Глава шестая, в которой Барановский попадает в подвал Хранителей

      Хранители наконец убрались, оставив после себя в квартире унизительный душок обыска. Очередное гнездо было пересчитано и взято на карандаш; смоленским вампирам лишний раз дали понять, что они находятся под властью древнего закона Кривича. Никакая смена лиц наверху не отменяла этой вечной, тоскливой кабалы.       Подхватив младенца под мышку, точно куль муки, Сережа виновато глянул на Ольгу и сунул Дешаму какой-то флакончик. — На, вот... у неё в кармане всегда эта дрянь, — буркнул он.       Жан, бледный от сдерживаемой ярости, нащупал пульс графини и откупорил флакон. Резкий, бьющий в мозг аромат заставил даже его, мертвеца, попятиться. Ольга открыла глаза — мутные, полные такой невыносимой тоски, что Дешаму стало тошно. — Жан... обрати меня обратно, — выдохнула она, хватая его за рукав. — Прямо сейчас... je t'en prie... — Тише, тише... Ты в беспамятстве! — с горечью воскликнул Жан, припадая к её руке с почтительным, почти рабским поцелуем. — Что у вас здесь произошло? Я застал вас в весьма пикантной ситуации и Хранители были... в крайнем недоумении.       Ольга лишь тяжело вздохнула и посмотрела на Барановского с безмолвным укором. Серж осклабился в ответ ослепительной, хамской улыбкой. — Да брось ты, Жан, всё у нас тип-топ! — хохотнул Барановский, ничуть не смутившись. — Я в аптеку, по-быстрому. Мелкому соску надо. И памперсы он все оприходовал. Весь в отца — терпеть не будет! Мужик растет, а, Санёк? — Сергей сделал младенцу «козу», кривляясь точно балаганный шут.       Жан выдавил из себя кислую, брезгливую усмешку. Он ещё смеет смеяться, после всего, что сделал! Смеет смотреть ей в глаза. Почему я не дал ему умереть на проезжей дороге, как собаке? Хотя, никакая собака не заслуживает подобной участи. А вот этот скалящийся упырь безусловно подписал себе приговор. — Я уже имел сомнительное удовольствие заметить, Серж, что выдержка — не входит в число твоих добродетелей. Надеюсь, музыкальный вкус дитя наследует от матери, а не из ваших подворотен, — с холодной вежливостью ответил Жан, прячась за маску денди и оставляя свои мысли и эмоции только для себя. — Это в каком смысле? — набычился Сережа. — Я, между прочим, профи! Рокером будет пацан, как папка. Да, Санёк?       Дешам язвительно хмыкнул, услышав это плебейское «Санёк». Он посмотрел на Ольгу: та уже стояла у мойки, судорожно плеская в лицо ледяной водой. Спина графини была идеально прямой, но Жан понимал, чего это ей стоило. После рождения ребенка здоровье Ольги надо было беречь словно хрупкий и тончайший фарфор. — Сережа, — произнесла Ольга, не оборачиваясь, — нашего сына зовут Василий. Василий Сергеевич.       Барановский на секунду завис, переваривая эту «дворянскую» новость, но тут же просиял еще пуще прежнего. — Охренеть... Васёк! Ну, тоже норм! — Он выкинул большой палец вверх, сияя от восторга. — У меня деда так звали, мировой был мужик, вечно в завязке!       Жан закрыл глаза. Неужели теперь вся его вечность будет идти под хохот этого счастливого идиота?       За окном окончательно сгустились сумерки. Вороны зашлись в каком-то кликушеском, тревожном карканье. Казалось, едва старик Кривич скрылся из виду, вся городская нечисть вылезла из щелей, празднуя свою беспризорную свободу. — Серж, ты хотел куда-то идти? Аптека, подгузники, — поторопил Барановского Жан, — А я помогу Ольге с вещами. Вам придётся перебраться в наш дом. — А зачем? — спросил Барановский с той обезоруживающей, почти святой простотой, которая хуже всякого воровства. — Хранители тобой заинтересовались. Так что лучше будь у меня на глазах, mon cher, — процедил Жан ледяным голосом и начиная уставать от цивилизованного общения с дикарём. И от самого недавно обращённого вампира в отдельности.       Было очевидно, что оставлять Ольгу наедине с Барановским больше было нельзя. Однажды отведав её крови, Серж не остановится. — Жан прав, — мягко добавила Ольга, прижимаясь к плечу Сержа. В этот момент она казалась совсем хрупкой, почти прозрачной на фоне мощного, пышущего грубой силой Барановского. — Там стены... они защитят, по крайней мере, первое время. А потом Жан меня обратит, и мы вернёмся в особняк.       Жан проигнорировал слова про обращение, молча открыл дверцы гардероба и принялся методично снимать с вешалок платья графини. — Я вызову такси. Серж, приезжай сразу к нам, адрес помнишь? — Да помню я, не кипятись. Олечка, чао!       