Глава седьмая, в которой новая жертва нападения даёт показания полиции

— Жан Иванович, вы по делу Барановского? — Андрей Петрович поднял на него мутный взгляд, какой бывает только у смертельно уставшего человека.       Казалось, подполковник сам едва держится в этом кресле, точно пригвожденный к нему невидимыми инспекциями и отчетами.       Но Дешаму было не до диагнозов. Ему и одной Бредихиной хватало с избытком, чтобы еще и в душу Хранителя заглядывать. — Я принес лекарство для Ирины Витальевны. Извольте передать, — Жан выложил на стол три ампулы. Розоватая жидкость — его собственная кровь, ставшая спасением, — тускло блеснула в свете электрической лампы.       Усачев машинально потянулся к ящику стола. — Это держат в холоде, — сухо бросил Жан.       Андрей Петрович кивнул, явно блуждая мыслями где-то очень далеко. — Да… насчет вашего этого… новообращенного… — Что, Серж сбежал? — Жан поморщился, уже представляя себе эту унизительную беготню по смоленским подворотням в поисках обезумевшего рокера. — От нас не сбежишь, — уныло, с какой-то кладбищенской уверенностью отозвался Усачев. — Он в специальном помещении. Заперт. — В таком случае, вы не станете препятствовать, если я принесу ему пищу? Вампира надо кормить, Андрей Петрович, иначе зверь окончательно сожрет в нём человека. — Куда уж хуже-то? — пробормотал Хранитель, успев смириться с грязной изнанкой жизни смоленских аномалов. — Поверьте, есть куда… — Жан склонился чуть ближе. — Позвольте мне свидание. Нужно выслушать его, понять его «точку зрения», прежде чем заносить топор. — О казни пока речи нет. Пострадавшие живы… пока что живы. Но этот инцидент… это плохой звоночек, Жан Иванович. Вы уж извините…       Дешам устало отвернулся к окну. Ему до смерти хотелось прочь из этого кабинета — к Ольге, к тёплому дыханию младенца, к тишине. — Под мою личную ответственность, — Жан вдруг смущенно, почти заискивающе улыбнулся. — Дедуля, знаете ли, в свое время приковывал Женька цепью к батарее. И, представьте себе, подействовало! Отрезвляет. — Цепью?.. — Усачев вдруг побледнел.       Жан, чей слух был острее бритвы, услышал, как сердце Хранителя пустилось в безумный галоп, сбилось, кувыркнулось и замерло в нехорошей паузе. — Вам дурно? — В мгновение ока Жан оказался рядом, нависнув над ним, точно ангел смерти или спасения.       Приступ. Сомнений нет. Старый инфарктник не выдержал этого груза. Губы подполковника начали синеть, точно наливаясь трупным холодом. Жан, не теряя ни секунды, схватил ампулу, выхватил из кармана автоматический шприц — его вечное оружие.       Пиджак Хранителя полетел на грязный паркет. Дешам рванул манжету рубашки, закатал рукав и стальной хваткой сжал плечо Усачева вместо жгута. — Не надо… — прохрипел Андрей, пытаясь оттолкнуть его слабеющей рукой. — Не смей… — Вы сейчас умрете, — совершенно равнодушно, как о погоде, сообщил Дешам, вонзая иглу в вену. — И кто тогда займет ваше кресло? Настя? Внучка ваша? — Настя?.. — зрачки Усачева расширились от ужаса. — Только не она… она же ребенок… чистая душа… — Я полностью разделяю ваше опасение, — прошептал Жан, впрыскивая розоватую жизнь в умирающее тело. — Поживите еще, Андрей Петрович. Нам всем еще нужно досмотреть этот спектакль до конца.       