Глава восьмая, в которой Жан проявляет заботу о семье

      На тумбочке, точно пойманный шмель, забился телефон — настойчиво, казенно. Жан осторожно снял со своей груди руку Ольги. Достал аппарат и махнул пальцем по экрану. — Жан Иванович, без вас никак! — ворвался в трубку дребезжащий голос начмеда. — Третий операционный стол ждет. ДТП, множественные оскольчатые. Вы единственный, кто соберет это месиво. — Да, уже еду, — сухо бросил Жан, уже нащупывая ногой туфлю. — Не пущу, — сонно прошептала графиня. — Оленька, возьми себя в руки... Ангел мой...       Жану как никогда в жизни хотелось остаться в сонном уюте спальни, слушая мирное дыхание ребенка и драгоценный стук живого сердца Ольги. Но вместо этого он выпутался из слабых человеческих объятий и быстро стал одеваться. — Это из учреждения... Меня ждут. Я должен спасти жизнь...       Ольга отвернулась к стене. Она смертельно устала от этих вечных оправданий. В своем новом теле она чувствовала себя непривычно живой и оттого — невыносимо слабой. Ей казалось, что она превратилась в тонкое стекло, готовое разлететься вдребезги от любого неосторожного сквозняка. — Ты для этого меня сюда привёз? А если Женёк вернётся? — Оля, за домом, несомненно,присматривают.— проговорил Жан, застегивая пуговицы жилета, — Женя сюда больше не сунется, увы. И потом, у тебя теперь имеется Васенька…       Ольга нехотя покинула измятую постель и, накинув шелковый халат, приблизилась к колыбели, где в недрах отглаженных пеленок заворочался младенец. — Я попробую выхлопотать отпуск по семейным... Заодно добуду крови для Серёжи. И нам... — Жан запнулся, — себе возьму.       Ольга качала колыбель, словно во сне. В полумраке комнаты её лицо казалось высеченным из мела. — Я буду очень тебя ждать... — промолвила она чужим, бесцветным голосом.       Жан поцеловал пальцы графини. Непривычно теплые, согретые в лучах утреннего солнца. Тонкие, прозрачные, с пугающе отчетливым узором синих вен — хирургу Дешаму не нужны были лаборатории, чтобы понять: у молодой матери развивается малокровие. — Пей чай, милая моя. Слышишь? На столе бульон. Котлеты, еще теплые. Обязательно поешь, душа моя, это приказ врача, а не просьба. А когда вернусь, пойдем дышать.       Ольга лишь качнула головой, пригвожденная взглядом к одной точке на стене. — Не хочу. Ничего не нужно. Иди... тебя ждут мертвецы. — Такси приехало. Люблю тебя, — Жан поцеловал воздух и помахал рукой, пытаясь разбить стену её апатии своей напускной бодростью. Но Ольга смотрела куда-то очень далеко, туда, где для Жана не было места.       Она выторговала у судьбы вечность для отца своего ребенка, она добилась, чтобы Жан впустил Сережу в круг бессмертных. Но Серёжа... Серёжа обманул. Исчез, оставив ей лишь позорную человеческую немощь и память о том, как его клыки терзали её слабое измученное тело. Самый близкий стал самым страшным. А теперь ушел и Жан, единственный, кто мог заставить её забыть о смертной природе. Ощутить себя прежней блистательной графиней, а не жалким мешком с кровью среди могущественных бессмертных. Жизнь показалась неудачной шуткой. Всё было напрасно. И вырванное у Жана обращение в пышном, блистательном 1890-м году. И целый век прозябания в Смоленске, который не принес ничего, кроме горечи и скорби. Всё обратилось в прах.       Ольга подошла к окну и настежь распахнула тяжелые створки, тщетно надеясь, что свежесть июньского утра принесет ей хоть мимолетное облегчение. Но Смоленск не сулил прохлады.       День обещался выдаться испепеляющим, немилосердным к страждущим. С юга, со стороны пыльных предместий, дохнуло первым тяжелым жаром, густо замешанным на запахе разогретого асфальта и едкой бензиновой вони городских магистралей. Ольга стояла у подоконника, бледная, в своем шелковом халате, и взирала на этот копошащийся мир глазами человека, который навсегда утратил право в нём царствовать.       В больнице время превратилось в бесконечный конвейер из плоти и стали. Вместо одной операции пришлось провести две, а затем — выдержать унизительный бой с администрацией. — Голубчик вы мой, какая жена? Какой отпуск? — начмед недовольно протирал очки. — К тому же, вы ведь в разводе. — У нас «бывших» не бывает, — отрезал Жан, и в его глазах на мгновение вспыхнуло что-то такое, от чего начмед поежился. — Но… позвольте… за день ведь управитесь? — пробормотал он, не переставая хмуриться.       