Глава четвертая, в которой Ольга решает, что с неё хватит, и требует обратить её в вампира

— Жан Иванович, вы сегодня останетесь на ночное дежурство? — искушающе прошептала Люся, приходя в себя после оргазма и прижимаясь обнаженным молодым телом к телу хирурга.       Жан сладострастно зажмурился, и в тишине кабинета раздалось глубокое, раскатистое французское «р». — Непременно, милая Люси, — шутливо отозвался Дешам, зарываясь носом в пушистые волосы любовницы и с наслаждением вдыхая пульсирующий, горячий запах живой человеческой крови. — А тебе, скажи на милость, всё это еще не наскучило? — Это я могу вам наскучить, — вздохнула она, преданно заглядывая ему в лицо. — А вы… Вы ведь совершенно неспособны надоесть. — Глупенькая моя Люси. Я ведь точно такой же, как все остальные. — Нет, что вы… Вы такой пронзительно нежный, такой сильный и ласковый. Жан Иванович, я ведь люблю вас. — Милая, милая Люси, — с прерывистым придыханием выдохнул Жан, увлекая девушку назад и крепче прижимая ее лопатки к прохладной белизне кафельной стены. — Вы такой нежный и сильный, и ласковый. Жан Иванович, я вас люблю. — Милая, Люси, — с придыханием произнес Жан, крепче прижимая девушку к белой кафельной стене.       Мгновение — и его обнажившиеся клыки с хирургической точностью взломали податливую кожу на девичей шее. Жан сделал несколько жадных, глубоких глотков. Чужая, хмельная жизнь мгновенно забурлила, закипела по его венам, возвращая телу былую стать. Господи, это было невыносимо, почти болезненно приятно.       Жан бережно придержал обмякшую Люси за подрагивающую спину и аккуратно опустил на медицинский стул. Пока бедная девочка медленно приходила в себя, блуждая в тумане легкой кровопотери, он успел безупречным движением застегнуть брюки и промокнуть выступившую на лбу испарину.       Открыв глаза, Людмила ощутила привычный, сладковатый холодок под самым сердцем — ей до сих пор не верилось, что этот недосягаемый, рафинированный небожитель делит с ней избыток своего времени. Жан поймал этот восторженный, полуобморочный взгляд. — Увидимся на ночном раунде, дитя мое, — Жан одарил ее великодушной улыбкой истинного патрона. — И да… у меня вновь иссякли запасы крови для моих скромных научных экспериментов. Организуешь? — Как обычно? Две дозы? — прошептала медсестра. — Пожалуй, три, — Жан многозначительно сощурился, думая о маленьком Васеньке и его прикорме. — Мои аппетиты растут. Наметился весьма любопытный прогресс.       Входная дверь кабинета тревожно и резко хлопнула, нарушив строгую тишину.       Жан нехотро оторвался от окуляра микроскопа и увидел Барановского. Серёжа мялся у порога, привнеся с собой в эту чистую лабораторию весь хаос своего мальчишеского смятения. — Что-то с Ольгой? — негромко спросил Жан, всматриваясь в его бледное лицо. — Жан, я… в общем, за кровью пришел, — замялся Сергей, глядя, как хирург аккуратно достает из шкафчика заветный, аккуратно запечатанный пакетик. — А Оля… ну, такое себе, если честно. Я думал, после родов легче станет, а оно что-то нихера не проходит. — Ольге сейчас нужно восстанавливать силы, — наставительно, но мягко произнес Жан, укладывая пакет на стол перед парнем. — А ты должен во всем быть ей надежной опорой. Как ваш малыш? Скоро я принесу вам его первые документы. Хранитель уже в курсе.       Серёжа испуганно моргнул, и на его лбу собрались упрямые складки: — Мелкий тоже теперь будет под надзором этих Хранителей? Жан, а можно его как-то не трогать вообще? Ну, пока не подрастет хотя бы, не окрепнет.       