Жан сделал инъекцию и замер, впившись взглядом в лицо Хранителя. Секунды тянулись, точно густая смола. Усачев обмяк, тяжело откинувшись на спинку стула, словно из него выдернули стержень. Но вот смертный пепел синевы начал отступать от губ, на щеках проступил лихорадочный румянец, а пульс под пальцами Дешама выровнялся, забился четко и мерно. Жан довольно, почти хищно улыбнулся — еще одна победа над костлявой, еще один раунд, выигранный у небытия. — Мне сегодня доложили... — голос Усачева еще дрожал, он зашелся в кашле, заставив доктора вздрогнуть. Но нет, это был звук здоровых, очистившихся легких; сердце работало как заведенные часы. Жан застыл, превратившись в слух. — В канализации... труп пропавшего инкассатора обнаружили, — прохрипел подполковник, глядя куда-то в пространство. — И девчонку совсем без памяти, с сильной потерей крови. Следы на шее... точно звери дикие рвали. И знаете что, Жан Иванович? Я ведь больше всего на свете боялся найти там, в этой жиже, Аннушку. Она ведь так и не звонила?       Жан медленно, со значением качнул годовой. — Нас не так-то легко извести, Андрей Петрович. Вы хуже ворона кладбищенского каркаете. Дедуля Аннушку в обиду не даст, это я вам твердо говорю. Она из нашей семьи. — Мне бы вашу уверенность, — горько бросил Усачев. — Только вот факты — штука скверная. Следователь из города исчезла, точно в воду канула, а преступность-то, нечисть ваша, как с цепи сорвалась. Количество преступлений резко выросло, Жан Иванович! — И что же? — прищурился Дешам. — Неужто вы полагаете, что Анна нас прикрывала? Плохо вы, оказывается, её знали. — Факты, батенька, факты! — Усачев хлопнул ладонью по столу. — Версия у меня теперь одна, и она — основная. Капитан Остроумова, душа честная, могла наотрез отказаться скрывать художества вашего Барановского. И вы... вы решили её устранить. Как помеху. Как лишнего свидетеля.       Жан почувствовал, как к горлу подкатывает желчь. Он посмотрел на Хранителя с глубоким, искренним оскорблением. — И как же эта ваша «версия», — ядовито процедил он, — увязывается с тем, что я только что, пять минут назад, буквально вытащил вас с того света? — Следы заметаете, — равнодушно обронил Усачев, не отводя глаз. — Я за свою службу и не таких актеров видел. — Только инкассатора на Сержа вешать не смейте! — взорвался Жан, — Да, он сорвался, он потерял контроль после аварии, но это же имеет строжайшее научное объяснение! Вокруг — море крови, у самого — травмы массивные, кости в труху... Организм потребовал своё. Это химия, это физиология, черт бы вас побрал! — Обязательно учтем, — сухо кивнул Усачев, возвращаясь к своему казённому тону. — Еще раз благодарю за ваш эликсир. Я вас больше не задерживаю, Жан Иванович. Дела.       Жан выскочил из кабинета как ошпаренный, едва не сбив в коридоре какого-то дежурного. Холодный воздух во дворе особняка ударил в лицо, но не принес облегчения. Мертвый инкассатор... обескровленная девчонка в стоках...       «Да что же это?— билось в его мозгу. — Что за бесовщина разверзлась в этом городе, пока дедуля в отлучке? Неужто мы все — лишь звери, только ждущие своего часа?»       Жан спустился в подвал, который успел опротиветь ему до тошноты ещё с тех проклятых дней, когда здесь томилась Ольга. Сами камни этих стен, казалось, пропитались запахом унижения и отчаяния. Он кивнул охраннику — железо лязгнуло, растравляя старые раны, и впустило его в полумрак.       Сережа вскочил с той самой койки, где когда-то металась в бессильной ярости графиня, и бросился к решетке каким-то животным, нетерпеливым прыжком. — Ну наконец-то, Жанчик! — заголосил он, вцепившись пальцами в прутья. — Задолбался я тут торчать, в натуре! Как мои? Как Олечка? Жива-здорова?       