Глава третья, в которой Женёк страдает провалами в памяти

      Жан несколько раз тяжело, с затаенной болью вздохнул и задумчиво посмотрел на потолок, словно надеясь отыскать там ответ. Затем он медленно, комната за комнатой, обошел всю квартиру. Заглянул в громоздкий гроб дедули, проверил строгую девичью комнату Аннушки, собственную спальню и проходную залу, великодушно выделенную когда-то Женьку. Осмотрел кухню, заглянул в ванную и туалет. Увы, везде была лишь гулкая, мертвая пустота. Тогда Дешам замер посреди коридора и чутко прислушался к собственным ощущениям. Внутренний компас, веками связывавший их клан, глухо отозвался в груди: дедуля был далеко. Слишком далеко от Смоленска.       Жана затрясло от нахлынувшей тревоги. Он растерянно опустился на старый диван и вдруг осознал, что за всей этой суматохой с родами Ольги уже очень давно не пил кровь. В желудке жалобно, пронзительно заурчало, а в мозгу запульсировала тупая, сверлящая боль.       В голове неотступно поползла опасная мысль: надо выйти на охоту. Прямо сейчас. Найти свежего донора. На залитых солнцем улицах полно народу. И если сделать все изящно, аккуратно, а не как этот глупый малолетка Дятлов, то никто в городе даже ничего не заметит.       Жан непроизвольно вытянул змеиный язык и жадно облизал пересохшие губы. Но тут же зажмурился и тряхнул кучерявой головой: нет, это никуда не годится. Перед глазами мгновенно возникли его настоящие и будущие пациенты из больницы — слабые, бледные, измученные недугами и страхом люди. Им и без упырей проблем в жизни хватает. «Просто нервы сдали напрочь, вот и взыграл древний инстинкт», — подумал Жан, загоняя хищника глубоко внутрь себя.       В этот момент в коридоре с грохотом сорвалась с верхней петли входная дверь. — Добили все-таки… Ничего, починим, — с облегчением выдохнул Жан, надеясь увидеть на пороге Семью, но в гостиную вихрем влетел один лишь Женёк. — Жан, привет! Блин, как дела? — Женя с ходу бросился обнимать Дешама. — Это я тебя хотел спросить! Куда дед подевался? — Жан мертвой хваткой вцепился в плечи парня, мгновенно сообразив, что именно тот видел Кривича последним. — Чтобы деда из дома выманить, это я не знаю, что должно произойти. Неужели он за этим пижоном Борисом погнался аж до самого Урала?       От этой шальной мысли Жан явственно вздрогнул. Только этого им не хватало — втягиваться в кровавые разборки с чужим кланом. Междоусобные войны и племенная вражда в личные планы Жана никак не входили, но зная бурное боевое прошлое Святослава Вернидубовича, от деда сейчас можно было ожидать абсолютно чего угодно. — Я вообще ничего не помню, — Женя озадаченно пригладил взъерошенные волосы, точь-в-точь как дед в минуты сомнений. — Мы же вроде вместе домой вернулись. Это чё, дед опять куда-то умотал?       Жан молча указал изящным, но дрожащим от голода пальцем на обеденный стол, где лежали разбитые смартфоны. — Rentrer sous terre, — глухо, по-французски процедил он. — Как сквозь землю провалился. Значит, тебя тоже не посчитали нужным ввести в курс дела. А как у вас-то вообще всё прошло? Уральские купились? — Да вроде, — Женя крутил в руках разбитые телефоны, безуспешно пытаясь понажимать на треснувшие экраны в надежде вернуть их к жизни. — Они за нами погнались сначала, прямо по трассе. Потом мы из машины выскочили, а Хранители бочки взорвали. Ну, чтоб след запутать. — А ты когда его в последний раз видел? — не отставал Жан, расхаживая по комнате. — Кого? — Дедулю! Ну вот кто так делает?! — вскипел француз. — Хоть бы знак какой оставил, записку, а то сиди тут, ломай голову. Это он мне мстит. Точно мстит за то, что я к Ольге ушел! — Да не, — Женёк пренебрежительно махнул рукой, усаживаясь на диван и забрасывая ноги на подлокотник. — Он не сильно-то и рассердился. Поворчал, конечно, сказал, что семью бросать нехорошо. А потом и не вспоминал особо. — Действительно, — с горькой обидой резюмировал маркиз, и в его голосе проскользнула извечная драма непонятого художника. — Пока кровь в холодильнике не закончится, про меня в этом доме вообще никто не вспомнит.       