Жан строго и пристально взглянул на Серёжу, но в глубине его глаз читалось лишь бесконечное понимание: — А его никто и не трогает, Серж. Это самые обычные, земные формальности. Ему ведь нужны документы, чтобы жить среди людей. — А если он… если он вырастет и кого-то загрызет? — высказал свой самый потаенный ночной страх бывший третьекурсник. — Ну, так ты следи за ребенком, папаша, — со снисходительной, почти отцовской улыбкой произнес Жан. — А мне некогда, Серж, у меня работа. — Ага, понял, — пробормотал Барановский, неловко комкая в руках жесткий край своей кожанки. — Ты к нам-то сегодня заглянешь? — С какой целью? — сухо осведомился Жан, даже не поднимая глаз от предметного стекла микроскопа. — Да Оля… — Серёжа тяжело вздохнул, и в его голосе проступила чистая, детская обида. — Плачет без конца, слова ей поперек не скажи. Чуть что не по ней — сразу хлоп по морде. Задолбался в край… — Обычное, вполне тривиальное состояние души у дамы в подобных обстоятельствах, — ровно обронил маркиз. В его тихом голосе прозвучало едва уловимое эхо столетий, проведенных в созерцании женских капризов. — Еще что-нибудь? — Жан… — Серёжа вдруг запнулся и отвел взгляд в сторону окна, где за стеклом шумел летний город. — Она просит. Ну, это… чтобы я её обратил. Снова. А я вот не знаю, стоит ли вообще…       Жан резко, со свистом выдохнул. Этот звук в стерильной тишине кабинета был подобен глухому выходу пара из перегретого котла. Окуляр микроскопа мгновенно остался позади. — Садись, Серж, — произнес Дешам с неожиданной, пугающей вескостью. — Тут есть что обсудить, прежде чем ты совершишь нечто непоправимое.       Жан медленно, с достоинством старого дворянина опустился в глубокое кресло и принялся методично, листок к листку, складывать в идеальную стопку бумаги на столе. Барановский же, напротив, нервно закрутился на стуле, не находя места ни своим длинным ногам, ни своим смятенным, путающимся мыслям. — Ты, разумеется, имеешь полное юридическое и моральное право обратить Ольгу Анваровну, — начал Жан, тщательно выравнивая углы картонной папки. — И я не стану тебя отговаривать. Тем более что я и сам когда-то… изволил с глупой юношеской поспешностью попасться на эту удочку. — Ты ведь сам её обратил, да? — Серёжа резко подался вперед, и его глаза в полумраке лаборатории лихорадочно, по-вампирски блеснули. — Не старик ваш?       Жан вдруг странно засмеялся. — Дедуля? Помилуй, Серж, — француз горько покачал головой. — Святослав Вернидубович никогда в жизни бы не совершил подобной глупости. У него для этого слишком хорошо развит инстинкт самосохранения. — Да почему ошибки-то?! — вскинулся Барановский, и в его голосе снова прорезался прежний упрямый, обиженный тон. — Что в этом плохого? Мне вот лично по кайфу быть вампиром. И Оля привыкла уже, веками так жила. Ей сейчас тупо тяжело быть человеком, прикинь! — Ну, это она сейчас так говорит, — с убийственной, пугающей уверенностью заявил Дешам. — А пройдут годы, Серж, и она станет говорить совсем иное. Впрочем, если ты горишь желанием оказаться на моем месте — я не стану чинить препятствий. Изволь. Пробуй. — В смысле — на твоем месте? — Серёжа окончательно опешил, наткнувшись на этот ледяной, пророческий тон. — У нас вообще-то ребенок родился. Семья настоящая…        Жан умильно, почти приторно улыбнулся одними уголками губ. Как же, как же. У них ребенок. Семья. О, святая, нетронутая простота! В этот самый миг маркиз окончательно убедился: Ольга Анваровна нашла себе безупречного, идеального кандидата на роль вечного пажа, готового послушно нести тяжелый шлейф её бесконечных капризов через грядущие века. — Видишь ли, мой юный друг, — отстраненно произнес Жан, глядя куда-то поверх взъерошенной головы собеседника, в глубь своих воспоминаний. — Мы с Ольгой когда-то не просто сожительствовали. Мы венчались в церкви, под высокими сводами, нас связывало священное таинство и кровное родство. Поистине нерушимый союз, скрепленный печатями неба и ада. О жизни с этой женщиной я знаю абсолютно всё. И поверь мне, Серж, это было самое захватывающее и одновременно самое изнурительное приключение в моей затянувшейся биографии.       