Жан застыл, пораженный этой неуместной, почти святой простотой. «Как мои...» — эхом отозвалось в его голове. Он сделал резкий знак рукой, отпуская Хранителя, чтобы тот не грел уши у этой позорной клетки. — Я принес тебе кровь, Серж, — сухо бросил он. Пластиковый пакет с глухим, влажным звуком шмякнулся на деревянный настил. — Это чё? — Барановский даже не взглянул на подачку. — Даже не зайдешь? — Ты не беременная женщина, и в осмотре врача, насколько мне известно, не нуждаешься, — ядовито процедил Дешам, кривя губы в надменной усмешке и не собираясь заходить в клетку. Его даже радовала преграда между ним и его обращённым, меньше соблазна прикусить мерзавца. — Жан, да брось ты... Я всё понял, честно! — Сережа вдруг виновато свесил голову, точь-в-точь нашкодивший школьник. — Вспылил, с кем не бывает? Я уже сам задолбался быть мудаком... — Понял? — Жан почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. — Да ни черта ты не понял, несчастный ты идиот! Ты не просто «вспылил», ты нас всех подставил под топор! Сиди здесь и думай, если еще осталось чем.       Он круто повернулся на каблуках, не желая больше видеть это «раскаявшееся» лицо. — Эй! Ты куда? — взревел Барановский, и голос его в мгновение ока сорвался на утробный, вампирский рык. — Мне тут сколько еще париться?! Жан!!!       Хранитель у двери вздрогнул, и в подвале оглушительно, судорожно затрещало электричество. Синие искры плясали на контактах шокера. — Клетка... под напряжением? — нервно спросил Жан, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. — Если начнет бузить — подключим на полную, — решительно, с какой-то казенной жестокостью отозвался сторож.       Жан выбежал из подвала, едва сдерживая дрожь. Ему было жаль этого непутевого парня, но стократ больше ему было жаль Ольгу.       «Бедная, бедная Оля! — думал он, почти задыхаясь. — Всю беременность в каменном мешке, а теперь — новые муки, новые слезы по этому нерадивому отцу...»       «Сам виноват, просмотрел! — внезапная, острая мысль кольнула в висок. — Надо было следить за ней, не отпускать ни на шаг, тогда не было бы этого студента... Но и ребенка бы не было. Не было бы этого крошечного существа, в котором теперь вся её жизнь».       Ему до боли, до исступления хотелось сейчас одного — посоветоваться с дедом. Спросить: как быть с этим безумным Сержем? И где, в каких смоленских подворотнях искать убийцу инкассатора? Будь здесь Аннушка, она бы в два счета распутала этот кровавый узел... но её не было.       Всю дорогу до дома Жан лихорадочно сопоставлял факты, пытаясь выстроить хоть какую-то версию. Но увы! Он был великолепный хирург, мастер плоти, а вовсе не сыщик.       «Надо осмотреть трупы, — мелькнула профессиональная догадка. — Установить характер укусов, глубину прокола...»       Но прежде всего — дом. Там ждала Ольга. И её — эту хрупкую, едва оправившуюся женщину — нельзя было волновать ни единым словом, ни единым жестом.       Жан вошёл в комнату, стараясь придать лицу выражение светской беззаботности, но внутри у него все дрожало от подавленного ужаса. Ольга сидела в кресле, бледная, точно высеченная из алебастра. В полумраке свечей её глаза казались огромными провалами. — Как твои дела, Оленька? — спросил он, и голос его предательски дрогнул. — Вася... он хорошо ест? Не капризничает?       Ольга медленно повернула к нему голову. — Я снова дала ему грудь, Жан... И он меня укусил, — с искренним удивлением произнесла она, — Опять.       Жан почувствовал, как холодная волна ударила ему в сердце. — Нельзя, решительно нельзя так над собой издеваться! — вскричал он, подбегая к ней, — Нужно сцеживать, Оля, или давай... смесь попробуем.       Он бережно, дрожащими пальцами отвел край её кружевной сорочки и замер. На фарфоровой, почти прозрачной коже груди багровел отчетливый, страшный кровоподтек — след от клыков первородного младенца.       