Жан усмехнулся — одними углами губ, сухо и нехорошо. — Неделя. Минимум. — Неужели всё настолько прискорбно? — Я остался единственным близким родственником, — Жан чеканил слова, скрывая за этой стальной вежливостью истинную причину своего дезертирства с медицинского фронта, — Все как назло разъехались. — Лето... — загрустил начмед, глядя на залитый солнцем двор. — Погода-то какая чудесная стоит, Господи... Ладно, Дешам. Идите. Но чтобы через неделю — непременно быть, как штык!       Обойдя всех знакомых, Дешаму удалось выклянчить недельный запас крови. Сжимая заветные пакеты в сумке, он почти бегом бросился к выходу.       Город затаился и дышал угрозой. За спиной Жану чудились шаги Хранителей.       «Как же хорошо, что Ольга теперь избавлена от этого унизительного положения, — думал Жан, — Как же славно всё вышло. Васенька спас её, защитил от главной опасности. Избавил от секиры над головой, вечного призрака плахи. А болезнь, что ж... Неприятно, что и говорить. Но к услугам графини Воронцовой вся фармакология XXI века».       Дома, на кухонном столе, в окружении бесцеремонных солнечных зайчиков, сиротливо застыл нетронутый обед. Жан спрятал в недра холодильника драгоценные пакеты с кровью и решительным, почти строевым шагом направился в гостиную. — Что за капризы? Раньше ты никогда не жаловалась на отсутствие аппетита. А теперь ты должна есть за двоих. — Тебя не было целую вечность. В этом беспомощном теле минуты тянутся бесконечно. Я думала, что ты меня бросил, как тогда, в тридцать девятом.       Ольга громко закашлялась. Она выглядела пугающе живой. Лицо раскраснелось, щеки пылали темным, неестественным жаром, а губы, потрескавшиеся и пунцовые, казались свежей раной на меловом лице. — Не начинай, — скривился Дешам, — Не стоит делать из банального опоздания трагедию космического масштаба. — Мне всё про тебя известно. Это твоя Люська тебя задержала...       Жан с трудом сдержал стон недовольства. Годы летят, сменяются режимы, рушатся империи и переписываются учебники истории, а Ольга Анваровна остается неизменной в своем вечном, изнуряющем репертуаре. — Если ты так больна, то не стоит сидеть у раскрытого окна, — холодно парировал он, демонстративно игнорируя упрек ревности, — Изволь немедленно лечь в постель. Я приготовлю холодный компресс.       Как только Ольга устроилась в его кровати на чистых простынях, Жан привычным движением положил пальцы на её запястье и замер, отсчитывая удары: пульс был частым и неглубоким, как трепет загнанной птицы в силках. Ольга наблюдала за его манипуляциями с той кроткой, ускользающей улыбкой, которая напомнила прежнюю графиню Воронцову, смертную и непредсказуемую в своих порывах.       Жан облизал пересохшие губы, из последних сил стараясь сохранить здравый рассудок. Слишком много времени прошло с тех пор, как ее жизнь зависела от превратностей судьбы. Жан привык к бессмертию графини Воронцовой не меньше, чем она сама. И теперь соблазн снова запереть любовь всей жизни в вечности был слишком велик. — Я... я умираю? — с трудом произнесла Ольга и голос её был пугающе спокоен и светел — тем страшным светом, что озаряет лица приговоренных, уже принявших неизбежное. — Вовсе ты не умираешь, не говори глупости. Обычная простуда. Ну и укус Васеньки воспалился, но с этим мы справимся, — возразил Жан, призывая на помощь цинизм старого хирурга, — Сейчас я тебе помогу. Ну же, сударыня, присядем.       Он властно помог Ольге сесть, поправив подушку под её слабой, вздрагивающей спиной. — Это надо запить водой. Глотай, не раздумывая.       