Александра. И теперь – потайная комната в особняке. Все это было связано. Должно быть связано. Просто я пока не видела как. – Мы почти приехали, – сказал Люцифер. – Осталось десять минут. – Слава богу, – пробормотала Вики. – Я хочу принять душ и забыть, что сегодня видела. – Я хочу выпить, – добавил Люцифер. – Очень много выпить. – Я хочу тишины, – сказал Каин. – Но, кажется, это невозможно в этом доме. – Эй! – возмутился Люцифер. – Я обеспечиваю культурный досуг! – Ты обеспечиваешь головную боль, Аллен. – Это одно и то же. Я открыла глаза и посмотрела на Каина. Он все еще гладил мои волосы. Его лицо было спокойным, но я знала – он тоже думал. Он тоже анализировал. Просто делал это молча. – Когда приедем, – тихо сказала я, – мне нужно будет поработать. Записи. Анализ. Ты можешь побыть со мной? – Я всегда с тобой. – Я знаю. Просто... мне нужно, чтобы ты был рядом. Не говорил. Не отвлекал. Просто был. – Я могу это сделать, – он чуть заметно улыбнулся. – Я хорошо умею просто быть. Машина свернула на подъездную дорожку к особняку Люцифера. В окнах горел свет – прислуга, нанятая Люцифером, уже подготовила дом к нашему возвращению. Я сжала бумажку в кармане. Скоро. Скоро я сяду за стол, разложу все записи и попытаюсь понять, что мы упускаем. Потому что мы что-то упускали. Я была в этом уверена. И если я не найду ответ достаточно быстро – он найдет нас первым. Мы вернулись в особняк поздним вечером. Снег все еще падал – густой, тяжелый, застилающий все вокруг белой пеленой. Я вышла из машины и на секунду замерла, глядя на особняк. Окна горели теплым желтым светом. Из трубы поднимался дым. Это выглядело... уютно. Почти нормально. Почти как дом. Но я знала, что это иллюзия. Мы не были в безопасности. Мы никогда не были в безопасности. И пока я не разберусь в том, что происходит, мы не будем в безопасности. – Ты идешь? – спросил Каин, останавливаясь на крыльце и оборачиваясь ко мне. – Да. Иду. Мне нужно поработать. – Я знаю. Я буду рядом. Я прошла в свою комнату – ту самую, которую Вики выбрала для меня. Светлые стены, большая кровать, письменный стол у окна. Я села за стол, достала из кармана смятую бумажку – ту самую, которую стащила из потайной комнаты, – и разложила ее перед собой. Затем достала блокнот, в котором делала заметки последние несколько недель, и открыла чистую страницу. Пора было разложить все по полкам. Я начала с самого начала. День моего приезда в академию. Встреча с Вики. Знакомство с Одри и Агатой. Первые дни – еще невинные, еще не омраченные страхом. Затем – первое убийство. Чейз. Его тело нашли у озера, и именно тогда все началось. Потом – угрозы Одри. Сообщения с неизвестного номера. Потайные ходы. Находка винтика. Появление Малека Синнера – слишком быстрое, слишком удобное, чтобы быть случайным. Я записывала все, создавая хронологию. Событие за событием. Улика за уликой. Смерть Ади. Видео с нами в музыкальном зале. Догонялки в лесу. Голубые глаза, которые я видела в темноте – глаза, которые смотрели на Каина. Появление Авеля. Крестик, найденный у музыкального зала – такой же, как у брата Каина. Смерть Александра. Потайная комната с органами. И теперь – записка с почерком. Я откинулась на спинку стула и посмотрела на исписанные страницы. Что-то не сходилось. Я чувствовала это – как занозу под кожей, которую невозможно вытащить. Если маньяк – Авель, то почему он выбрал именно Одри? Из-за ее религиозного прошлого? Авель был религиозен до фанатизма – Каин рассказывал мне, как он заставлял его молиться часами, как он верил, что Каин – это «грех, который