Жан смотрел на эту рану с суеверным ужасом: в этом крошечном существе, в этом василиске, уже пробуждалась древняя, неумолимая жажда, не знающая жалости даже к матери. — Это никуда не годится! — взорвался Дешам, мечась по комнате. — Ты же сама себя губишь, скармливаешь ему свою жизнь вместе со своей кровью по капле!       Он не на шутку разволновался. Перед глазами снова всплыл мертвый инкассатор, и эта аналогия — мать, которую пьет собственный сын, и город, который грызет неведомый зверь, — показалась ему верхом кощунства. — Немедленно же, слышишь, сегодня же переходим на искусственное кормление! — распорядился он, стараясь вернуть себе тон доктора, но взгляд его, полный преданной нежности и боли, выдавал его с головой. — Я сейчас закажу доставку.       Жан замер, окинув блуждающим взглядом пустое место, где обычно сидел Женёк со своим ноутбуком. В комнате повисла та особенная, зловещая тишина, которая бывает в домах перед большой бедой. — Что же наш Евгений? Весь день не являлся? — Жан попытался выдавить из себя светскую, почти игривую усмешку, надеясь хоть на миг разогнать этот мертвенный туман. — Кажется, у него вчера намечался некий... un rendez-vous amoureux?       Ему отчаянно хотелось верить в невинные похождения, в молодежный «хайп» — во что угодно, лишь бы не думать о рокерском рыке в подвале и о клыках, рвущих плоть в стоках. Но Ольга при этих словах не улыбнулась. Напротив, она задрожала всем телом, и шаль сползла с её плеч, обнажая присущую ей бледность, усугубившуюся лихорадкой. — Он чуть меня не разорвал, Жан... — растерянно прошептала Ольга, и в глазах её застыл подлинный, нечеловеческий ужас. — Если бы не Вася... Он меня защищает...       Жан медленно подошел к колыбели, переводя недоуменный взгляд с розового младенца на мать. В его врачебном мозгу не укладывалось: как это крошечное существо, живущее на свете считанные дни, может быть щитом против того, кто едва не отправил к праотцам самого Бориса Феликсовича, верховного упыря уральского клана? Это было за гранью медицины, за гранью всякой логики! — Я сделала какое-то невинное замечание Жене... не помню уже, — продолжила Ольга, с видом оскорбленного достоинства, — Он начал кричать, пена выступила на губах... Я ударила его по щеке! Хотела отрезвить, понимаешь? Нельзя же так при младенце! А он... он зарычал. Оскалился так жутко, Жан... Я в жизни не видела таких клыков. Ужасная, черная пасть! — Клыки... как у дедули? — выдохнул Дешам, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику. — Нет же! — с присущим высокомерием отмела сравнение с Кривичем Ольга. — Это не наше, не упырье... Там было множество острых зубов, целый частокол! Вася... он отбросил его от меня. И тогда Женёк выпрыгнул в окно... Я только слышала, как крышка люка на мостовой грохнула. Ну и зачем ему люк, Жан? Зачем он полез в эту грязь?!       Жан Иванович пошатнулся, точно от удара. В памяти вспыхнул отчет Усачева: «В канализации обнаружили труп... укусы диких зверей...» Пазл сложился с таким оглушительным лязгом, что у Жана потемнело в глазах.       «Боже мой... — пронеслось в его сознании. — Значит, не Серж... А Женёк! Дед воскресил его кровью василиска! Это в нём проснулся древний гад, это он рвет людей в клочья, а потом — возвращается домой, ничего не помня!» — Крышка люка... — повторил он бесцветным голосом, глядя в пустоту. — Значит, он там. В подземелье. В своём логове...       В старом доме воцарилась тяжелая, лихорадочная тишина. Ольга спала в постели Жана — спала глубоко, отдавая дань своей слабой человеческой природе, точно пытаясь забыться после ночного кошмара.       