Он замолчал, и в стерильной тишине ординаторской воцарилась тяжелая, звенящая пауза, нарушаемая лишь далеким шумом городского лета за окном. — Надеюсь, — негромко добавил Жан, возвращаясь к своему предметному стеклу и настраивая фокус микроскопа, — у тебя всё сложится иначе. Хотя история, как известно, имеет дурную, въедливую привычку повторяться.       Серёжа прищурился, и в его памяти отчетливо всплыл недавний ночной разговор в парке, прохладный ветерок и тяжесть его кожанки на Ольгиных плечах. — Я уж точно не сдам её этим уродам-Хранителям, — глухо процедил он. — У нас своя Семья. И я поклялся ей, что всегда буду защищать. И её, и мелкого. — Фи, какая пошлость, — брезгливо скривился Жан, даже не оборачиваясь. — Узнаю Оленьку. Она всегда, сколько я ее помню, любила зачитываться дешевыми бульварными романами. Женщине, пожалуй, это простительно. Но ты — мужчина, и обязан возглавить то, что называешь своей Семьей. Серёжа, ты меня наконец услышал? — Ну да. Сейчас пойду и обращу её, — с вызовом бросил Барановский, поднимаясь со стула.— Глава семьи всегда выслушает свою даму сердца и исполнит её капризы. Но серьезные, вещие дела — это только твоя ответственность, — размеренно произнес Жан и, словно невзначай, добавил: — Ребенок пьет её молоко? Лицо молодого рокера мгновенно просветлело при одном лишь упоминании о первенце, вся его напускная воинственность вмиг улетучилась. — Это да. Почти не кусается. Мелкий такой умный, всё понимает. — Ну вот, значит, время ещё просто не пришло. Но только тебе решать, — Жан мягко, ободряюще улыбнулся. — Я не собираюсь вмешиваться в дела вашей семьи.       Барановский невольно выпрямился на стуле. Ему до глубины души льстило, что Жан разговаривает с ним вот так, совершенно на равных. Хотя по строгим законам их скрытого мира Дешам был старшим, умудренным вампиром, а Сергей — лишь неопытным новообращенным. К тому же — его собственным кровным сыном. Последнее до сих пор очень плохо укладывалось в голове парня. Настоящим отцом Жана он, конечно, не считал, но французская кровь спасла его от неминуемой смерти в больничной палате. И Барановский подсознательно чувствовал себя в неоплатном долгу перед доктором.       Попрощавшись с Жаном, парень вышел на залитую солнцем улицу и направился было к дому. Но в итоге так туда и не добрался, бесцельно проболтавшись по городу целый день.       Серёжа бродил по тихим смоленским улочкам, пряча глаза от прохожих. Дома его ждала измученная, холодная Ольга, постоянно кричащий ребенок и еще миллион глухих, взрослых проблем, которые пугали музыканта своей неотвратимостью. Ему, привыкшему к сцене, свободе и реву гитарных усилителей, было невыносимо трудно запереть себя в четырех стенах. Свой смартфон он наглухо отключил еще в полдень — просто устал от непрерывных, требовательных сообщений Ольги, которая приказывала немедленно бросить всё и бежать домой.       Под вечер, спасаясь от гнетущих мыслей, он засел в каком-то полутемном баре, где случайно встретил знакомых ребят из музыкальной тусовки. А очнулся уже в глухой, сырой подворотне — от резкого, ударившего в нос запаха свежего кровавого месива.       Прямо у его ног на грязном асфальте лежали избитые, покалеченные люди. Из разбитого носа одного парня густо текла темная кровь. Другой, судорожно дыша, явно нуждался в срочном визите к стоматологу. — Блядь… Это чё вообще такое?! — выдохнул Серёжа, хватаясь за голову.       