Предел и бесконечность

Прошло несколько месяцев. Однажды ночью, после сцены особенно интенсивного «шторма», Артем, лежа под одеялом ее плоти, сказал: — Знаешь, я больше не вспоминаю то море. Я не вспоминаю ту кухню. — Почему? — испуганно прошептала Нина, боясь, что он исцелился, что она больше не нужна. — Потому что я нахожусь в самом центре своего моря, — ответил он, и его голос был твердым и ясным. — Оно здесь. Оно — ты. И этот запах, эти звуки... это не воспоминание. Это настоящее. Это наша жизнь. Я люблю тебя, Нина. Не твои складки. Не твои газы. Тебя. Весь твой сложный, огромный, шумный, теплый мир. Нина не могла повернуться, чтобы обнять его. Но она положила свою руку, огромную, мягкую ладонь, ему на голову. И ощутила, как по ее щекам текут слезы. Она плакала не от стыда, не от боли, не от одиночества. Она плакала от любви. Той самой странной, уродливой, прекрасной, единственно возможной для них любви, которая родилась из непереносимости лактозы, немецкого рока, родительских тайн и тысячи фунтов жира. За стеной гремели гитары Раmmstein. Мария пекла новую партию пончиков. Внутри Нины бушевало теплое, живое море. А Артем крепко обнимал ее за бок, уткнувшись лицом в складку, пахнущую домом, и шептал свою любовь прямо в ее плоть, чтобы вибрации достигли самого сердца. И они достигали.