Влад спешил изо всех сил. Оставлять Анну наедине с Борисом было для него невыносимой, режущей по сердцу мукой. На самом краю кладбища, где хоронили неопознанных и бездомных, он отыскал совсем свежую, едва присыпанную комьями глины социальную могилу. Наскоро разрыв сырую, пахнущую тленом землю, Влад достал из дешевого дощатого гроба невостребованное тело. Действовать приходилось жестоко и быстро. Опалив голову трупа до неузнаваемости мощной карманной горелкой, он бросил страшную, еще теплую добычу в сумку и бросился прочь.       Догнать кавалькаду уральских машин удалось лишь спустя пару часов на загородном шоссе. Влад перехватил внедорожник Бориса и с готовностью продемонстрировал свой жуткий трофей. — И где же ты настиг нашего лекаря? — Борис Феликсович брезгливо прищурился, разглядывая обугленную, пахнущую горелым мясом кость. — Он как раз вышел после дежурства из больницы, — Влад старался говорить ровно, превозмогая бешеный стук сердца. — Там я его, тепленького, и встретил. — А почему принес один лишь череп? — Борис недовольно повел бровью, поправляя свой яркий оранжевый лацкан. — Не хотелось пачкать сумку, Борис Феликсович. Да и салон вашего внедорожника мы бы кровью заляпали. Жалко ведь вещь, кожа все-таки. — Твоя правда, — мгновенно смягчился эстет Борис, оценив заботу о чистоте его дорогого автомобиля. — Хорошо, малыш. Садись в мою машину.       Аннушка, сидевшая на заднем сиденье, закрыла лицо ладонями. — Ну, не стоит так драматизировать, милочка, — натянуто произнес Борис, вальяжно откинувшись на сиденье и принимаясь лениво крутить ручку дорогой автомагнитолы в поисках хорошей музыки. — Будем откровенны, наше бессмертие — всего лишь красивая иллюзия.       Пользуясь тем, что уральский вождь увлечен поиском радиоволн, Влад осторожно наклонился к самой голове Анны и едва слышно, одними губами шепнул: — Он жив.       Оставшийся без хозяина дом сиротливо и жалобно вздыхал. Старые стулья то и дело трещали в пустоте комнат, а паркет скрипел особенно противно, будто протестуя против случившегося разгрома. Жан молча выслушал траурный, размеренный бой настенных часов и, чтобы хоть как-то унять внутреннюю тревогу, занялся уборкой. Постепенно разворошенное жилище приходило в порядок. Маркиз действовал методично: даже снял и постирал шторы, начисто вымыл окна, а после — съездил в строительный за новым замком и битых полчаса провозился с ремонтом развороченной двери.       За оставшуюся часть дня Дешам успел заглянуть в аптеку и супермаркет, где закупил подгузники и детское питание. Отвез всё Ольге и забил пакетами с кровью ее холодильник. Серёжа, все еще немного ошалелый, шепотом доложил, что ребенок почти всё время спит. Жан успокоил молодого отца — для новорожденного это было абсолютной нормой. Ольга тоже отдыхала после тяжелых родов.       Ближе к вечеру Жану набрал Захар Саенко и строго спросил, почему Остроумова сегодня не явилась на службу в отдел. Жан ответил уклончиво: мол, дома ее нет, а сам он всю ночь провел на дежурстве в больнице. К закату солнце окончательно ушло за смоленские крыши, и стало понятно, что Святослав Вернидубович возвращаться к ужину не собирается.       Женёк пришел домой только в сумерках — помятый, усталый и дико голодный. — Пора ужинать, mon cher, — мягко пригласил его к столу Жан.       Он бережно наполнил стеклянный графин — точь-в-точь как когда-то делал дедуля, — и аккуратно разлил густую, багровую кровь по стаканам.       Женёк, не на шутку проголодавшийся после дневных побегов, залпом осушил свой стакан и тут же принялся изводить Жана расспросами: — Жан, блин, надо искать деда. Мы же не можем его просто так бросить. Случись что с нами, он бы весь город перевернул.       