Он оторопело смотрел на этот погром, судорожно пытаясь вспомнить, что случилось после третьей кружки в баре и не устроил ли он здесь пьяный вампирский слэм. Но как только из кучи тел раздался первый тяжелый, человеческий стон, инстинкт сработал быстрее разума: Барановский испуганно размылся бледной тенью и мгновенно исчез с места преступления.       Дома Серёжу ждал прием, достойный трагедий Расина. Ольга, брезгливо сморщив свой аристократический нос, не тратя слов на приветствие, наградила его парой звонких пощечин и коротким жестом отправила в душ — смывать позор и запахи подворотни. Едва за ним захлопнулась дверь, она, лихорадочно сверкая глазами, принялась терзать телефон.       И, разумеется, финал этой мизансцены был предсказуем, как восход солнца. В квартире возник Дешам.       Серёжа, уже чистый, но всё еще помятый, развалился на диване с гитарой, симулируя муки творчества, когда мелодичный звонок возвестил о прибытии ревизора. Ольга величественно проплыла в тесную прихожую, лично принимая гостя. — Bonjour, — донеслось из коридора, и в этом коротком приветствии Жану удалось уместить всё презрение мира.       Сережа ревниво прислушался, затаив дыхание. Звук светского поцелуя — сухой и вежливый — сменился шорохом Ольгиного шелка. Сцена была обставлена по всем правилам старой школы, и Барановский вдруг почувствовал себя бесконечно лишним в этом спектакле. — Побудь с младенцем, я скоро вернусь, — голос Ольги дрогнул, в нем прорезалась та капризная настойчивость, которая не терпит возражений. — Мне правда надо выйти. Серёжа тебе поможет. — Оля, не спеши, — Жан поймал её за запястье. Хватка была мягкой, но в пальцах старого хирурга чувствовалась сталь. Он потянул женщину на себя, проявляя инстинкт хищника.       От густого запаха живой крови, исходящего от Ольги, у Дешама сладко и мучительно защемило под сердцем — там, где у обычных смертных обитает совесть, а у бессмертных докторов — вечный, неутолимый голод. — Я должен посмотреть, всё ли у тебя в порядке, — пробормотал он, глядя ей прямо в зрачки, в которых отражалось его собственное лихорадочное пламя. — О чем ты, Жан? — О твоей человеческой природе, ma chérie. Не спорь с врачом… — Серж! — Жан повысил голос, не оборачиваясь. — А ты пока собери пеленки и брось их в стиралку, а потом — немедленно в аптеку. Серж, ты меня слышишь?       Жан вошел в комнату и властно взял Барановского за локоть, привлекая внимание и вырывая того из меланхолического созерцания потолка. — Вот перечень лекарств и адрес аптеки. Она на другом конце города, но ты ведь на колесах, как выражается нынешнее племя? Поторопись.       Барановский хмуро зыркнул на Дешама. Покидать уютные глубины дивана не хотелось, но вступать в открытую полемику со старшим вампиром было себе дороже. Схватив ключи от машины, Серёжа выскользнул из дома, втайне радуясь, что инцидент в подворотне остался незамеченным под пронзительным взором доктора.       Когда защелкнулся замок, в квартире воцарилась та звенящая тишина, в которой слышно, как бьется пульс. — Ты в самом деле собираешься меня лечить? — мягко, с затаенной усмешкой спросила Ольга, когда они остались одни. — Как в прежние времена? — Нет. Так, как прежде, у меня уже не получится, — скупо обронил Жан.       Ольга соблазняла его одним своим видом. Еще во время родов Дешам чуть с ума не сошел от близости её крови, а теперь испытывал подлинные танталовы муки при виде столь желанной и столь недоступной добычи. Ни одна женщина в Смоленске не находила сил отказать доктору Дешаму. И Жан имел все основания полагать, что и Ольга давно скучает по его ласкам. Но лучший в мире секс — тот, что доступен двум бессмертным, — теперь был под запретом. Жан понимал, что придется набраться терпения и выждать положенный срок. — На кушетку, ваше сиятельство, — скомандовал он, и в этом приказе хирурга послышался глухой рокот голодного зверя.              