`Глава 3. Щёлочные реакции.

Успех в оранжерее не принёс облегчения. Напротив, необходимость продолжать этот фарс — встречаться у котла, обмениваться холодными, деловыми репликами — начинала действовать Драко на нервы. Особенно после той картины в Большом зале. Мысль о том, что Грейнджер может обсуждать их проект с этим рыжим болваном, пересказывать его расчёты под её примитивные шутки, вызывала у него тошнотворную волну гнева. Не ревности. Нет. Оскорблённой профессиональной гордости. Вечер накануне очередного урока зельеварения он провёл в общей гостиной Слизерина. Комната, освещённая зеленоватым светом из-под озера, была наполнена низкими разговорами и запахом дорогого дыма от камина. Блейз Забини разливал по бокалам какой-то тёмный, вязкий напиток, привезённый из Италии. — Так значит, — растягивая слова, говорил Блейз, удобно развалившись в кресле, — наш принц крови вынужден не только варить зелья с грязнокровкой, но и собирать для неё цветочки по ночам. Романтично. — Заткнись, Забини, — буркнул Драко, вертя в пальцах пустой бокал. — Это не цветочки, а лунный папоротник. И делал я это не «для неё», а для проекта. — Конечно, конечно, — усмехнулся Блейз, его тёмные глаза блеснули весёлым цинизмом. — И как твоя «проектная партнёрша»? Не слишком липкая от морального превосходства? Теодор Нотт, сидевший чуть поодаль с книгой, не отрываясь от страницы, вставил тихим, ровным голосом: — По слухам, она ещё и с Уизли в свободное от спасения мира время водится. Видимо, для баланса. Высокий интеллект — простое плебейское тело. В горле у Драко встал ком. Именно этого он и боялся — что их странное, вынужденное сотрудничество станет предметом этих вот, плоских, пошлых шуток. — Её личная жизнь меня волнует ещё меньше, чем твоё чтение, Нотт, — отрезал он, но голос прозвучал чуть резче, чем нужно. — Ого, — протянул Блейз, поднимая бровь. — Задел за живое. Интересно. Может, Пэнси права? Она вчера целый час ныла, что ты стал каким-то… отстранённым. — Пэнси носится со своими фантазиями, — Драко встал, чувствуя, как стены смыкаются. — А вы оба слишком много обо мне думаете. Мне нужен воздух. Он вышел в сырой каменный коридор, прислонился к холодной стене и закрыл глаза. Слова Нотта отдавались в висках: «простое плебейское тело». Почему эта фраза вызвала у него не презрительное согласие, а внезапную, слепую ярость? Не на Нотта. На… на саму ситуацию. На то, что всё — и его работа, и её личность — сводилось к этим грязным, примитивным ярлыкам в устах таких же, как он. Он чувствовал себя в ловушке. Со всех сторон. На уроке на следующий день это напряжение достигло точки кипения. Они работали над внесением той самой чешуи огненной саламандры. Процесс требовал идеальной синхронизации: она поддерживала точную температуру пламени голубым заклинанием, а он должен был ввести чешую в строго рассчитанный момент колебания магического поля. — Сейчас, — прошептала Гермиона, её голос был напряжённым, взгляд прикован к прибору. — Готовься. Три… два… В этот момент дверь класса со скрипом открылась, и вошёл опоздавший Гойл, неуклюже споткнувшись о порог. Раздался глухой удар и его громкое мычание. Гермиона вздрогнула. Пламя под котлом дёрнулось, температура скакнула. — Нет! — вырвалось у Драко, но было уже поздно. Он механически бросил чешую в котёл, но момент был упущен. Вместо того чтобы раствориться с тихим шипением, чешуя с треском свернулась в чёрный, дымящийся комок, а всё зелье потемнело и загустело, издавая резкий химический запах. Тишина. Потом тихий смешок Пэнси. Снейп, как коршун, налетел на них. — Разрушительно, — прошипел он, заглядывая в котёл. Его нос сморщился. — Полная потеря контроля. Грейнджер, твоя неустойчивость разрушила недели работы. Малфой, твоя реакция была медленной, как у тролля. Десять баллов с Гриффиндора. И с вас, Малфой, я ожидал большего. Унижение, жгучее и острое, ударило Драко в лицо. Он видел, как побледнела