Пока Серёжа оставлял на щеке Ольги долгий влажный поцелуй, Жан-Клод отвернулся в сторону, демонстрируя всем своим видом, что проявление подобных плебейских чувств выше его понимания. — Ребенка оставь! — почти выкрикнул Дешам, когда Барановский уже занес ногу над порогом грязного подъезда.       Голос Жана сорвался на какой-то фальцет, полный нестерпимой тревоги. — Да мы это... заодно и погуляем, — буркнул Серж с той легкомысленной жестокостью, которая так свойственна людям недалеким.       Дешам, не терпя возражений, твердо — почти вырвал — новорожденного из рук отца. — Его кормить пора. Он же тебе весь мозг вынесет, покоя не даст. Нагуляетесь еще, — отрезал он, чувствуя, как младенец копошится у него на руках, точно маленький, беззащитный зверек.       Барановский, обдав Жана запахом кожаной куртки и адреналина, помчался вниз по лестнице. Вскоре под окном взвыл и захлебнулся мотор его машины — улетел, точно бес за душой.               Жан бережно, с каким-то суеверным страхом положил ребенка в коляску, замещающую здесь детскую кроватку, и тяжело опустился на диван.       Ольга Анваровна упала рядом. Она не просто заплакала — она бурно, исступленно разрыдалась, закрывая лицо руками, точно пытаясь спрятаться от самой себя. — Жан, я... mon Dieu, клянусь тебе, я не хотела этого! — запричитала она сквозь пальцы. — Просто он так... Жан... Ну что ты так на меня смотришь? Ты думаешь, я позволила бы ему это... это кощунство, если бы ко мне вернулась моя сила? Но я же слабая кукла в его руках, тряпка! Он так и сказал, Жан... Сказал, что не может ждать, пока я восстановлюсь после родов. Прямо в глаза смеялся! Или le sang или...       Жан скрипнул зубами. — C’est assez, — прошептал он. — Не уверен, что мне необходимо быть доверенным лицом во всех подробностях вашей... интимной жизни. Это выше моих сил, Ольга Анваровна. — А кто ещё меня защитит?! — вскрикнула она, убирая ладони от мокрого лица, и переходя на высокий стиль, — Кто, кроме тебя? Я раскаиваюсь, я в бездне, я сама себе противна! Но откуда же мне было знать, что на уме у этого мальчишки? Что он — такой зверь?       Дешам с горькой, желчной усмешкой слушал этот лихорадочный лепет. Он знал эту женщину — эту grande tragédienne, эту непревзойденную комедиантку, изученную им до последней морщинки, до малейшего вздрагивания ресниц. Для него любая её фальшь, даже самая тонкая, самая художественная, невыносимо резала слух.        Память услужливо подсказывала сцены из прошлого: вот графиня Воронцова, еще в кринолинах, почти в исступлении, всеми правдами и неправдами, едва не валяясь в ногах у мужа, вымаливает себе «черный дар», умоляет обратить её в нежить... — Перестань, Ольга... — голос Жана стал сухим, надтреснутым, хотя в глубине глаз всё еще дрожала какая-то рабская, постыдная нежность. — Я ведь насквозь вижу, к чему эта исповедь, чего ты добиваешься. Положение твоё не так безнадежно, как ты тут расписываешь.       Ольга издала тоненький, почти детский всхлип. Жан вздрогнул, точно его ударили хлыстом. — Я не верю, — продолжал он, и в голосе его послышалась злая ирония, — не верю, чтобы какому-то студенту, мальчишке, удалось одержать верх над самой графиней Воронцовой! Увы, я слишком хорошо тебя знаю. Ты сама его спровоцировала, ты — профессиональная искусительница. В нем кровь бушует, а ты, ma cherie... Ты для него соблазн непереносимый, бездна...       Дешам сделал глубокий, судорожный вздох. Запах её крови — свежий, дразнящий, смешанный с ароматом материнства — ударил ему в голову. Он непроизвольно обнажил клыки, и в этом жесте было что-то постыдное, почти обнаженное. Ольга же, вопреки ожиданиям равнодушно, даже с некоторой величавой скукой, улыбнулась, ничуть не испугавшись его проснувшегося аппетита. — Но ты же выдержал, mon cher, — пропела она с милой, почти ангельской улыбкой. — Ты же как-то смог... и роды принять, и не наброситься ни на младенца, ни на меня. Значит, ты — выше этого? — Ольга, не изводи себя ещё больше, — Жан перебил её, чувствуя, что почва уходит у него из-под ног. — Всё. Кончено. Финита. Ты едешь со мной. К нам, в особняк, к дедуле... Ну же, посмотри на меня!       Он ласково, но с непреклонной властностью, которая выдавала в нем старую породу, приподнял её сиятельный подбородок. — Всё хорошо. Буря миновала. И — клянусь тебе — мы больше ни единым словом не обмолвимся о твоём обращении. Обещаешь? Это будет наша маленькая тайна, наше искупление.       Ольга неуверенно, как-то по-сиротски кивнула. — Вот и славно. А теперь собери вещи ребенка, — распорядился Жан, с резким щелчком застегивая замок чемодана. — Скоро приедет такси. Нам здесь больше нечего делать.