Жан не отвечал. Он медленно, с наслаждением истинного гурмана, сделал первый долгий глоток. Кровь мгновенно подействовала: в желудке разлилось приятное тепло, сверлящая боль в мозгу утихла, и француз довольно причмокнул. Господи, как же хорошо было дома. Тихо, сытно и спокойно. — Надо звякнуть Хранителям, — наконец неохотно нарушил молчание Жан, ставя стакан на чистую скатерть. — Может, они хоть что-то знают. — Точно! — подхватил Женя, оживившись. — Дед же с Гришей разговаривал перед тем, как уйти. Это Гриша нам всё устроил. — А почему не с самим Константином? — засомневался Жан, и на его лоб набежала тень. — Не хотелось бы мне на ровном месте опять впасть в немилость главному Хранителю. Я сейчас нужен Ольге, да и Серж еще только-только привыкает к нашим порядкам. За ним глаз да глаз нужен. Нет-нет, не будем прыгать через голову. Давай так: завтра с утра, если дедуля с Аннушкой не объявятся, поедем прямиком к Бредихину.       Жан замолчал, уставившись в окно на зажигающиеся уличные фонари. В памяти удушливой волной всплыло недавнее прошлое: то, как он в ярости перевернул служебную машину Хранителей, и то, как рассвирепевшая Аннушка намертво прикусила Константина Сергеевича прямо за шею. Разговор предстоял адски сложный.       Ольга проснулась глубокой ночью оттого, что во рту все спеклось от нестерпимой жажды.Кое-как поднявшись с дивана, она дошла до кухни и налила себе стакан прохладной воды. В квартире стояла гулкая, подозрительная тишина. Ольга вернулась в комнату, наощупь отыскала на тумбочке смартфон и набрала сообщение: «Серёжа, вы куда пропали?»       Ответ прилетел почти мгновенно: «Мы гуляли. Уже поднимаюсь». «Мы?» — Ольга слабо, устало улыбнулась. Точно, их же теперь трое. Она осторожно положила ладонь на опустевший, еще непривычно мягкий живот. Было странно и даже как-то сиротливо чувствовать себя отдельно от собственного ребенка.       Вскоре в коридоре тихонько щелкнул замок. Барановский на цыпочках вошел в комнату и бережно опустил завернутого в одеяльце малютку на диван. — Серёжа, господи, он такой красивый… — тихо заворковала над младенцем Ольга, и в ее обычно ледяном голосе проснулись непривычные, чисто материнские нотки.       Серёжа расплылся в такой довольной, сияющей улыбке, что на миг показался совсем мальчишкой. Его робкие мечты о настоящей, счастливой семье наконец-то начинали сбываться. И плевать, что он теперь вампир. Плевать, что умер-то, строго говоря, совсем недавно. Неприятно, конечно, и клыки эти проклятые лезут по каждому поводу, но зато Оля рядом и она довольна. — Да, Олечка. Он вылитый ты, — с ходу и совершенно авторитетно определил Барановский. — Мой мальчик, мой драгоценный… — умилялась графиня, не сводя глаз с крошечного лица. — Серёж, а куда вы ходили-то в такую темень? — Да вокруг дома сначала, потом до парка прошвырнулись. Жан же сказал, что тебе выспаться надо. А мы раскричались, плакать стали на всю квартиру.Ольга с легким сомнением посмотрела на безмятежно спящего карапуза, пытаясь разгадать ночные причины его расстройства. — Может, он просто голодный был? — Я покормил. — Какой ты у меня молодец, — искренне похвалила Ольга, погладив его по плечу. — Он соску-то не разгрыз? — Да не то слово. Не только соску, — Серёжа гордо, с налетом мальчишеского хвастовства расправил плечи. — Но плевать, у меня сразу все затянулось. Я же теперь вампир, регенерация!       В глазах графини мгновенно мелькнуло понимание. Она замерла. — Погоди… Ты что, дал ему свою кровь? — Ну а чего? Ты спала без задних ног, а он орал как резаный, — оправдывался Барановский, внезапно стушевавшись под ее тяжелым взглядом. — Мне для сына крови жалко, что ли? — Серёжа, — Ольга устало потерла переносицу. — не уверена, что новорожденного ребенка стоит кормить цельной кровью.       