Гермиона, как её губы задрожали. Но в её глазах он увидел не только стыд, но и ярость. Ярость на него? На Гойла? На себя? — Это была случайность, профессор, — сказала она, но голос дрогнул. — Если бы нас не отвлекли… — «Если бы» — слово для неудачников, мисс Грейнджер, — холодно оборвал её Снейп. — В реальном мире нет «если бы». Есть результат. А ваш — отвратителен. Когда Снейп отошёл, Драко не выдержал. Вся накопленная ярость — на Забини, на Нотта, на Пэнси, на отца, на этот проклятый замок, на себя самого — выплеснулась наружу. Он повернулся к Гермионе, и слова понеслись, низкие, ядовитые, предназначенные только для её ушей: — Довольна? Твоя знаменитая концентрация не выдержала даже глупого звука. Или, может, думала о чём-то другом? О том, как будешь потом жаловаться своему верному Уизли, как «злой Малфой» всё испортил? Может, ему стоит прийти сюда и помешивать за тебя, раз твои мозги способны думать только об одном? Он видел, как её глаза расширились от шока, а затем загорелись зелёным огнём чистой, неразбавленной ненависти. Та самой, знакомой. И почему-то это не принесло ему удовлетворения. — Ты… ты отвратительный, — выдохнула она, и каждый звук дрожал от невероятного усилия не закричать. — Ты думаешь, это я отвлеклась? Я держала фокус, пока твой тупоголовый приятель врывался, как слон в посудной лавке! А твоя «молниеносная реакция» заключалась в том, чтобы бросить ингредиент куда попало! Ты сам всё разрушил, Малфой! Своим высокомерием и полной неспособностью работать в команде! Иди и вари свои зелья с Паркинсон, если тебе так нужна публика, которая будет восхищаться каждым твоим движением, пока ты не сожжёшь себе лицо! Она резко отвернулась, её плечи напряглись. Он стоял, оглушённый. Никто, никто никогда не говорил с ним так — не в виде оскорбления, а в виде холодного, точного, беспощадного разбора его неудачи. И самое ужасное — она была права. Частично. Он бросил чешую не глядя, в приступе паники. Это была его ошибка. Остаток урока прошёл в ледяном молчании. Они разливали испорченную субстанцию по флаконам для утилизации, не глядя друг на друга. Когда прозвенел звонок, он хотел что-то сказать. Какое-то едкое замечание, чтобы восстановить баланс. Но слова застряли в горле. Она ушла первой, не оглядываясь. Рон и Гарри тут же окружили её у выхода, и он услышал обрывок фразы Уизли: «…что он тебе сказал? Я ему морду набью…» «Конечно, — с горечью подумал Драко. — Её верные псы. Бросаются на защиту». В подземном коридоре его догнали Забини и Нотт. — Жёстко, — констатировал Блейз, закуривая тонкую сигару из волшебных листьев. — Но, надо признать, зрелищно. Она тебя в порошок стёрла. Редко такое увидишь. — Она нарушила протокол, — глухо сказал Драко. — Она назвала твою некомпетентность своим именем, — поправил Теодор, застёгивая мантию. В его голосе не было насмешки, лишь констатация факта, что раздражало ещё больше. — Интересно, запишет ли она это в свой дневник успехов: «Четверг. Назвала Малфоя бесполезным высокомерным сопляком. Чувствую моральное превосходство». — Заткнись, оба, — проворчал Драко и зашагал прочь. Но слова Нотта засели в голове. «Назвала твою некомпетентность своим именем». Да. Именно так. И это было невыносимо именно потому, что было правдой. Он облажался. Перед ней. Перед Снейпом. Перед самим собой. А в гостиной Гриффиндора Гермиона, отбиваясь от вопросов Рона, с яростью теребящая край мантии, думала о том, как блеснули его глаза в момент той вспышки — не холодом, а чем-то диким, почти паническим. И о том, что её собственная ярость была такой всеп consuming не потому, что он оскорбил её, а потому, что он разрушил их работу. Их работу. И это осознание было страшнее любой обиды. Разруха была не только в котле. Она была в хрупком, негласном перемирии, которое они сами того не желая, заключили. И теперь нужно было решать: пытаться собирать осколки или оставить всё в виде ядовитой, дымящейся лужи.