***

      Андрей Петрович возвращался в давящую пустоту особняка Бредихиных, и каждый его шаг отзывался в висках тяжелым стуком. Перед глазами, точно приклеенная, стояла одна и та же омерзительная сцена: Барановский, этот щенок, присосавшийся к шее графини. Усачев чувствовал физическую тошноту, почти конвульсию брезгливости.       Слова Жана — этого галантного мертвеца — о том, что Аннушка, дескать, «так не делает», ничуть не утишили его тревоги. Напротив, в них слышалась какая-то издевательская недосказанность. Ведь было в этом акте что-то выходящее за пределы человеческого разума. Чистый инстинкт хищника. А кто же может пойти против собственной природы? Разве можно заставить волка не рвать плоть?       Андрей и сам слишком хорошо помнил, как мягко и незаметно затягивает в себя пагубная, бесовская страсть. Сначала — один невинный бокальчик, «для здоровья», потом — бутылка, а там и бездна. Выходить из запоя было каторгой, мукой нечеловеческой; куда тяжелее, чем пить, проклиная каждую каплю и самого себя, подлеца, за то, что снова нарушил зарок, снова сорвал печать с проклятого горлышка. Инфаркт — ледяной палец судьбы — стал для него почти милостью божьей. Спасением! Отрезал, как хирургическим ножом, заставил завязать раз и навсегда.       И тут же, точно из темного угла, выпрыгнуло воспоминание о Тамаре. Обожгло память, как раскаленное клеймо. Господи, с какой же иступленной страстью они смотрели друг на друга! Как любили — до беспамятства, до полного забвения всех этих маньяков, изуродованных трупов и всей той гнили, в которой они копались по долгу службы. Не было тогда ничего во всей вселенной, кроме их тел, сливавшихся в единый порыв, в некое жертвенное приношение.       «Отдавали себя без остатка... — лихорадочно соображал он. — Помню, как вырубился. А когда глаза открыл — по радио Цой пел... и Тома была рядом. Аннушка...»       Внезапная, страшная мысль пронзила его сознание, точно иглой. «Уснул... А ну как и она тогда... прикусила? Неужто и со мной так было? Боже, неужели и я был едой?»       Он остановился посреди темного коридора, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу.       «Старый ты дурак, Андрей Петрович... Ну, тогда-то еще молодой был, положим, но ведь суть от этого не меняется! Обманут, обкраден, испит... и ведь верил же, верил!       Усачев, превозмогая ватность в ногах, поднялся на второй этаж. Коридор особняка казался бесконечным, но из-под двери комнаты Ирины Витальевны пробивалась тонкая полоска желтого света. Он постучал — робко, почти по-детски. — Заходи, Андрей, открыто, — отозвался тихий, бесцветный голос.       Он распахнул дверь. Ирина Витальевна сидела в глубоком кресле; на ней был простенький домашний халат, а в руках привычно мелькали спицы — мерный, успокаивающий стук. Усачев замер на пороге, точно пораженный внезапным откровением, а затем, не выдержав тяжести собственных мыслей, буквально сполз на пол. Он уткнулся горячим лбом в холодные колени Бредихиной, спрятав лицо в ладонях. — Прости… что ворвался так, — глухо заговорил он, и плечи его задрожали. — Ира, я… я ведь только сейчас понял. Спасибо тебе. Спасибо, что вытащила меня из этого ада, от этих клыков, от крови этой проклятой… Тьфу! Мерзость, господи, какая же это гадость!       Ирина на мгновение перестала вязать. Её тонкие пальцы коснулись его волос — легко, почти невесомо. — Я бы без тебя не выдюжила, Андрей Петрович, — прошептала она с горьким смирением. — Сам видишь, в какую развалину превратилась, прах один остался. А ты не бойся, привыкнешь… ко всему человек привыкает. Мне ведь тоже по молодости-то, всё это пакостью казалось, тошно было смотреть. А как почуяла, что смерть у изголовья стоит, что коса уже занесена… сама ведь просила старика, в ногах валялась: «Обрати меня!».       