Она поспешно распахнула халат, освободила грудь и прижала к себе проснувшегося младенца. Малыш мгновенно уткнулся в теплое тело и начал радостно, приглушенно причмокивать. — Видишь? Он любит мое молоко. — С кровью, — тихонько хмыкнул Серёжа, присаживаясь на край постели. — Он же у нас наполовину вампир, любовь моя.       На бледное лицо Воронцовой набежало темное облачко грусти. Она опустила глаза, разглядывая крошечные пальчики сына. — А кто же теперь я? — едва слышно, точно обращаясь к глухой ночной вечности, проронила она. — Оль, ну ты чего? — Серёжа растерянно захлопал глазами, и вся его незрелость третьекурсника снова вылезла наружу. — Я же тебя люблю, мы теперь вместе… Всё ништяк будет! Вспомни, как ты всегда говорила… идиллия! — Идиллия? — Ольга медленно подняла голову и воззрилась на него с тем леденящим выражением, с каким свергнутая королева смотрит на дерзкого, глупого шута. — Ты действительно ничего не понимаешь, Серёж? Или просто прикидываешься? Я теперь — обычная, слабая, смертная женщина. Даже там, в сыром каземате у Хранителей, под замком, я еще чувствовала в своей груди искру вечности. А теперь… теперь я потеряла всё. Саму свою суть. Я превратилась в простую кормилицу. — Не говори так! — испуганно вскричал Барановский, не зная, куда деть руки. — А как же наш сын?! Наша семья?! — Он уже поел, — Ольга осторожно отстранила заснувшего ребенка, и ее красивое лицо в полумраке комнат мгновенно застыло, став похожим на холодное мраморное изваяние. — Забери его. Унеси в колыбель. И оставь меня наконец в покое. Можете снова отправляться на свои глупые ночные променады. — Пойдешь с нами? — с робкой, детской надеждой предложил Серёжа, бережно баюкая притихший сверток. — Там, на улице, сейчас полный кайф. Ветерок такой прохладный, свежий…       Ольга надела легкое платье, накинула на плечи шаль и вышла во двор. Июньская ночь была на редкость теплой и приятной, пахло молодой листвой и остывающим асфальтом. Они шли с Серёжей под руку по темным смоленским улочкам — точно так же, как когда-то давно она гуляла здесь с Жаном. В притихшем парке, под сенью старых деревьев, Барановский бережно передал ей сонного ребенка. — Олечка, подожди минутку.       Серёжа бесшумно исчез в густой тени аллеи. Спустя мгновение до Ольги донесся чей-то глухой, сдавленный крик, который тут же оборвался. — Перекусил, мой хороший? — спокойно спросила Ольга, когда Барановский вернулся к ней. Глаза Серёжи радостно, шально сверкали в темноте, он заметно взбодрился, а на бледном лице проступил живой, здоровый румянец. — Хорошая кровь, — выдохнул он, шатаясь от нахлынувшего тепла. — Веселая такая… — Поздравляю, — с легкой иронией отозвалась графиня. — Ты только что напился пьяной крови. Вот, считай, и отметил рождение сына.Серёжа глуповато, но счастливо просиял улыбкой: — Олечка, поздравляю тебя с сыном! — Да, Серёжа, теперь у нас своя семья. Как я рада, что ты меня спас от этих уродов. Наконец-то можно пожить в своё удовольствие. С тобой, — Ольга доверчиво положила голову на его плечо. — А если бы я не пришел в тот подвал, ты до сих пор сидела в той клетке? — тихо спросил Барановский. — Что ты, милый, — нежно вздохнула Ольга, — По их мерзким правилам мне бы отрубили голову. — И могила на кладбище стала бы настоящей? — Жан похоронил бы меня в старую могилу. Он так сентиментален. — Он что, ненормальный? Зачем им тебя убивать? Вы же вроде были одной семьей… вампиров… — Вот такая у нас была Семья, Серёжа, — Ольга отстранилась и пристально посмотрела ему в глаза. — И я очень хочу, чтобы у нас с тобой все было совершенно иначе. Обещаешь, что будешь всегда меня защищать? — Тебя и ребенка. Да, конечно! — горячо выдохнул он. — А как же еще? Как иначе-то?       