Ольга улеглась на диван и позволила доктору сделать осмотр. Весьма нетривиальный. Жан всё-таки исполнил своё давнее желание и избавил женщину от натекшей крови. Во время родов отвлекаться было нельзя, но теперь вампир с аппетитом отведал десерт. — У тебя всё прекрасно, — Жан облизал покрасневшие губы.       Ольга грустно усмехнулась. Хорошо ему говорить. — Я никогда не чувствовала себя так отвратительно. Жан, пора меня обратить. Ну же, начинай! — требовательно заглянула в глаза француза Ольга. — Милая моя, у меня скоро операция, — сдержанно ответил Жан и добавил совсем уж официально, — Выздоравливайте, ваше сиятельство. — Куда? Куда ты уходишь? А как же я?! — У тебя есть Серёжа. — Он где-то прошлялся весь день. Пришел весь в крови, — наябедничала Ольга. — Что же ты раньше не сказала? Я бы его так просто не выпустил. Но ладно, пусть живёт, — легкомысленно махнул рукой Жан. — К нам постоянно полиция ходит. Позвони Хранителям. Пусть оставят нас в покое. Внесут этот адрес в список неприкасаемых. — Не существует таких списков, Оля. Что за фантазии? — Жан иронично приподнял бровь. — Тебе, быть может, еще Аннушку прислать в качестве личного караула? — Тогда я отправлю твоему деду Барановского. С гитарой. На ПМЖ! — отрезала Ольга.       Жан внезапно ссутулился и грустно, по-стариковски вздохнул. — Дедуля… он куда-то пропал, — глухо обронил он. — Да и Аннушка тоже. Сгинули, как в тумане.       Ольга радостно ахнула, и в этом звуке было столько неприкрытого ликования, что Жан посмотрел на неё с тяжелым укором. Впрочем, её это ничуть не смутило. — Значит, ты остался совершенно один в этой огромной, пыльной квартире на Никольской? — вкрадчиво поинтересовалась она. — Ну, как — один… — Жан направился к дверям. — Там еще Женёк имеется. Так что одиночество мне пока не грозит. — Вот бы старик никогда не вернулся, — с тоской произнесла Ольга, заставляя Жана мрачно содрогнуться. Без дедули своей жизни Жан даже не представлял. — Не говори так, умоляю тебя, — пробормотал он, отводя глаза. — Неужели ты об этом не думал? Когда-то это должно было случиться. Ты старший вампир Жан-Клод.       В комнате повисла тяжелая, пахнущая пылью и вечностью тишина. Вампиры смотрели друг на друга, точно игроки, замершие над решающим раскладом. Наконец Жан заговорил, и голос его вновь обрел ту самую бархатную мягкость, что так пагубно действовала на женские сердца. — Оленька, cette robe te va à ravir… — Неужели? Ольга иронично приподняла бровь, но в глубине её зрачков затеплился интерес.       Дешам попытался поймать ладонь графини, ища в этом жесте и поддержку, и признание своего нового статуса. — Прекрати, — прошептала Ольга, хотя руки не отняла. — Suis-moi, mon amour, — жарко выдохнул Жан. — В больницу? — Ко мне домой. Ты права, там хватает места. И у ребенка будет отдельная комната.       Ольга обвела глазами студию и задержалась на рояле, который занимал почти половину помещения. — Я подумаю, — уронила она, и в этом «подумаю» Жан услышал звон согласия.       Жан просиял от удовольствия. — А рояль мы вернём в особняк, — воодушевился он, — Будем гулять в своем саду. Но первый месяц лучше поживи у нас. Мне так будет спокойнее. — Я подумаю, Жан, — повторила она и вдруг порывисто прикрыла грудь шалью. — Мне решительно необходимо кормить. Молоко прибывает неумолимо… Дай мне моего мальчика.       