Ольга с искренним, почти детским недоумением посмотрела на плоский твердый комочек в своей ладони. В её мире, оставшемся в девятнадцатом столетии, болезни были возвышенны и сложны, а спасение пахло аптечными травами и опием. — А где же порошки? Микстуры? — промолвила она, брезгливо разглядывая дешевый пластик таблетки. — Жан-Клод, у тебя же есть врачебная печать... Ты ведь можешь достать опий... — Даже не думай, — вздрогнул Жан, — Опий в наше время используют, только чтобы облегчить агонию, а ты, мой ангел, собираешься жить. Мы с тобой еще поборемся и за трезвость рассудка, и за твою человечность. — Ты даже не дашь мне свою панацею? — Ольга приподнялась на локтях, и в её взгляде, мутном от жара, промелькнула острая, почти детская обида. — Неужели я… я не заслуживаю того, что ты сделал для этой старухи Бредихиной? Или для моего Серёжи? Неужели я для тебя меньше, чем они?       Жан замер, сжимая в пальцах стакан. Его лицо оставалось маской, но внутри всё содрогнулось от того, с какой легкостью она назвала Барановского «своим». — Ты не умираешь, Ольга, — отчеканил Дешам, — В панацее — моя кровь, разбавленная химией. Она служит спасением, когда человек уже стоит одной ногой в могиле. Если тебе действительно потребуется спасение… я дам тебе это лекарство неразбавленным. Чистым. Ты получишь всё, о чем грезишь.       Услышав это обещание — почти клятву в вечном проклятии — Ольга преобразилась и просияла той болезненной, восторженной радостью, с какой грешники встречают весть о помиловании. Желая угодить Дешаму, она послушно, почти торжественно приняла таблетку и проглотила её, не сводя с него лихорадочно блестящих глаз. — Прекрасно, ma chérie, — Жан подал ей пресловутый платок.       Ольга послушно промокнула губы. Но тишина длилась лишь мгновение. Жар, на время отступивший перед силой воли, нахлынул с новой силой. — Жан, я горю… — она снова начала метаться по простыням, — Слышишь? Внутри меня всё плавится, кости превращаются в жидкий свинец… Это не жизнь, Жан. Это медленная, изощренная казнь! За что ты так со мной? — Это просто инфекция, Оля. Обычная физиология. Организм ослаблен родами, он бунтует, — Жан успокоительно забормотал, наливая воду в опустошенный стакан, — Николай Иванович Пирогов любил повторять: лихорадка — это не болезнь, это бой внутри нас. Последняя битва жизни за саму себя. И ты должна победить в этом бою, Ольга. Как человек.       Он приложил ладонь к её пылающему лбу, понимая, что обманывает и её, и себя. Для хирурга Пироговской школы битва была священна, но для влюбленного вампира эта битва была лишь отсрочкой перед неизбежным финалом. И они с Ольгой ждали его с одинаковым страхом и вожделением.       Андрей Петрович с сухим скрипом придвинул табурет к самой решетке. Клетка в подвале напоминала обычную тюремную камеру, атмосфера тоже была соотвествующей. Для подполковника всё это давно стало рутиной и удивления не вызвало. — Сергей, у меня хорошие новости. Мы нашли настоящего убийцу, с тебя сняты все подозрения по «мокрым» делам. Но теперь, — Усачев раскрыл пухлую тетрадь, — нам придется разобраться с тем, что ты успел натворить сам.       Барановский лениво поднялся с узкой койки. Цепи на его запястьях отозвались коротким, издевательским звоном. Он подошёл к решетке, обдав Хранителя запахом дорожной пыли и запекшейся крови. — А чего тут разбираться? — огрызнулся он, скаля клыки. — Я ж никого не убил? Значит, казнить по вашему «Договору» не за что. Всё, начальник, чао. Меня сын ждет. Уроды... — Сильно ты нас не любишь. Устроил погром, пришлось даже спецсредства применить, в целях твоей же, Сергей, безопасности, — Усачев кивнул на железные кандалы, мешавшие вампиру разрушать клетку. — Да вас вообще ... — Серёжа задохнулся от бессильной ярости, впиваясь пальцами в прутья. — Вы Олю беременную тут гноили! В каменном мешке! Если бы не я, она бы здесь и рожать стала! — Ну и родила бы, — ровным, казенным голосом отозвался Андрей Петрович. — Доктор к ней приходил ежедневно, условия были... приемлемые. — Этот доктор, ... тоже хорош, — проворчал Серёжа, стараясь не материться при Хранителе. Ему уже продемонстрировали, что удар шокера удовольствие сомнительное. — Значит так, гражданин Барановский. Акт семейного насилия зафиксирован свидетелями. Нападение на человека с целью принуждения к сдаче крови. Статья серьезная. — Да она сама мне разрешила! — выкрикнул Сергей, не понимая, в чем его обвиняют, — Вам Жан всё объяснил. Она сама меня пила! Постоянно! Еще когда я человеком был и ни сном ни духом про ваших упырей не знал!       