Она криво, болезненно усмехнулась, и в этой усмешке проглянуло всё её отчаяние. — Отказал. Не поверил… побоялся, что людей губить начну... А вот этого мальчишку, наркомана этого, Барановского — взяли и обратили. Вот и суди теперь, кому какая судьба. Видно, ему — жить и бесноваться, а мне — в землю ложиться.       При имени Барановского по телу Усачева пробежала крупная, лихорадочная дрожь. Он поднял голову, глаза его блестели нездоровым огнем. — Наркоман? — переспросил он, и голос его сорвался на хрип. — Теперь… теперь всё сходится! Он ведь набросился на женщину, на мать своего ребенка! С катушек слетел, чистый зверь… Ира, а ну как он нам пол-Смоленска перекусает? Грязь же пойдет! Может, зря я его отпустил? Может, надо было под топор отдать, как бешеную собаку, а не в протоколы играть?       Бредихина тяжело, надрывно вздохнула. Лицо её потемнело, брови сошлись у переносицы в суровой думе. — А ведь Жан Иванович лекарство-то свое сварил только благодаря этому Барановскому, из его «кристалла» вытянул… — она замолчала, глядя куда-то сквозь стену. — Вот и думай теперь, Андрей, гадай над божьим промыслом. Выходит, этот подонок меня и спас. И не только меня — скольких еще от края отвел… Грязь-то она грязь, а из неё иногда и жизнь прорастает.       Андрей почувствовал, как кровь глухо застучала в висках, отзываясь во всем теле томительным приливом. Ирина в этом своем домашнем халате казалась ему сейчас не грозной Хранительницей, а той самой беззащитной, бесконечно нежной девочкой, которую он когда-то знал. В памяти, точно из старого альбома, выплыл её первый искренний поцелуй, её нелепое и чистое признание в любви, которое он тогда — о, как же подло! — растоптал своей казенной сдержанностью, своей «деликатностью» сухаря. — Это значит, графиня-то наша теперь человеком заделалась? — Ирина вдруг горько усмехнулась, возвращая его в реальность. — Не жалей её, Андрюшенька, сердце береги. Много она крови Костику попортила, пока в подвале у нас гнила. Спесь из неё там выбивали, да видать, не выбили. — Графиня... в подвале? — Усачев замер, пораженный этой бытовой жестокостью. — За что же вы её так, Ира? Живого человека — и в каменный мешок? — За убийство, за что же еще! — отрезала она, и в голосе её прорезался прежний металл. — И не человека, а вампира. Казнить бы её по всем законам нашим, под нож пустить... Да она уже с плодом была, с ребеночком. Сжалились. Костя пожалел, сердце у него мягкое, воск натуральный. В тебя, что ли, такой уродился?       Усачев, не говоря ни слова, бережно, но настойчиво забрал спицы из её пальцев. Отложив вязание на столик, он подошёл к креслу и, обхватив Ирину за плечи, помог ей подняться. — Рано нам еще о смерти-то помышлять, Ира... — пробормотал он, и голос его задрожал от внезапного, захлестнувшего его чувства. — Не вся еще нечисть к ответу призвана, не все счета закрыты.       Он заглянул ей в глаза и вдруг, точно сквозь мутное стекло, увидел ту, прежнюю Ирочку — влюбленную, сияющую, готовую идти за ним на край света. Вся эта накипь лет, все эти вампиры и древние «Договоры» словно исчезли. — Ира... прости меня, — выдохнул он, прижимая её к себе. — Дурак я был, олух царя небесного. Виноват перед тобой кругом... Позволь хоть сейчас, на закате-то, грехи свои перед тобой замолить... — Андрюшенька... — только и смогла вымолкнуть она, теряясь в его объятиях.       Он бережно довел её до кровати. Сумерки окончательно поглотили комнату, скрывая в своих складках всё то, что не предназначено для чужих глаз — и покаяние, и запоздалую страсть, и робкую надежду.       И только Костя, выкравшись из своей комнаты за стаканом воды и замирая в темном коридоре, услышал вдруг из матушкиной спальни весьма красноречивый, надрывный скрип старой мебели и те самые томные, лихорадочные вздохи, в которых слышалось то ли прощение, то ли последнее прощание двух измученных душ. Он постоял минуту, сжимая в руке холодное стекло, и тихо, на цыпочках, ушел обратно в свою темноту.