Жан подошел к коляске, где в недрах кружев почивал маленький василиск. — Он спит, — констатировал доктор, склонившись над младенцем. — Ну вот! — Ольга страдальчески скривила губы. — И что же мне, по-твоему, прикажешь делать? — Можно прибегнуть к сцеживанию, — деловито предложил Жан.       Он проглотил слюну, предвкушая возможность отведать настоящее лакомство. Грудное молоко было деликатесом для маркиза и прекрасно усваивалось его требовательным вампирским ЖКТ. — Секунду… — Жан направился к ванной, на ходу закатывая рукава. — Только помою руки.       Жан приступил к делу с той педантичной осторожностью, которая была присуща ему как выпускнику парижских медицинских факультетов. Его пальцы, длинные и чуткие, коснулись налитой груди Ольги, стремясь облегчить её страдания. Ольга почувствовала, как по её телу пробежала предательская дрожь. Прикосновения Жана пробудили в ней не пациентку, а женщину.       Стеклянный сосуд, наполненный для маленького Василия, был бережно отставлен на столик, но облегчение, на которое уповала Ольга, не наступило. Тяжесть в груди осталась, и кожа горела, точно под пыткой раскаленным железом.       Маркиз замер, глядя на Ольгу, и в его глазах, обычно холодных и аналитических, вспыхнуло нечто такое, что заставило бы покраснеть даже бывалую парижскую кокотку. Он замялся, нервно поправляя манжету, и в этом жесте было столько непривычного для него, почти юношеского смущения, что Ольга невольно задержала дыхание. — Оленька… — прошептал он, и голос его дрогнул, точно струна под смычком. — Там еще осталось… довольно много. Это причиняет тебе страдание, которое я не в силах созерцать безучастно.       Он замолчал, и в тишине комнаты стало слышно, как тяжело и ритмично бьется пульс в жилах. Жан сделал шаг вперед, и его лицо оказалось в опасной близости от её плеча. — Позволь мне… — он запнулся, подыскивая слова. — Позволь мне избавить тебя от этого бремени. Василий… он ведь еще мал, и клыки его — о, этот дар природы! — он пока не умеет их прятать. Я же… — Жан сделал глубокий вдох, и на глазах у Ольги его хищные резцы плавно, почти бесследно ушли в десны, повинуясь воле старого мастера. — Я могу сделать это иначе. Совсем иначе. Без боли. — Иди ко мне, Жан, — прерывисто выдохнула она, закрывая глаза.       Когда его губы коснулись её кожи, Ольга невольно вцепилась пальцами в обивку дивана. Белый, густой нектар, теплый и живой, стал для Жана тем самым эликсиром, ради которого стоило терпеть все лишения смоленской службы. Он пил медленно, с тем глубоким, благоговейным наслаждением, какое испытывает пустынник у внезапно обретенного родника.       Ольга чувствовала, как с каждым глотком Жана из её души уходит свинцовая тяжесть. Перед её мысленным взором, точно в старинном волшебном фонаре, заплясали тени их счастливых супружеских лет. Ей было не просто легче — ей было упоительно хорошо. Это возвращение к Жану, к его силе и его порочной, изысканной нежности, казалось ей единственно верным исходом этой безумной ночи.       Жан оторвался от неё лишь тогда, когда почувствовал, что Ольга окончательно обмякла в его руках, погруженная в полузабытье. Он осторожно облизал губы, на которых застыла белая капля, и в этот миг маркиз выглядел не как доктор из поликлиники, а как влюбленный юноша, только что вкусивший запретный плод в Эдемском саду. — Ты помнишь, ma chérie? — прошептал он, касаясь лбом её щеки. — Мы всегда возвращаемся друг к другу. Всегда…       Барановский вернулся, негромко шурша аптечным пакетом, доверху набитым блистерами таблеток и коробками травяных чаев для кормящих матерей. Ольга стояла на балконе и задумчиво, сквозь набегающие сумерки, смотрела на притихший палисадник под окнами.