нужно замолить». Возможно, Авель видел в Одри такую же «грешницу», которую нужно «очистить». Но если так, то почему он писал ей грязные сообщения? Почему обещал сделать ее «своей»? Это не вязалось с образом религиозного фанатика. Фанатик не стал бы писать: «Я залью тебя своей спермой». Фанатик говорил бы о божественном наказании, об очищении, о святости. А этот человек – он говорил о грязи, о желании, об одержимости. Это было больше похоже на страсть, чем на религиозное рвение. Я перевернула страницу и начала новую колонку. «Если маньяк – Малек». Эта версия складывалась лучше. Малек был психологом Одри. Он знал о ее прошлом – о секте, об отце, о чулане. Он знал, на какие точки давить. У него был доступ к ее самым глубоким страхам, к ее самым болезненным воспоминаниям. Он появлялся в нужные моменты – слишком вовремя, чтобы быть случайным. Он знал о потайных ходах. Он был рядом с Одри, когда в лесу гнались за девочками – это создавало ему алиби, но именно это и было подозрительным. Слишком идеально. Слишком продуманно. Если Манекенщик – это Малек, значит, он не один. У него есть сообщник. Кто-то, кто был в лесу в ту ночь, пока Малек сидел с Одри у себя в кабинете. Кто-то с голубыми глазами. Кто-то, кто смотрел на Каина. Кто-то, кто знал о музыкальном зале. Авель? Возможно. Авель и Малек – маловероятный, но возможный союз. Религиозный фанатик и психолог с темным прошлым. Что их связывало? Я не знала. Но это объясняло бы многое. Я сделала пометку на полях: «Узнать у Одри – проявлял ли Малек к ней знаки внимания на сеансах? Было ли что-то странное в его поведении?» Одри рассказывала мне, что на последних сеансах Малек вел себя... иначе. Слишком близко. Слишком лично. Слишком интимно. Он касался ее плеч. Говорил о ее теле. Она списывала это на профессиональный интерес, но что, если это было нечто большее? Что, если он тоже был одержим ею? Что, если они оба – и Малек, и Авель – были одержимы разными аспектами Одри? Один – ее душой, которую хотел «очистить». Другой – ее телом, которое хотел «заполучить». Я отложила ручку и потерла глаза. Голова гудела. Слишком много информации. Слишком много версий. Но я чувствовала – я была близка. Очень близка. Нужно было просто найти последний кусочек пазла. Тот самый, который соединит все вместе. Я встала, взяла блокнот и пошла к Каину. Он сидел на кровати, откинувшись на подушки, и читал какую-то книгу – какую-то старую, в кожаном переплете, которую я не узнала. Когда я вошла, он отложил книгу и посмотрел на меня. Его глаза – голубые, холодные, но с теплом, которое появлялось только для меня, – скользнули по моему лицу. – Ты закончила? – спросил он. – Да. Вроде. Хочу, чтобы ты посмотрел, – я протянула ему блокнот и села рядом на край кровати. – Здесь все, что я смогла собрать. Хронология. Улики. Версии. Мне нужно второе мнение. Он взял блокнот и начал читать. Медленно. Внимательно. Его пальцы перелистывали страницы, и я видела, как его глаза движутся по строчкам. Когда он дошел до раздела про Малека, он остановился. – Ты думаешь, их двое? – спросил он. – Возможно. Это объяснило бы многое. Алиби Малека в новогоднюю ночь. Голубые глаза в лесу. То, что он писал Одри – это не похоже на религиозного фанатика. Это похоже на... одержимость. Сексуальную одержимость. А Авель... Авель – другой. Он – про грех и наказание. Про очищение. Если они работают вместе... – Это маловероятно, – закончил Каин. – Малек и Авель. Психолог и фанатик. Один хочет заполучить ее тело. Другой – спасти ее душу. Не знаю. – Я тоже не знаю. Он закрыл блокнот