Кухонные тайны Раmmstein

Однажды, после особенно бурного «шторма», когда Артем лежал, прижавшись щекой к ее боку, Нина спросила тихо: — Почему море? Почему... это? Откуда это в тебе? Артем замолчал надолго. В комнате пахло жизнью и распадом. Наконец, он начал говорить. Голос его был далеким, будто доносящимся с того самого пляжа из детства. — Мои родители... они были странными. Не злыми. Не жестокими. Просто... из другого теста слепленные. Он описал дом: панельный, с маленькими комнатами, но с огромной, странно огромной кухней. Вечерами отец, большой, бородатый мужчина с руками рабочего, заходил к нему в комнату, садился на край кровати, и запах металла и пота смешивался с запахом детского шампуня. — Малыш, — говорил отец, и в его глазах стояла какая-то тайна. — Не ходи сегодня на кухню, ладно? Мы с мамой будем... готовить. И он выключал свет, закрывая дверь. А из-за стенки доносились первые, сокрушительные аккорды «Du Hast». Раmmstein. Немецкая промышленность, сталь и огонь, ворвавшиеся в провинциальную российскую квартиру. Под эту музыку они «готовили». — Я всегда думал, что они просто любят громкую музыку и пельмени, — усмехнулся Артем горько. — И однажды... я не выдержал. Он встал с кровати, босиком, в пижаме. Музыка гремела, пол под ногами вибрировал. Он приоткрыл дверь в кухню. И замер. Кухня была залита желтым светом от люстры-солнца. Духовка гудела, и из нее валил сладкий, пьянящий запах жареных пончиков. Но это было лишь фоном. У плиты стояла его мать. На ней был только огромный, пушистый свитер цвета спелой вишни и кружевные трусы. Свитер едва прикрывал ее бедра. А ее задница... Артем искал слова. Это была не просто часть тела. Это была архитектурная форма, монумент плоти, мощный, покатый, дрожащий при каждом движении. Она месила тесто, и ее ягодицы ходили ходуном, танцуя под ритм Тиля Линдеманна. А отец сидел за кухонным столом, без рубашки, с большим, выпуклым, лоснящимся животом. Он смотрел на жену как завороженный, попивая пиво. И вот мать повернулась. Она медленно, нарочито виляя оголенными, полными бедрами, подошла к отцу. Она села ему на колени, обняла, и ее гигантская задница полностью скрыла его от взгляда сына. Потом она начала поглаживать живот отца, этот большой, мягкий шар, напевая хриплым голосом под немецкий рок: "Du hast mich gefragt, und ich hab nichts gesagt..." Она гладила его живот, они смеялись, целовались, а духовка извергала запах сладкого теста. Это была картина абсолютной, животной, странной и необъяснимой для ребенка близости. Любви, замешанной на дрожжах, жире, громкой музыке и телесном изобилии. — Я тогда не понял, — прошептал Артем, прижимаясь к Нине. — Мне было страшно и стыдно. Я закрыл дверь. Но это... этот запах пончиков, этот вид маминой... массы, папиного живота, эта музыка... Это врезалось. Это и было море. Теплое, бултыхающееся, опасное, родное. Море плоти. Ты, Нина... Ты напоминаешь мне ту кухню. Ты — и море детства, и тайна за закрытой дверью. Ты — разрешенная тайна. Он плакал. Нина ощущала слезы на своей коже. Она впервые поняла его. Он искал не просто фетиш. Он искал потерянный рай, странный и нездоровый, но единственно настоящий из известных ему. Рай, где любовь пахла жареным тестом и звучала как немецкий индастриал. И она, своим тысячефунтовым телом, давала ему этот рай обратно.