Ольга вдруг не выдержала и истерически, пугающе рассмеялась на весь притихший парк. — А это у Жана спроси, как иначе. И у старика. Они тебе объяснят.       Барановский снял с себя кожанку и заботливо укрыл Ольгу. — Ты вся дрожишь. Пойдем домой, а то ещё простудишься. — С тобой — хоть на край света, — едва слышно пробормотала Ольга, утыкаясь носом в жесткий воротник куртки и жадно вдыхая родной запах своего любимого мальчишки.       Ночь прошла без сна. Жан точно неприкаянный призрак слонялся по опустевшей квартире, заглушая нарастающую тревогу домашними делами. В порыве какого-то маниакального педантизма он заставил Женька подвергнуть безжалостной утюжке тяжелые портьеры, а сам довел до зеркального блеска всю сантехнику.       Под утро Женёк лениво рухнул на диван, погрузившись в бессмысленное мерцание своего гаджета. Жан же засел на кухне, слепо впиваясь глазами в унылые строчки руководства по уходу за младенцами.       И ровно в шесть утра, когда робкий сизый свет едва коснулся смоленских крыш, в дверь постучали — сухо, веско, с неумолимой казенной прямотой. — Жан Иванович, бесконечно рад вас видеть, — донеслось с порога.             На пороге стоял Усачев. Из-под куртки угадывалась суровая выправка московского полковника, чья улыбка, впрочем, оставалась вполне добродушной. Жан вежливо пожал протянутую руку, втайне желая как можно скорее выставить этого утреннего визитера вон. — Если вы пришли к нашей милой Аннушке, Андрей Петрович, то я едва ли окажусь вам полезен. Ее нет с прошлого вечера.       Усачев не удостоил его ответом. Вместо этого он поправил лацкан своего пиджака. Жан невольно проследил за траекторией его пальцев и замер: на поношенном сукне зловеще поблескивал знак Хранителя. — А теперь, пожалуй, нам стоит познакомиться заново, — произнес Усачев, и в его голосе проступил металл столичного следователя по особо важным делам. — Вы… наш новый Хранитель? — изумился Дешам, и в его глазах мелькнуло искреннее замешательство. — Ирина Витальевна сочла нужным передать мне свой пост. — Дело в том, что должность Хранителя исключительно наследственная. Видите ли, дедуля привержен старым традициям, — пробормотал Жан, отмахиваясь от этого нелепого заявления и досадуя на Бредихину за то, что оставив пост, стала разбалтывать тайны направо и налево. — Дело в том, что что должность, увы, не покинула лоно семьи. — Андрей тяжело, по-мужски вздохнул. — Ира тогда приложила поистине дьявольские усилия, дабы развести нас с Анной. И вот, после нашего… скажем так, весьма бурного и окончательного разрыва, случилась одна случайная ночь. Ночь хмельного отчаяния, Жан. И на свет явился Костя. Константин Сергеевич Бредихин. Мой кровный сын. А я, старый дурак, сподобился узнать об этом лишь теперь.       Жан ошарашенно качнул головой, а затем, не выдержав этого гротескного величия абсурда, позволил себе улыбнуться. — У нас оказывается Смоленская Санта-Барбара. А я с ума схожу от беспокойства, куда это Аннушка из дома сбежала.       Усачев медленно, с профессиональной цепкостью окинул взглядом натюрморт комнаты и тяжело опустился на стул. Изящный француз не показался старому сыщику по-настоящему уязвленным или испуганным безвестным исчезновением своих близких — московское чутье полковника, привыкшего распутывать самые темные лабиринты человеческого безумия, упрямо твердило, что этот рафинированный Дешам знает куда больше, чем изволит говорить. На столе сиротливо белели развернутые страницы какой-то книги, остывала кружка с остатками чая, а в старинном бронзовом канделябре беззвучно догорала свеча, роняя оплывающие, тяжелые слезы воска на чистую скатерть.       — А теперь по порядку, — продолжил Андрей Петрович. — Куда сбежала Анна? Я тоже не смог до неё дозвониться.       Жан безмолвно выдвинул ящик бюро, извлек два смартфона и с подчеркнутой, аккуратностью разложил перед Андреем их разбитые, мертвые зеркала тачскринов.       — Это дедулин и Аннушки. Я нашел их здесь, больше никаких следов. Они просто куда-то испарились.       Усачев нахмурился, разглядывая треснувшее стекло: — Я сейчас вообще мало что понимаю. Ирина успела сказать, что Ивана убили уральские упыри. А эта девчонка, Мила, была из их же банды… В этом городе люди еще остались? — В больнице, где я имею честь служить, безусловно. — Ну да, ну да… — сухо оборвал его московский следователь. — Григорий сказал, что Святослав Вернидубович придумал, как заставить уральскую банду покинуть город. Судя по сведениям полиции, они и правда уехали. А теперь вы заявляете, что пропало двое ваших родственников. Их могли похитить? — О, в таком контексте — скорее уж ликвидировать, — ровным голосом отозвался Жан, и в глубине его зрачков на миг блеснул упырий холод. — Борис Феликсович приехал сюда с сугубо карательной миссией — казнить нас. И за то, что мы укрывали Милу, и за то, что наш Женёк едва не утопил его в Днепре.       Усачев на мгновение погрузился в раздумья, а затем с явной долей профессионального скепсиса произнес: — А что вам подсказывает ваш хваленый вампирский инстинкт? — Деда точно в Смоленске нет. Но где-то он есть. Словом, он не умер. — Ну, это уже хлеб, — заметно приободрился Усачёв, — больше шансов найти пропавшего. — Нас сотни лет никто не беспокоил. — Жан задумчиво посмотрел в окно на поднимающийся рассвет. — Возможно, на уральской ферме есть старые знакомые дедули. Он обращал многих упырей. — Путешествие с целью восстановления родственных связей. — выстроил гипотезу Усачев. — А чтобы гарантировать безопасность, Святослав Вернидубович решил сохранить инкогнито. Но всё-таки я объявлю их в розыск. — На службе Аннушку уже вовсю разыскивает этот нелепый Саенко, — тихо подсказал Дешам. — Сконструируйте для нее какую-нибудь фиктивную командировку в столичный главк или оформите задним числом больничный лист через вашу ведомственную поликлинику.       В комнату вошёл Женёк. — Прошу любить и жаловать, Андрей Петрович, — произнес Жан, — Евгений Дятлов, казненный вашими предшественниками и воскрешенный дедом. Женя был вместе с Аннушкой и дедулей. — Женя, ты бесценный свидетель, — обрадовался Усачёв, — Расскажи, когда ты видел Святослава Вернидубовича и Анну Петровну последний раз? — Вчера утром. Мы домой поехали, а потом я очнулся на улице, — бойко заговорил Женёк, — Никого я не убивал. Зуб даю! — Он ничего не помнит, — Жан печально посмотрел на Женю. — Но если бы случилось что-то плохое, это должно было запомниться, — настойчиво произнес Усачёва. — Или травмирующие воспоминания были заблокированы, — возразил Жан, — Хотелось бы узнать причину амнезии.       Жан надел пиджак, взял медицинскую сумку и стал прощаться. — Меня ждут дела, вынужден откланяться. Я прошу вас, Андрей Петрович, не задерживать оформление документов на сына Ольги Анваровны Воронцовой. Нужно свидетельство о рождении и прикрепление к местной поликлинике. Прописка по месту жительства графини. С патронажем я договорюсь.       Усачев на секунду замер, и его здравый смысл дал легкую трещину: — Погодите… Родился упырь? Вы это серьезно? — Я лично видел его клычки, — гордо подтвердил Жан, — Да не беспокойтесь вы так! Все под мою ответственность. А вот Ольга Анваровна, напротив, совершила кувырок в первозданное русло и полностью стала смертной женщиной. Возможно, со временем природа возьмет свое, и она благополучно вернется к состоянию живого мертвеца.       Усачев, подавляя тяжелый вздох, извлек из кармана куртки потертый блокнот и шариковую ручку. — И какое имя вписать в документ? — Василий Сергеевич. Отец ребенка — Барановский Сергей. — Тоже из ваших… новообращенных? — прищурился полковник. — Да, он мой кровородный сын. — Как у вас всё причудливо устроено, — проворчал Усачев. — Ладно, диктуйте координаты Ольги Анваровны.