и отложил его в сторону. Затем протянул руку и притянул меня к себе – одним движением, легко, как будто я ничего не весила. Я оказалась у него на коленях, глядя на него сверху вниз. Его руки обхватили мою талию, и я почувствовала тепло его ладоней даже сквозь ткань свитера. – Ты слишком много думаешь, – сказал он. – Ты устала. Ты не спала нормально уже несколько дней. Я вижу это. Даже ты не можешь работать бесконечно. – Я могу. – Ты можешь. Но это не значит, что ты должна. Я смотрела на него – на его лицо, такое близкое, такое знакомое. На его белые волосы, которые в тусклом свете лампы казались серебряными. На его глаза, в которых всегда была тьма, но сейчас – что-то еще. Что-то теплое. Что-то, что принадлежало только мне. – Что между нами? – выпалила я, прежде чем успела подумать. Он приподнял бровь. – Что между нами? – повторила я. – Мы... мы никогда не говорили об этом. Вслух. Мы просто... были. Делали. Чувствовали. Но мы никогда не определяли это. И я не знаю... я не знаю, что ты думаешь. Что ты чувствуешь. Кроме... ну, кроме физического. Я знаю, что ты хочешь меня. Я знаю, что ты... защищаешь меня. Но я не знаю... – Лэйн, – он прижал палец к моим губам, заставляя замолчать. И затем улыбнулся. Той самой улыбкой – ангельской, мягкой, теплой, – которую я видела всего несколько раз, и которая каждый раз заставляла мое сердце сжиматься. Эта улыбка была только моей. Она не принадлежала никому другому. Он никогда не улыбался так никому, кроме меня. – Какой глупый вопрос, моя милая. – Глупый? – Глупый, – он провел большим пальцем по моей нижней губе. – Все просто. Я люблю тебя. Ты любишь меня. Я твой. Ты моя. И я тебя никому не отдам. Разве тебе не ясно? – Я... – я запнулась. – Иногда мне нужно слышать это. Вслух. Словами. – Тогда слушай. Я. Люблю. Тебя. Лэйн. Миллер. Я люблю тебя с того самого дня, как ты впервые посмотрела на меня в том музыкальном классе. Даже когда ты хмуришься и анализируешь свои шифры. Когда ты рискуешь собой, и это сводит меня с ума. Я люблю тебя настолько, что готов убить любого, кто попытается причинить тебе боль. Я готов умереть за тебя. И готов жить для тебя. Этого достаточно? Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не жар – не тот, который появлялся, когда он прикасался ко мне. Другое. Мягкое. Спокойное. Как свет. – Просто... я боюсь потерять тебя, – прошептала я. – Ты бы не бросил меня, правда? – Никогда, – его голос стал ниже, хриплее. – Даже если ты захочешь от меня уйти, я привяжу тебя к себе. Я не позволю тебе уйти. Я не позволю никому забрать тебя. Ты – моя, Лэйн. И я не отпущу тебя. Никогда. Что-то ужасно темное было в его словах. Что-то, что должно было пугать. Но вместо этого оно заставляло мое сердце биться быстрее. Потому что я была такой же. Такой же темной. Такой же одержимой. – Боюсь, что я такая же, – сказала я. – Если ты захочешь уйти от меня... я найду способ сделать тебя своим. Я не знаю, как. Но я найду. Он ухмыльнулся – не ангельской улыбкой. Другой. Опасной. Той самой, от которой у меня всегда подкашивались колени. – Вот поэтому мы идеально подходим друг другу, – прошептал он. – Два темных, сломленных, одержимых человека. Мы – зеркала. Мы отражаем друг друга. Мы – одно. И он поцеловал меня. Глубоко. Жадно. Властно. И я ответила – так же глубоко, так же жадно. Его руки сжали мою талию, притягивая ближе. Мои пальцы зарылись в его волосы. И на какое-то время – всего на несколько минут – я забыла о маньяках, о расследованиях, о несостыковках. Был только он. Только я. Только это. И этого было достаточно.