Бровь Усачёва заинтересованно поползла вверх. Он медленно поднял глаза на пленника. — Я вампир, — нахально произнес Серёжа, — У меня же эта гребанная жажда. Во рту всё сохнет как на сковородке. — Но это не дает вам права на рукоприкладство. Вы применяли к гражданке Воронцовой физическую силу? — Я чё, даун? — Серёжа вдруг коротко и зло рассмеялся. — Она с пузом была! Да Оля одним взглядом могла меня в стену впечатать. Хорошо, что я вампир, челюсть сразу зажила. Убила бы давно... — Так, — Усачев сделал еще одну пометку. Складывалось ощущение, что он записывает не показания, а список особо отягчающих обстоятельств для трибунала.       Ольга спокойно спала. Жан замер у кровати, любуясь её безмятежным лицом: лихорадочный жар наконец отступил, и щеки графини едва заметно порозовели.       В колыбели завозился проснувшийся Васенька. Жан бережно взял его на руки. — Bonjour, мой богатырь. Растёшь не по дням, а по часам, — прошептал он. — Так, сначала примем ванну, а потом ужин.       Пока Жан купал ребенка, Ольга проснулась. Она тяжело поднялась с постели и распахнула окно настежь, впуская в комнату звуки бурлящего города. Занавеска взлетела к потолку. — Милая моя, нам не нужны сквозняки, — Жан поспешно закрыл створки, оставив лишь узкую щель. — Ты еще слаба, а Вася после ванны. Давай-ка выпьем лекарство. Здесь ещё и витамины от анемии.       Ольга протянула руку и коротким жестом выбросила всю горсть в окно. — Что ты делаешь, любовь моя? — укоризненно вздохнул Жан. — Я устала болеть, — раздражённо произнесла Ольга, — Моё тело измучено, голова раскалывается, а грудь... она словно в огне. — Надо сцедить молоко. Я помогу, сейчас станет легче, — мягко произнес Жан. Он взял кувшин и сел напротив Ольги. Она посмотрела на него свысока, будто раздумывая, стоит ли допускать этого доктора к своей особе.       Вася притих, прислушиваясь. Он узнавал этот голос — глубокий и чистый. В нем был тихий шелест старых французских книг и безумная нежность, с которой Дешам проводил осмотр своей драгоценной пациентки. Вслед за этим звуком всегда наступали покой и насыщение. — Милая моя, я принес тебе кровь. — Merci.       Вася знал, что есть и другие голоса. В его памяти, еще не знающей слов, уже жили страшные тени. Он помнил «электрический шум» — те моменты, когда мать в ярости бросалась на невидимые преграды, и её тело пронзала жгучая, белая боль. Вспышки тока в подвале Хранителей оставили в сознании младенца незаживающий след. — Ненавижу вас всех, НЕНАВИЖУ!!! — Отойдите от решетки и встаньте лицом к стене. Я включаю рубильник.              А потом появился другой шум — резкий, рваный, заставляющий всё внутри сжиматься. Гитара Барановского была для Васи продолжением тех пыток. Когда отец брал аккорд, ребенку казалось, что прутья клетки снова смыкаются вокруг него. Вася безошибочно чувствовал раздражение матери, подавленный гнев и её страх. — Олечка, я песню новую сочинил. Послушай! — Сережа, я не привыкла к такой громкой музыке...       Иногда Васе приходилось защищать свою обожаемую, бесконечно любимую маму от обладателя этого грубого голоса. — Олечка, я только капельку попробую... Ты же сама меня пила!       И вот, наконец, вернулся Первый. Тот, кто дарил тишину и любовь. Кто встретил его сразу после появления в этом удивительном мире. Маленький Василиск пил материнское молоко из бутылочки, которую держал Жан, слушал тихий, размеренный голос и довольно щурился. — Оленька, пойми ты своим упрямым сердцем, если ты не будешь принимать лекарства, придется делать операцию. Лучше не доводить до скальпеля, — взмолился Жан, пытаясь воззвать к её разуму. — Если я буду пить эту гадость, Вася заболеет! Ты этого добиваешься? — угрожающе выкрикнула Ольга. — Он не заболеет. У него отличная вампирская регенерация, — со спокойной улыбкой возразил Жан, устраивая Васю у себя на плече и дожидаясь, пока младенец срыгнет лишний воздух.       