Серёжа тихо подошел к ней со спины и бережно обнял двумя руками за талию, прижимаясь к домашнему теплу ее плеча. — Оль, ну как ты? Всё в порядке? Что твой доктор сказал? — Он не мой доктор, Серёжа, — тихо, со скрытой горечью отозвалась Воронцова, даже не повернув головы. — И тебе лучше знать, зачем приходил Жан. Он тебя обратил, оттого теперь и интересуется, как мы тут. — Чего??? — Серёжа опешил, и руки его невольно ослабли. — Жан за тебя отвечает, — Ольга повернулась и пристально посмотрела ему в глаза. — Ты что, забыл, как меня упекли? В Смоленске по сей день действует «Договор». И закон для всех один. — Да насрать мне на их правила… — упрямо мотнул головой рокер. — Серёжа, — Ольга мягко положила ладонь на его куртку. — Мне надо тебе кое-что сказать. Сегодня очень важный день.       Вместо ответа Барановский лишь порывисто наклонился к ее шее и горячо впился поцелуем в прохладную кожу, оставляя крошечный, темнеющий на глазах синяк. Ольга коротко вздохнула, но тут же отстранилась: — Пойдем в дом. Я приготовила для нас праздничный ужин.       Вампир послушно зашел вслед за ней в комнату, поддаваясь мирному, домашнему уюту ее движений. Ольга поставила на чистую скатерть тяжелый бронзовый канделябр и чиркнула спичкой, зажигая свечи. В комнате сразу заплясали мягкие, теплые тени. — И что празднуем? — Серёжа вальяжно зевнул, усаживаясь на край стула.       Парень до судорог не любил, когда Ольга пыталась привить ему правила хорошего тона и манеры прежних веков. Любым изысканным светским беседам он всегда искренне предпочитал простые, яростные занятия любовью. — Моё обращение, — торжествующе, со звенящей, пугающей ноткой в голосе произнесла Ольга, замерев у стола. — Это самый лучший день во всей моей вечности.       Глаза Барановского беспокойно забегали, выхватывая из сумрака углы мебели. В воздухе явственно пахнуло грозой. — Тебя… что, Жан уже обратил? — нерешительно выдавил он. — Жан? — Ольга вскинулась и в ее взоре горел опасный огонь, — Нет, мой милый, ты… Ты обратишь меня. Мы же договаривались, твою мать!       Серёжа испуганно отступил на несколько шагов назад, пока подкосившиеся колени не уткнулись в спасительный край дивана. Ольга стояла напротив него — слишком близко, непозволительно близко — и дразнила его горячим, пульсирующим запахом живой человеческой крови. Во рту у парня нестерпимо зазудели клыки, и сдерживать дикий хищный инстинкт с каждой минутой становилось всё труднее. — Оль, ну куда спешить-то? — испуганно забормотал Барановский, пытаясь защититься от этого запаха словами. — Вдруг молоко пропадет? И вообще, может, мне хотя бы месяц надо самому вампиром прожить, осмотреться… — Ты издеваешься надо мной? — голос Ольги сорвался на свистящий шепот. — Ты мне отказываешь? Да как ты вообще смеешь?! — Я просто… Оль, у меня даже способность еще не проявилась! — Серёжа всплеснул руками, отчаянно ища аргументы. — Вдруг ты из-за меня не до конца вампиром станешь? Будешь как этот, как его… Сквиб! Ты «Гарри Поттер» смотрела вообще?       Ольга с размаху, наотмашь влепила Серёже звонкую пощечину. Звук удара сухо разорвал комнатную тишину. — Обалдела совсем?! Да нахер мне вообще тебя обращать?! Дура! — яростно прорычал Серёжа, и в этот миг у него окончательно сорвало все внутренние предохранители.       Контроль был потерян. Клыки его обнажились на ту самую хищную, беспощадную длину, что никогда не сулит ничего доброго. Острые когти с тихим свистом вытянулись, прорезав воздух, а глаза мгновенно превратились в узкие вертикальные щели, в которых полыхал первобытный, упырий огонь. Стриженный затылок парня напрягся, выдавая ярость уличного бойца, который внезапно обрел страшную силу древнего демона.       