***

Я проснулась от тишины. Не от звука – от его отсутствия. В особняке всегда что-то шумело: ветер за окном, шаги в коридоре, приглушенные голоса, работающий генератор. Но сейчас – ничего. Абсолютная, густая, неестественная тишина, которая давила на барабанные перепонки. Я открыла глаза. В комнате было темно – только слабый лунный свет пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на полу бледные прямоугольники. Что-то было не так. Я почувствовала это сразу – странная смесь тревоги и инстинктивного понимания, что реальность, в которой я проснулась, немного отличается от той, в которой я засыпала. Каин лежал рядом – на спине, с расслабленным лицом, – но он не обнимал меня. Это была первая странность. За все время, что мы спали вместе, он всегда обнимал меня – рука на талии, или на плече, или пальцы переплетены с моими. Даже во сне он не отпускал меня. А сейчас – ничего. Его руки лежали вдоль тела, и он выглядел... слишком спокойным. Слишком неподвижным. Вторая странность была в углу комнаты. Тень. Она не должна была там быть. Я знала каждый сантиметр этой комнаты – расположение мебели, угол падения света от окна, очертания шкафа и кресла. И эта тень не принадлежала ни одному из предметов. Она была слишком высокой. Слишком человеческой. – Кто здесь? – Мой голос прозвучал резко в тишине. Тень не ответила. Вместо этого она двинулась – плавно, бесшумно, как ртуть, перетекающая из одной формы в другую. Я схватила Каина за руку и начала трясти его, сначала легонько, потом сильнее, потом почти отчаянно. – Каин! Каин, проснись! Он не реагировал. Совсем. Его рука была теплой, но безвольной – как у спящего, которого невозможно разбудить. Сердце пропустило удар. Что с ним? Что он с ним сделал?! Тень приблизилась. Я попыталась отползти к краю кровати, но было поздно. Рука – сильная, с длинными пальцами, с неожиданно холодной кожей – сомкнулась на моем горле и прижала меня к подушке. Не до удушья, но достаточно, чтобы я не могла пошевелиться. Я вцепилась в эту руку, пытаясь оторвать ее, но хватка была железной. В лунном свете я увидела лицо. Авель. Его светлые волосы – недостаточно длинные, недостаточно светлые, – его голубые глаза, в которых не было глубины, только пустота. И улыбка. Безумная, кривая улыбка, которая не касалась глаз. От него пахло ладаном – тем самым сладковатым запахом, который я запомнила с первой встречи. Запах святости, который стал грязным. – Что тебе нужно? – прохрипела я. Его пальцы сжимали мое горло, и каждый звук давался с трудом. – Ты – слабость моего брата, – прошептал он, наклоняясь ближе. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. – А я с самого начала хотел его смерти. С того самого дня, как он родился. С того самого дня, как он разрушил нашу семью. Ты знала об этом? Знала, что он – плод насилия? Что он убил нашу мать? Не физически – хуже. Он превратил ее в призрак. В пустую оболочку. Я хотел, чтобы он исчез. Но он не исчезал. Он выживал. Назло. Всегда назло. Но я хочу его убить. А чтобы убить, мне нужна его ненависть. Только вот Каин не может ненавидеть, пока любит. Поэтому сначала я убью тебя, Лэйн Миллер. И когда я буду это делать, обязательно вспомню вкус твоих губ. Ты сладкая. Вкусная. Я смотрела на него и пыталась думать. Он говорил – это хорошо. Пока он говорил, он не убивал. И пока он не убивал, у меня было время. Я должна была понять, что ему нужно, и использовать это. Но он резко замолчал. Только улыбнулся – криво, безумно. И провел пальцем по моим губам. Медленно. Почти нежно. – Я все еще помню твой вкус, – прошептал он. – Сладкий. Невинный. Испорченный моим братом. Жаль, что ты выбрала его. Ты могла бы выбрать меня. Мы могли бы...