Море в складках

Артем вошел в ее жизнь так же тихо, как появляется луна на ночном небе — сначала краем, потом все больше, пока не заполнил все ее пространство. Они познакомились в специфическом онлайн-сообществе. Его никнейм был «МореВолн». Ее — «БерегПринятия». Первый визит к ней домой он совершил с робостью паломника, вступающего на священную землю. Он был невысоким, худощавым мужчиной с тихим голосом и глазами странного, морского цвета — серо-зелеными, будто покрытыми рябью. Когда он впервые увидел Нину, лежащую на своем ложе из плоти, его дыхание перехватило. Не от отвращения. От благоговения. — Привет, — прошептал он, стоя на пороге. Теперь он был тут каждый день. Его ритуал был неизменен. Сначала он помогал Марии (которая смотрела на него с болезненной надеждой) подносить еду. Потом, когда Нина заканчивала трапезу и ее тело, разогретое пищей, расслаблялось, он приближался. — Можно? — спрашивал он, и его голос дрожал. Нина кивала, и от этого кивка по ее шее и груди пробегала рябь. Артем раздевался до трусов. Его тело казалось хрупким и бледным рядом с ее монументальностью. Он начинал с ее ног — массивных колонн, обтянутых бархатной кожей. Он погружал руки в глубокие складки у ее бедер, теплые, влажные, пахнущие тальком и чем-то сладковатым, своим. Он зарывался лицом в них, вдыхая полной грудью. — Они как волны, — шептал он, перемещаясь выше. — Помнишь, как вода обнимает тебя в море? Такая же теплая, такая же всеобъемлющая. Он забирался между ее ног, в этот тихий, темный, душный грот. И накрывался свисающим животом Нины, как самым дорогим, самым тяжелым одеялом. Мир сужался до тепла, тьмы, биения сердца и запаха ее тела. Затем он прижимался губами к ее промежности, к той самой «ракушке», как он ее называл, и начинал говорить. Голос его становился низким, вибрирующим, резонирующим в плоти. — Нина, ты такая огромная... Такая необъятная... Я тону в тебе... Ты — целый мир... Слова и вибрации от его губ проходили сквозь толстый слой жира, трансформировались, превращались в глубокий, гудящий массаж, достигавший самых сокровенных нервных окончаний. Для Нины это было откровением. Никто никогда не касался ее с таким обожанием. Никто не видел в ее теле не тюрьму, а ландшафт для исследований. От этих вибраций по ее животу пробегали судорожные волны, в кишечнике что-то переливалось и бурлило. И тогда наступала вторая часть ритуала. Мария, словно жрица, знающая свое время, приносила особое блюдо. Густой молочный коктейль с тройной порцией сливок. Сырные начос. Творожную запеканку. У Нины была жесткая непереносимость лактозы. Артем вылезал из-под ее живота, глаза его блестели. Он подносил соломинку к ее губам. — Выпей, моя богиня. Для меня. Она пила. Она ела. Зная, что будет. Зная, что он этого ждет. Сначала — лишь далекое грохотание, как предгрозовой гром где-то за горами ее плоти. Потом спазмы, более отчетливые. Артем прижимал ухо к ее огромному, круглому животу, замирая в ожидании. И тогда это начиналось. Длинный, низкий, стонущий звук, вырывавшийся из ее глубины. Воздух в комнате тяжелел, наполняясь густым, кисло-сладким запахом. Для любого другого это было бы испытанием. Для Артема — симфонией. Он обнимал ее живот, целовал растянутую кожу, вдыхая полной грудью. — Тепло... — бормотал он, и в его глазах стояли детские слезы. — Как море... Теплое южное море... Ты даришь мне лето, Нина. Он говорил о детстве. О море. О том, как его, маленького, щипали волны, а солнце грело кожу. Ее внутренние бури, продукты распада молока, были для него тем самым теплым, живым, органическим морем его памяти.