🖤🖤

Конфликт оставил после себя не просто испорченное зелье. Он оставил осадок — тяжёлый, едкий, как гарь от сгоревшей чешуи. В течение нескольких дней они существовали в режиме полного радиообмена. На уроках, где можно было выбрать место, они садились на максимальном расстоянии. В библиотеке, если Гермиона занимала свой дальний угол, Драко предпочитал работать в отделе запрещённых книг под присмотром мадам Пинс. Даже в Большом зале их взгляды, случайно сталкиваясь, немедленно отскакивали, как одноимённые полюса магнита. Но проект никуда не делся. Неудачная попытка с саламандрой была зафиксирована, но задание — создать стабилизированную версию зелья — оставалось в силе. Снейп, с садистским удовольствием наблюдавший за их холодной войной, на следующем уроке зельеварения огласил вердикт: — Поскольку ваша первая попытка закончилась плачевно, вы начинаете заново. С чистого листа. Но с тем же партнёром. Срок — до конца месяца. Оценка за период зависит от результата. — Его чёрные глаза скользнули с бледного, неподвижного лица Драко на напряжённый профиль Гермионы. — Надеюсь, на этот раз вы сможете контролировать не только температуру, но и свои… эмоции. Это был приговор. Ещё месяц. Ещё десятки часов в этом невыносимом соседстве. Слизеринская гостиная вечером после этого известия напоминала поле для тонкой психологической игры. Пэнси, пользуясь моментом, вилась вокруг Драко, как осенняя муха. — Драко, это просто ужасно! — причитала она, развалившись на соседнем кресле. — Ты должен настоять на замене партнёра. Это несправедливо! После того как она так на тебя набросилась… — Снейп не меняет решений, Пэнси, — отрезал Драко, не отрываясь от книги по продвинутой алхимии, которую он вытащил из семейной библиотеки. Ему нужно было новое решение. Новый компонент. Что-то безошибочное. — Но она же… — Она права, — неожиданно вставил Теодор Нотт, отложив в сторону сложную головоломку из движущихся runes, над которой корпел. Все взгляры устремились на него. Он говорил тихо, но его слова падали, как капли ледяной воды. — В той части, что касается реакции Драко. Он паниковал. Паника в алхимии — смерть. — Он посмотрел на Драко своими спокойными, всевидящими глазами. — Интересно, что её вывело из равновесия сильнее: твоя паника или твои слова после? Блейз Забини фыркнул, выпуская кольцо дыма: — Нотт, твой талант вскрывать неприятные истины когда-нибудь приведёт к тому, что тебя самого вскроют, как устрицу. Но он не врёт, Драко. Ты на неё набросился, как разъярённый гиппогриф. Не по-джентльменски. Даже по нашим меркам. — Мне не нужно быть джентльменом с Грейнджер, — сквозь зубы процедил Драко, но в его протесте не было прежней убеждённости. Он чувствовал себя загнанным. И раздражённым тем, что его друзья (если их можно так назвать) видят ситуацию насквозь. — Конечно, нет, — согласился Блейз с мрачной усмешкой. — Но, может, стоит быть… эффективнее? Ты же хочешь хорошую оценку? Значит, нужен рабочий альянс. Даже если он временный. Даже если противно. Рабочий альянс. Драко снова погрузился в книгу. Слова Блейза, как ни странно, были единственным разумным советом. Нужно было отключить эмоции. Отнестись к этому как к военной операции. Грейнджер — временный, высококвалифицированный, но раздражающий союзник. Цель — безупречное зелье. Всё остальное — шум. Тем временем в гостиной Гриффиндора царила другая атмосфера. Гермиона, вместо того чтобы зубрить очередной трактат, нервно теребила подушку дивана. — Я просто не понимаю, что на него нашло, — в который раз говорила она, больше сама себе, чем Рону и Гарри. — Это была явная ошибка с обеих сторон. Но он… он перешёл на личности самым гнусным образом. — Он же Малфой, — пожал плечами Рон, как