чёрт…мой брат тоже быстро возбуждается при виде тебя? – Что ты сделал с Каином? – перебила я. Мне было плевать на его извращенные фантазии. Мне нужно было знать, что с Каином. – Ничего страшного. Просто дал ему понюхать хлороформ. Будет спать как младенец, – он усмехнулся. – Не волнуйся, он жив. Я хочу, чтобы он был жив. Я хочу, чтобы он видел, как я забираю то, что принадлежит ему. Твою жизнь. Может и не только жизнь. Уверен, у тебя есть много всего, что ты могла бы мне отдать. Я снова дернулась, пытаясь вырваться, но его пальцы сжались сильнее. В глазах потемнело. Он наклонился к моему уху, и его дыхание обожгло кожу. – Если я тебя украду, как быстро мой брат найдет тебя? – прошептал он. – Час? Два? Достаточно, чтобы заманить его в ловушку. Достаточно, чтобы наконец-то закончить то, что я должен был закончить еще в детстве. Ты – ключ к нему. Ты – его слабость. И ты – мой билет к его смерти. – План провален, – раздался голос позади него. Голос, который я узнала бы из тысячи. Низкий, хриплый, полный ледяной ярости. – Ты сдохнешь быстрее, чем еще раз тронешь ее. Каин. Он был на ногах – босиком, в одних пижамных штанах, – и его глаза горели тем самым огнем, который я видела всего несколько раз. Огнем, который не предвещал ничего хорошего для того, на кого он был направлен. В следующую секунду он бросился на Авеля. Движение было настолько быстрым, что я едва успела заметить его – один размытый силуэт, и вот уже Авель летит на пол, а Каин прижимает его к полу, заламывая руку за спину с такой силой, что я услышала хруст. Авель закричал – высокий, пронзительный звук, полный боли и ярости. – Ты думал, что хлороформ подействует на меня? – прорычал Каин, наклоняясь к самому уху брата. – Ты забыл, что я вырос в доме, где меня пытались убить каждый день. Я не дышал в твою сраную тряпку. Жизнь с вами – психами – научила меня спать чутко, и я проснулся ещё на моменте, когда ты залезал в комнату через окно. Твой дешевый трюк не сработал. Я ждал. Я хотел услышать, что ты скажешь. И ты сказал достаточно. Я вскочила с кровати. Горло саднило, голова кружилась, но адреналин перекрывал все. Я бросилась к двери, распахнула ее и закричала в коридор: – Люцифер! Сюда! Быстро! Через несколько секунд – я даже не успела сосчитать до десяти – в коридоре послышались шаги. Люцифер появился в дверях, взъерошенный, в одних пижамных штанах, но уже с бейсбольной битой в руке. За его спиной стояла Вики с телефоном, и ее лицо было бледным, но решительным. – Что за... – начал Люцифер, но осекся, увидев сцену перед собой: Каин на полу, прижимающий Авеля, и я, стоящая посреди комнаты с красными отметинами на шее. – О, отлично. Это семейная драма Бэйлов. Я думал, мы оставили это в академии. – Помоги ему! – рявкнула я. – Держи Авеля, пока я звоню в полицию! Люцифер отбросил биту и бросился к Каину, хватая Авеля за вторую руку. Вдвоем они прижали его к полу, и тот перестал сопротивляться – только тяжело дышал, и его безумная улыбка все еще играла на губах. – Ты не убьешь меня, братец, – прохрипел Авель. – Ты не сможешь. Ты слишком слаб. Ты всегда был слабым. Ты не убил меня тогда, в детстве, хотя мог. Ты просто сбежал. Как трус. – Я не сбежал, – ответил Каин, и его голос был спокойным. Слишком спокойным. – Я ждал. И сейчас я не убью тебя. Не потому, что я слаб. А потому что я хочу, чтобы ты сидел в тюрьме до конца своей жалкой жизни. И каждую секунду своего заключения ты будешь знать, что ты проиграл. Что я жив. Что я счастлив. Что у меня есть она. А у тебя – ничего. Ты – пустота. Ты всегда был пустотой. Вики уже набирала номер полиции. Я слышала ее голос – четкий, собранный, – когда она называла адрес особняка и описывала ситуацию. Я подошла к Каину и положила руку на его плечо. Он вздрогнул, но не обернулся. – Ты в порядке? – спросила я. – Я в порядке. – Его голос дрогнул – едва заметно. – А ты? Он сделал тебе больно? – Нет. Только синяки на шее. Я в порядке. – Я убью его, – это было сказано почти буднично. – Не сейчас. Позже. Когда полиция уедет. – Нет, – сказала я. – Ты не убьешь его. Ты только что сказал, что хочешь, чтобы он жил и страдал. И я согласна. Смерть – слишком легкое наказание. Пусть гниет в тюрьме. Он наконец повернулся ко мне. Его глаза – голубые, холодные – смягчились. – Ты права, – сказал он. – Ты, как всегда, права.