***

      Глубокой ночью тишину вампирского дома разорвал резкий, дребезжащий звонок мобильника. Жан схватил трубку, и лицо его мгновенно вытянулось, точно восковая маска. Выслушав невидимого собеседника, он медленно вернулся в комнату.       Графиня сидела у стола, зябко кутаясь в тяжелую шаль; в этом старом, доживающем свой век доме повсюду гуляли сквозняки, и Жан с болезненной настойчивостью требовал, чтобы «кормящая мать» берегла себя от малейшей простуды. — Оленька... — начал Жан, и голос его дрогнул. — Жан-Клод, mon dieu, не делай из этого драмы! — равнодушно, почти со скукой бросила Ольга, прихлебывая остывший чай. — Он взрослый мужчина, к тому же теперь — отец. Нагуляется и явится. Верно, встретил своих приятелей-музыкантов, ударился в разгул… — Серж больше не придет, — отрезал Жан, и в комнате точно похолодало. — Мне звонили. Он… он мчался как сумасшедший на своей бэхе, и в него на полном ходу влетела машина. Будь он простым смертным — погиб бы на месте, в лепешку расшибся…       Жан нервно укусил губу, до крови. Ольга лишь коротко, сухо усмехнулась. — Значит, вовремя ты его обратил. Ну и где же наш герой теперь? В больнице? — Хуже, Оленька. Он, как только в сознание пришел, — там же, на асфальте, гайцов перекусал. А его Хранители вели, следили за каждым шагом. Скрутили мгновенно. Теперь исход один: бошку отрубят, и всего делов. Сам виноват, мерзавец! Нельзя же так… против всех правил!       Ольга медленно поставила чашку. Лицо её вдруг опало, черты заострились, точно у покойницы. — Будет казнь? — прошептала она помертвевшим голосом. — Но… за что же? За минутное безумие? — Гайцы при исполнении были! — прошипел Жан, — Усачев теперь взыщет по всей строгости, по каждой букве закона! Люди в реанимации, между жизнью и смертью… А этот… он ведь решил себе «здоровье поправить» за их счет, его же самого переломало всего! C’est la vie, Ольга, жестокая и глупая селяви…       Жан грустно, по-стариковски склонил голову. — Значит, ты… ты отдашь его на казнь? — Ольга смотрела на него в упор, не отводя когда-то пленивших маркиза Дешама колдовских зелёных глаз, — Так же легко, как когда-то отдали меня? — Тебя никто не казнил! — вскипел Дешам, окончательно выходя из себя. — А он… Помилуй, Ольга! После всего, что этот скот с тобой сотворил, ты же его и выгораживаешь?! Ты его защищаешь?! Он знал про «Договор», дедуля ему всё по полкам разложил, в мозг вдолбил! Он обязан был соблюдать… — А как же Вася?.. — Ольга вдруг преобразилась, на глазах её заблестели слезы, настоящие, горькие. — Так нельзя, Жан. Серёжа — это наша семья, какая бы она ни была. Ты должен, слышишь, должен его защитить! Хотя бы попытайся… поговори с Хранителем… объясни ему! — Твоя человечность сейчас… она совершенно не к месту! — простонал Жан, закрывая глаза. — Оля, ты же знаешь, я не выношу твоих слез… это выше моих сил. Милая моя, ну хорошо, хорошо! Я попробую… я что-нибудь предприму.       Жан почти выбежал из комнаты. Он заперся в дедовом кабинете, опустился в кресло рядом с новенькой кроваткой, где мирно посапывал новорожденный василиск, и в ярости обхватил голову руками. Мысли его путались. «И как только дедуля со всем этим справлялся?» — билось в его мозгу. Этот хаос, эта кровь, эти женские слезы и вечный страх перед плахой…