будто это объясняло всё. Он сидел рядом, и после той ссоры стал как-то чаще оказываться в её личном пространстве — приносил чай, делился печеньем. — Он всегда был гадом. Тот факт, что он несколько недель притворялся мало-мальски адекватным, — вот что было странно. — Он не притворялся, — неожиданно для себя возразила Гермиона. — Он просто… работал. Так же, как и я. А потом сорвался. И я сорвалась. Мы оба вели себя как идиоты. Гарри, чинивший карту Мародёров, поднял на неё взгляд: — Ты защищаешь его? — Нет! — слишком быстро ответила Гермиона. — Я… я пытаюсь анализировать ситуацию объективно. Чтобы это не повторилось. Нам всё равно нужно закончить этот проект. — Может, попросить Макгонагалл вмешаться? — предложил Рон. — Она могла бы поговорить со Снейпом. — И показать, что мы не можем справиться с простым школьным заданием? — покачала головой Гермиона. — Нет. Мы справимся. Я просто… мне нужно найти способ взаимодействовать, не доводя до кипения. В прямом и переносном смысле. Рон хмуро насупился. Ему не нравилась эта ситуация, не нравилось, что она так много думает о Малфое, даже если эти мысли были негативными. Он положил руку на её плечо, грубовато, но с теплотой. — Ладно. Но если он снова начнёт, ты дашь знать. Ладно? Его прикосновение было утешительным. Простым. В нём не было того леденящего напряжения, которое висело в воздухе между ней и Драко. Она кивнула и улыбнулась ему — слабой, но искренней улыбкой. В этот момент в дверях гостиной появился Дин Томас и позвал Рона посмотреть на новую шутку-одуванчик, подаренную близнецами. Рон, после секундного колебания, встал. — Иду. Не погрузись слишком в эти формулы, ладно? Оставшись с Гарри, Гермиона вздохнула. — Он прав, знаешь ли, — тихо сказал Гарри, не поднимая глаз с карты. — Не погружайся слишком. Он… Малфой. У него свои демоны. И они не твоя ответственность. Но она уже погружалась. Не в Малфоя, а в проблему. И как любая сложная проблема, она требовала решения. Перелом наступил там, где его меньше всего ждали — в астрономической башне. Гермиона, убегая от шума гостиной, поднялась туда под предлогом проверки данных для домашнего задания. Ночь была ясной, звёзды сияли холодным, неумолимым светом. И у самого парапета, спиной к ней, стоял он. Драко Малфой. Он просто смотрел в ночь, его фигура была прямой и одинокой в серебристом свете. Она замерла, разрываясь между желанием развернуться и уйти и необходимостью решить вопрос. Прагматизм победил. Она сделала шаг вперёд, и скрип её подошвы по каменному полу выдал её присутствие. Он обернулся резко, словно пойманный на чём-то. Увидев её, его лицо мгновенно стало каменным. — Грейнджер. Пришла полюбоваться на звёзды? Или на моё унижение? — его голос звучал хрипло, будто он давно не говорил. — Мне нужен был воздух, — ответила она, останавливаясь в паре метров от него. — И, кажется, мы должны поговорить. Он молчал, ожидая. — Нам нужно закончить этот проект, — начала она, глядя не на него, а на далёкие огни Хогсмида. — И мы не сможем этого сделать, если будем кидаться друг в друга дерьмом, как махровые гиппогрифы. — Она позволила себе это грубое слово, и оно прозвучало странно от неё. — У нас есть общая цель. Безупречное зелье. Всё остальное… не имеет значения. Предлагаю перезагрузку. Чисто рабочие отношения. Без перехода на личности. Без намёков на… личную жизнь друг друга. Он долго смотрел на неё, его лицо в лунном свете было похоже на маску из бледного мрамора. — Твоя истерика была не менее показательной, чем моя, — наконец произнёс он. — Я знаю. Поэтому я и предлагаю это. — Она встретила его взгляд. — Мы оба облажались. Признаём это и двигаемся дальше. Да или нет? В её тоне не было вызова. Было холодное, деловое