В комнате снова воцарился покой — хрупкий, как старый фарфор, но такой необходимый. — Почему мне запретили свидания с Барановским? — Жан вошел в кабинет Усачева, и его взгляд не обещал ничего хорошего. — Оставьте кровь на посту, ему передадут, — строго произнес Андрей Петрович, напоминая вампиру о его подчинённом положении, — В целях следствия вам лучше ограничить общение. — Какое еще следствие? — Жан нехорошо прищурился, и в его памяти вдруг всплыл этот подвал Хранителей двести лет назад. Запах каленого железа и невыносимый, липкий жар кипящего масла, которое Бредихины лили на голову вампира после побега. Регенерация тогда не была даром — она была бесконечным проклятием, позволявшим Хранителям истязать его плоть часами. — Серёжа никого не убивал, — процедил он сквозь зубы. — И Женя тоже. Даже результатов вскрытия нет. Причина смерти не установлена, а вы уже приговор готовитесь прочесть. Я надеюсь, методы допроса не остались в средневековье? — А вы не нервничайте, мсье Дешам, — строго отчеканил Усачёв, с сухим стуком захлопывая сейф, куда только что легла тетрадь с протоколами. — Ваш Сергей там, в подвале, такого наговорил... на три казни хватит. Нравы в вашем семействе как в африканских джунглях.       Жан почувствовал, как внутри закипает холодная, вековая ярость. Он подался вперед, и его глаза на мгновение сверкнули тем самым опасным блеском, который так не любил дед Слава. Маска земского доктора исчезла, и перед Хранителем оказался наполеоновский офицер, военный хирург, многократно прошедший ад. — А про то, как Дятлова Евгения без вины казнили, он вам не рассказывал? — прошипел Жан, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — Как мальчишку на плаху отправили за чужие грехи? — А вы уверены, Жан Иванович, что зверь в нем проснулся только сейчас? Дятлов ваш своими «прогулками» уже на пожизненный приговор себе заработал. — Андрей Петрович, вы же сами говорили с Женей! — Жан предпринял последнюю попытку воззвать к остаткам человечности в Хранителе. — Его сознание отключается. Это патология, биологический сбой! Он ничего не помнит, когда возвращается в человеческий облик. Это амнезия на фоне трансформации! — Или удобная форма самозащиты, чтобы не вспоминать вкус чужой плоти, — буднично пробормотал Усачёв, — Как только мы его поймаем, обязательно допросим как следует.       Жан скорбно поджал губы. — Я пойду с вами, — отрезал он. — Иначе у вас ни одного шанса. — Хорошо, Жан Иванович. Содействие следственным действиям всегда на пользу, — Усачёв натянуто улыбнулся. — Мы ведь одним делом занимаемся, верно? Очищаем город от опасного элемента. А вы зачем в лес пойдете на самом деле? — Я хочу спасти невиновного, — твердо ответил Жан, глядя Хранителю прямо в глаза. — И ваших людей тоже. Не спешите вы так умирать, Андрей Петрович. Ваш прошлый опыт здесь не поможет. Женя — не человек и не обычный вампир. Он — стихия. — Все проинструктированы, — отрезал Усачёв, поправляя кобуру. — Мы закупили специальные защитные маски с темными поляризационными стеклами, чтобы не вступать в зрительный контакт. Сказки про взгляд василиска мы изучили. Вы тоже постарайтесь меня понять, Жан Иванович... это наша работа. Охранять город от... вашего брата.       У Андрея язык не поворачивался назвать «нечистью» доктора, который буквально вытащил его с того света. После инъекции панацеи — этой гремучей смеси вампирской крови и «Кристалла» — сердце Усачёва работало так, как не работало и в двадцать лет.       Андрей тяжело поднялся из-за стола, давая понять, что аудиенция окончена. В его движениях больше не было старческой немощи; «панацея» Жана наполнила его тело упругой, хищной силой, которая теперь требовала выхода. — Мы поступим так, Жан Иванович, — произнёс Андрей Петрович, поправляя кобуру. — Как только мои ребята выследят объект и зафиксируют логово, я лично вам наберу. И поедем вместе. Сами понимаете: без вас я своих людей к этой твари на пушечный выстрел не подпущу. Маски масками, а подставлять парней под зубы василиска я не имею права.       Жан сухо кивнул, признавая горькую правоту Хранителя. В этом был высший цинизм их положения: он, единственный, кто любил Женька, стал для Хранителей лишь живым щитом, гарантией того, что охотники не превратятся в добычу. — Это единственный выход, — глухо отозвался Жан, сжимая ручку саквояжа. — Договорились. Ждите звонка и не выключайте телефон, — Усачёв проводил доктора до двери.