Младенец не тревожил сон матери. Жан, скрепя сердце, подмешал в детскую смесь каплю собственной крови. «Не всё же Хранителей прикармливать, — желчно подумал он, глядя, как розовеют щечки василиска, — пусть хоть в этом существе будет частица моей жизни, а не только их „законное“ милосердие».       На рассвете в дверь постучали — негромко, но властно.       Жан вышел в узкую, душную прихожую. Он уже не ждал дедулю; Кривич был далеко, и отсутствие старика ощущалось как заноза, глубоко засевшая в самом сердце Дешама. Она дремала там, в глубине, лишь изредка напоминая о себе тянущей, безнадежной болью.       На пороге стоял Константин. Один. Без свиты, без трещащих электрошокеров, даже без официального костюма со значком Хранителя — просто человек в гражданском, пришедший по какому-то частному, почти интимному делу. — Чем обязан... неудовольствию? — тихо процедил Жан, сужая глаза и смертельно боясь разбудить Ольгу. Потревожить её покой встречей с ненавистным Костиком.       Бредихин смерил вампира той самой усмешкой, которую Жан ненавидел больше всего на свете — усмешкой хозяина, помнящего времена, когда судьбы всей этой «нечисти» висели на кончике его пера. — Нашли еще одного пострадавшего, — буднично сообщил Костя, — В колодце, в лесу. Чудом выжил, бедолага. Дал показания против вашего «несправедливо казненного» Дятлова. Узнал по фотографии, опознал в нем своего мучителя... Андрей Петрович готовит экспедицию для проведения операции по задержанию опасного преступника.       Жан почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Кровь застыла в жилах. Он знал, он теперь понимал, кого они найдут в этих оврагах! — Что?! — выдохнул он, хватая Константина за плечо, будто пытаясь остановить, — Вы с ума сошли?! Он же... он же разорвет их всех! Растопчет! — Отец сказал, — Костя холодно высвободился из рук Дешама, — что у него богатый опыт. Поиск маньяков в смоленских лесах — это, знаете ли, его старая специальность. Нас не напугаешь вашими сказками о «силе». На ваше содействие мы не рассчитываем, но из Смоленска, пока, прошу не уезжать.       Жан замолчал, пораженный этим дремучим, чиновничьим упрямством. «Маньяк... — билось в его мозгу. — Они ищут маньяка, а найдут древний ужас, который сам не ведает, что творит!»       Костя недовольно взглянул на вампира, точно на назойливое насекомое, и, не прощаясь, шагнул за порог. Лязганье замка отозвалось в ушах Дешама погребальным набатом.       Жан замер, прижавшись лбом к холодной обшивке двери. Если этот «маньяк» — Женек, если он сейчас там, во тьме смоленских чащоб, превращается в чешуйчатую тварь, то это конец. Хранители не простят обмана. Зря он надеялся, что стены старого дома защитят их семью. Люди, призванные охранять смоленский люд от нелюдей, придут в это хрупкое гнездо и заберут всех: и едва дышащую от слабости Ольгу, и крошечного Васю, в чьих жилах течет та же проклятая кровь первородного гада. Ведь если Усачев найдет в лесу не человека, а монстра, ни мольбы, ни эликсиры не спасут. Все они станут преступниками, соучастниками в убийствах людей.       Жан-Клод сжал кулаки до хруста: он должен был защитить свою призрачную семью. Он вспомнил Кривича. Дедуля не просто воскресил Женька — он доверил его Жану, вверил его опеке новую жизнь, омытую кровью василиска. Женек не был маньяком, он был мучеником своей новой, чудовищной природы, жертвой обстоятельств, которые выше человеческих сил. Предать мальчика теперь, отдать его на заклание Хранителям — значило совершить кощунство против самой воли деда, растоптать тот единственный дар, что старик оставил после себя.