предложение. И это, как ни парадоксально, сработало. Он медленно кивнул. — Да. Только работа. — Он сделал паузу. — У меня есть идея насчёт стабилизатора. Без чешуи. Использовать эссенцию призрачной орхидеи. Она реагирует на магические колебания, а не гасит их. Перестраивает структуру зелья под воздействие извне. Гермиона замерла. Это было… гениально. И опасно. — Теоретическая база? — спросила она так же деловито. — Винтерберг, «Парадоксальная ботаника», глава седьмая. У меня есть книга. — Хорошо. Я изучу. Завтра после уроков. Пустой класс на третьем этаже. — Она сделала шаг назад, собираясь уходить. — Грейнджер, — он окликнул её. Она обернулась. — Забини и Нотт… их шутки. Они не имеют значения. Она не поняла, зачем он это говорит. Возможно, это был его странный способ извиниться или провести границу. — Рон и Гарри тоже, — ответила она после паузы. И, повернувшись, ушла. Он остался один под звёздами. «Только работа», — повторил он про себя. Это было кредо, мантра, щит. Но почему-то, когда она упомянула имя Уизли, что-то ёкнуло в нём с прежней, раздражающей силой. Он с силой отогнал эту мыслю. Не имеет значения. Ничего, кроме зелья. А внизу, возвращаясь в башню, Гермиона думала о том, как легко они нашли общий язык, как только перешли на нейтральную, профессиональную почву. И о том, как его предложение с орхидеей было действительно блестящим. Это восхищение — чисто интеллектуальное, конечно — было новой, тревожной осадой на дне её сознания. Вместе с осознанием того, что их перемирие было хрупким, как лепесток той самой орхидеи. И его легко можно было разрушить одним неверным словом. Особенно если этим словом окажется «Уизли».

🖤🖤

Вернувшись с Астрономической башни, Гермиона застала гостиную Гриффиндора почти пустой. Огонь в камине догорал, отбрасывая трепещущие тени на стены. Рон сидел один на том самом диване, подпирая голову рукой и явно клевая носом над раскрытым учебником. Увидев её, он встрепенулся. — Где ты была? — спросил он, и в его голосе сквозь сонную хрипотцу пробилась тревога. — Я чуть не отправил Джинни искать тебя по всему замку. — Просто подышала воздухом, — ответила Гермиона, сбрасывая мантию и опускаясь в кресло напротив. Она чувствовала странную опустошённость после разговора с Малфоем — не злость, а какую-то холодную, умственную ясность, которая оставляла тело усталым. — С ним? — у Рона мгновенно исчезли все следы сна. Он выпрямился, настороженный. — Случайно пересеклись, — коротко сказала Гермиона, не желая вдаваться в детали. — Мы… договорились продолжать работу. Без эксцессов. Рон смотрел на неё, и выражение его лица медленно менялось от тревоги к чему-то более сложному — разочарованию, досаде, пониманию. — Значит, опять, — он вздохнул, потирая переносицу. — Ладно. Если ты уверена. — Я не уверена ни в чём, Рон, — неожиданно для себя призналась она. Голос её звучал устало и тихо. — Но у меня нет выбора. И… он в самом деле предложил блестящее решение для зелья. Чисто с интеллектуальной точки зрения, это… — Не надо, — вдруг перебил её Рон. Он встал, прошёлся перед камином, его тень гигантски колыхалась на стене. — Не надо мне рассказывать, какой он блестящий. Я вижу, как ты погружаешься в этот проклятый проект с головой. Ты думаешь о нём даже когда его нет рядом. О нём и его идеях. Он остановился и посмотрел на неё, и в его глазах было не привычное ворчание, а что-то более серьёзное. Раненая гордость? Нет. Что-то другое. — Это не про него, Рон, — попыталась объяснить она. — Это про задачу, которую нужно решить. — А я что? Я для тебя не вызов? — вырвалось у него, и он тут же сморщился, будто сказал что-то глупое. — То есть… я хочу сказать… блин, Гермиона. Он сел рядом с ней на диван, уже не в