Ольга испуганно вздрогнула и отпрянула, прижимаясь лопатками к холодной стене. Пламя свечи в канделябре испуганно метнулось в сторону, точно потревоженная ночная птица, бросив на обои длинную, зловещую тень. — Ты… ты разлюбил меня? — едва слышно выдохнула она.       Ее губы судорожно задрожали от той подлинной, беззащитной детской обиды, которая всегда обезоруживает мужчину сильнее любого заклятия.       Серёжа испуганно отступил на несколько шагов назад, пока подкосившиеся колени не уткнулись в спасительный край дивана. Ольга стояла напротив него — слишком близко, непозволительно близко — и неосознанно дразнила его горячим, пульсирующим запахом живой, чистой человеческой крови. Во рту у парня нестерпимо зазудели, требуя воли, клыки, и сдерживать дикий хищный инстинкт с каждой минутой становилось всё труднее. — Оль… — тихо позвал он, протягивая к ней руки. — О, я всё поняла! — Ольга внезапно перешла в яростное наступление, и голос её зазвучал с надрывом, точь-в-точь как в худших сценах тех самых бульварных романов. — Ты просто попользовался мною, чтобы обрести это проклятое бессмертие! Жалкий, коварный человечек! Ты ведь спланировал это с самого начала… Как это низко! Ты… ты…       Барановский грубо фыркнул, и этот звук разом вернул их из театральной драмы в жесткую реальность двадцать первого века. — Да хорош тебе, Оль. Перестань. Я же не сказал «нет». Я сказал — надо обождать, осмотреться. Ну иди ко мне, не плачь…Оль… — потянулся он к ней. Ольга порывисто бросилась в объятия молодого вампира, послушно утыкаясь лицом в его тяжелую кожанку. — Милый мой… Серёженька… — шептала она сквозь набежавшие слезы, а в глазах её, спрятанных у него на груди, уже застыл холодный, трезвый расчет. — Знаешь, как мы заживем? Лучше всех. Вечность… целая вечность у нас впереди…       Всхлипывая на плече Барановского, Ольга, однако, видела сейчас совсем иные картины. Перед её внутренним взором неотступно стоял лик утонченного француза. Она явственно, до головокружения ощутила запах его изысканного дорогого парфюма, услышала низкий баритон с легким прононсом и вспомнила прикосновение тех самых нежных, умелых пальцев, что когда-то доставляли ей почти болезненное удовольствие.       Когда Жан часом ранее согласился облегчить её страдания, она и помыслить не могла, во что на самом деле выльется эта сугубо медицинская процедура. Француз, брезгливо отринув латекс стерильных перчаток, лишь тщательно вымыл руки цветочным мылом. Его губы, коснувшиеся её кожи, несли не просто избавление от тяжелой, распирающей боли в груди, но и ту забытую, томительную негу, от которой сладко кружится голова. Он выцеживал драгоценные капли с такой жадностью и деликатностью одновременно, что Ольга на мгновение напрочь забыла, какой сейчас год и кто именно ждет её за дверью ординаторской.В благодарность она подарила доктору поцелуй — долгий, пьянящий, со вкусом того самого белого нектара на языке. Жан давно не покидал её с таким торжествующим, сытым и хищным видом. То была их общая, тайная победа, в которой каждый мнил себя истинным триумфатором.       От этих воспоминаний сладко и мучительно свело внизу живота, и Ольга смущённо, густо покраснела. Прилив молодой крови снова испачкал её белье, а на груди проступили липкие, сладкие молочные капли. Господи, когда же наконец закончится это кошмарное человеческое существование? — Что случилось, Олечка? — удивленно спросил Серёжа, когда она резко отпрянула от него и бросилась в сторону ванной. — Мне просто надо принять душ, — не оборачиваясь, бросила она, пытаясь выровнять дыхание. — Всё хорошо, Серёжа. Всё хорошо…