POV Одри

Меня разбудил шум. Не тихий, не отдаленный – грохот, крики, топот ног в коридоре. Я подскочила в кровати, еще не до конца понимая, где я и что происходит. В голове мелькнула мысль: «Пожар? Землетрясение? Люцифер решил устроить вечеринку в три часа ночи?». Последнее, кстати, было вполне вероятным – с него бы сталось. Я накинула халат и выскочила в коридор, чуть не врезавшись в Вики, которая стояла с телефоном в руке и что-то быстро говорила. Ее лицо было бледным, но собранным – то самое выражение, которое появлялось у нее в кризисных ситуациях. Я услышала обрывки фраз: «...особняк Аллена... да, проникновение со взломом... нападение... да, держим его...» – Что происходит?! – спросила я, все еще пытаясь проморгаться. – Авель, – коротко ответила Вики, прикрывая трубку рукой. – Пробрался в дом. Напал на Лэйн. Каин и Люцифер держат его. – Авель? Брат Каина? Здесь? В особняке? В три часа ночи? Он что, совсем спятил? – Судя по тому, что он напал на спящую девушку, – да. Совсем. Я завернула за угол и замерла. В комнате Лэйн царил хаос. Каин и Люцифер прижимали к полу мужчину – высокого, светловолосого, с искаженным яростью лицом. Лэйн стояла рядом, и на ее шее уже проступали красные следы. Увидев меня, она кивнула – коротко, сдержанно, как всегда. Я ущипнула себя за руку. Больно. Значит, это не сон. Отлично. Просто отлично. Я легла спать в доме с «шикарной системой безопасности», а проснулась от того, что маньяк – или почти маньяк – пробрался в особняк и пытался задушить мою подругу. Полиция приехала через двадцать минут. Двадцать минут, за которые Авель успел выкрикнуть еще несколько безумных фраз про брата, про семью, про «грех, который нужно замолить». Каин не реагировал – только держал его, и его лицо было каменным. Но я видела, как побелели костяшки его пальцев. Он был в ярости. В той самой холодной, смертельной ярости, которую я видела, когда он избивал Малека. Но на этот раз он сдерживался. Ради Лэйн. Ради всех нас. Авеля арестовали. Надели наручники, зачитали права, вывели из дома. Он не сопротивлялся – только улыбался своей безумной улыбкой и смотрел на Каина. Даже когда его усаживали в полицейскую машину, он не отводил взгляда. Я поежилась. Этот человек был опасен – и, возможно, он был не единственным. Через час в доме снова стало тихо. Полиция уехала. Люцифер пошел проверять систему безопасности – и, судя по его ругательствам, доносившимся из подвала, Авель отключил ее каким-то хитрым способом. Вики поила Лэйн чаем на кухне. Каин сидел рядом с Лэйн, не отпуская ее руки, и смотрел в одну точку. А я вернулась в свою комнату. Не потому, что хотела спать – сон как рукой сняло. А потому что мне нужно было подумать. Я села на кровать и взяла книгу. Ту самую, которую забрала из потайной комнаты в особняке. «Хирургическая анатомия: полное руководство». Старая, потертая, с пожелтевшими страницами. Я вертела ее в руках, рассматривая обложку, штамп на титульной странице, пометки на полях, сделанные чьим-то аккуратным, почти педантичным почерком. Где я видела этот штамп? Где я видела эту книгу? И вдруг – озарение. Вспышка. Как будто кто-то включил свет в темной комнате. Я видела ее в академии. На одной из полок, за его спиной, когда он сидел за столом и записывал что-то в мой блокнот. Она стояла там – с тем же потертым корешком, с тем же штампом, с теми же пожелтевшими страницами. Она была там. Всегда. И теперь я поняла, почему маньяк оставил ее в той комнате. Он оставил ее для меня. Только я могла узнать эту книгу. Только я видела ее раньше. Это было послание – личное, адресованное только мне. «Ты умная. Ты справишься». Так он написал в записке. И он был прав. Я справилась. Я схватила телефон. Мои пальцы дрожали – не от страха, от адреналина, от азарта, от того самого чувства, которое появляется, когда ты наконец-то находишь ответ на вопрос, который мучил тебя месяцами. Я открыла чат с неизвестным номером и набрала сообщение. Всего три слова.

Одри

Я знаю, кто ты.

Я нажала «отправить» и откинулась на подушку. Сердце колотилось где-то в горле. Я знала. Теперь я знала. Точно знала. Телефон завибрировал. Ответ. Неизвестный номер Я ждал, когда ты поймешь. Ты не разочаровала меня, Одри. Ты никогда меня не разочаровывала.