своё кресло, а прямо рядом, так что их колени почти соприкоснулись. Он не смотрел на неё, уставившись в огонь. — Просто… я вижу, как ты с ним говоришь. Да, вы ругаетесь, да, он гад. Но вы говорите на одном языке. Каком-то… сложном, заумном. А я… — он мотнул головой, — я тут сижу и могу только принести тебе какао и сказать, чтобы он не смел тебя обижать. И чувствую себя полным идиотом. Его признание повисло в воздухе, неожиданное и хрупкое. Гермиона замерла. Она никогда не слышала от Рона ничего подобного. Не ревность в её простом, детском понимании, а признание собственной неуверенности. И оно тронуло её гораздо глубже. — Рон, — тихо сказала она. — Твоё какао… оно значит для меня больше, чем все его алхимические формулы. Он наконец посмотрел на неё. В свете огня его лицо казалось совсем юным, уязвимым. — Правда? — Правда, — она улыбнулась, и на этот раз улыбка была тёплой, без напряжения. — Потому что какао — это про заботу. А забота — это то, чего не купишь ни за какие галлеоны и не найдёшь ни в одной умной книге. Это… ты. Он покраснел до корней волос. Посмотрел на её руку, лежавшую на коленях, затем медленно, будто боясь спугнуть, накрыл её своей. Его ладонь была большой, тёплой, шершавой. Совершенно другой. — Я просто… не хочу, чтобы он тебя запутывал, — прошептал он. — Или заставлял чувствовать себя не в своей тарелке. Ты — самая блестящая, самая удивительная ведьма, которую я знаю. И ему не стоит об этом забывать. Это была, пожалуй, самая откровенная и неожиданная комплимент в её жизни. От Рона Уизли. Гермиона почувствовала, как по её щекам разливается тепло, и это было не от огня в камине. — Спасибо, — выдохнула она, переворачивая руку и сжимая его пальцы. Это был небольшой, но очень значимый жест. Граница между дружеским утешением и чем-то большим в эту секунду стала призрачно тонкой. Они сидели так несколько минут, слушая потрескивание поленьев. Мир за стенами башни — война, Снейп, Малфой, сложные зелья — отступил, сжался до размеров этого дивана, до тепла его руки в её руке. — Знаешь, — наконец сказал Рон, его голос приобрёл обычную, слегка смущённую бодрость, — если этот тип снова начнёт строить из себя крутого алхимика, просто напомни ему, кто трижды выиграл у него в шахматы на трансфигурации. И не просто выиграл, а поставил мат в четыре хода. Гермиона рассмеялась, и это был чистый, лёгкий звук. — Обязательно. Я даже процитирую: «Уизли передаёт, что ваша стратегическая мысль развита на уровне одноклеточной плесени». — Вот! Именно! — Рон ухмыльнулся, и напряжение окончательно растаяло. Когда они позже поднимались в спальни, их прощание у лестницы задержалось на секунду дольше обычного. Неловкий, тёплый взгляд, смущённая улыбка. — Спокойной ночи, Гермиона. — Спокойной ночи, Рон. Она поднималась по ступенькам, чувствуя на губах остатки той улыбки и странное, сладкое беспокойство где-то под грудной костью. Мысли о стабилизаторах и парадоксальной ботанике отступили на задний план, уступив место простому, ясному чувству: она была нужна. Не как мозг, не как лучшая ученица, а просто как она. И это чувство было таким тёплым и реальным по сравнению с ледяной, интеллектуальной аурой её вынужденного союзника. А внизу, стоя у лестницы, Рон Уизли смотрел ей вслед с выражением глубокой, сосредоточенной решимости на лице. Он может не разбираться в алхимии Шпарнталя. Он может путать даты гоблинских восстаний. Но он точно знал одно: он не отдаст её этому бледному, ядовитому слизеринцу без боя. Даже если этот бой будет состоять лишь в том, чтобы всегда быть рядом, всегда иметь наготове кружку какао и готовность назвать её самой блестящей ведьмой на свете. Это было то, что он мог сделать. И он собирался это делать.