Часть 2. За сутки до перерождения

Сюй Юн стоял на шумной пекинской улице, и мир давил на него со всех сторон. Высокие здания вздымались к серому небу — стеклянные, бетонные и безликие. Они нависали, сжимали пространство, превращали улицу в каменное ущелье. Толпы людей текли мимо бесконечным потоком, не замечая его, не обращая внимания. Чужие плечи задевали его, локти толкали, никто даже не оглядывался. Запахи били в нос. Резкие и едкие. Горелая резина от шин, металлический привкус выхлопных газов, что-то кислое от уличной еды. Всё смешивалось в тошнотворный коктейль, от которого хотелось зажать нос и бежать. Но бежать было некуда. «Я никогда не привыкну к этому городу», — подумал он, сжимая кулаки в карманах. — «Будто я... будто я откуда-то не отсюда. Будто это всё чужое. Неправильное». Воспоминание нахлынуло волной, накрыло с головой. Больница. Он очнулся от боли. Сначала не понял, что болит потому что казалось, болит всё. Каждая клеточка тела кричала, пульсировала, жгла изнутри. Голова раскалывалась, будто кто-то вбивал гвозди в череп методично, один за другим. В висках стучало так сильно, что перед глазами плясали чёрные точки. Грудь сдавило так, что дышать стало больно. Каждый вдох отдавался острой болью в рёбрах, будто они треснули и впивались осколками в лёгкие. Он попытался пошевелиться и застонал. Руки налились свинцовой тяжестью и не слушались. Ноги вообще не чувствовались. Была только тупая, ноющая боль где-то глубоко внутри. Свет резал глаза. Белый, яркий, безжалостный. Он зажмурился, но свет проникал сквозь веки, жёг сетчатку. — Очнулся, — раздался женский равнодушный голос. Он попытался повернуть голову и чуть не закричал от боли. Шея словно заржавела, каждое движение давалось с трудом. Женщина в белом халате, с маской на лице подошла к нему. — Как тебя зовут? — спросила она. Он открыл рот. Язык прилип к нёбу, пересохший, тяжёлый. Горло саднило. — Я... — выдавил он хрипло. — Не... не знаю. Женщина нахмурилась. — Сколько тебе лет? Он попытался вспомнить. Напряг память. Но там была только пустота. Чёрная, зияющая дыра вместо воспоминаний. — Не... не помню. Женщина вздохнула, что-то записала в блокнот. — Ты попал в аварию — объяснила она не глядя на юношу . — У тебя тяжелые травмы, но ты очнулся. Мне жаль это говорить... Но выжил только ты, твои родители нет. Соболезную. Слова прозвучали как удар. Родители. Он попытался вспомнить их лица. Голоса. Что угодно. Пустота. — Я... я не помню их, — прошептал он, и голос его дрожал. — Совсем. Ничего. Женщина подняла взгляд, и в глазах её мелькнула жалость. — Амнезия, — констатировала она. — Возможно, временная. Возможно, нет. Она развернулась, направилась к двери. — Отдыхай. Тебе нужны силы. И ушла. Боль не отступала. Она стала частью его существования. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Голова раскалывалась. Тело ныло. Рёбра жгли при каждом вдохе. Через три дня ему принесли зеркало. Маленькое, круглое, с трещиной по краю. Другая медсестра, молодая, с добрым лицом протянула его с улыбкой. — Хочешь посмотреть на себя? — спросила она мягко. Он взял зеркало дрожащими руками. Поднёс к лицу. И замер. Лицо в зеркале было... чужим. Типичный китайский мальчик. Маленькие глаза: узкие, с припухшими веками и синяками, почти скрытые под нависающими бровями. Нос маленький, приплюснутый, с широкими ноздрями. Губы полные, но бледные, потрескавшиеся. Щёки круглые, пухлые. Подбородок мягкий, почти утопающий в складках. Даже сейчас, после аварии, после дней без нормальной еды, лицо оставалось круглым, одутловатым. «Это не я», — подумал он, глядя на отражение. — «Это кто-то другой. Чужой». Он медленно провёл рукой по щеке. Лицо в зеркале повторило движение. Но ощущение не исчезало. «Я был... другим. Я помню. Или нет? Я что-то помню?» Голова закружилась. Перед глазами поплыли чёрные круги. Он опустил зеркало, зажмурился. «Кто я?» Через неделю за ним приехали тётя с дядей. Незнакомые люди. Он не помнил их лиц, их голосов, ничего. Тётя — высокая, худая, с острыми чертами лица и недовольным выражением. Она смотрела на него так, будто он был обузой. Неприятным грузом, который ей навязали. Дядя — невзрачный, молчаливый, с потухшим взглядом. Он не смотрел Сюй Юну в глаза. Просто стоял рядом, сложив руки на груди. — Ты поедешь с нами, — сказала тётя сухо. Сюй Юн кивнул. Что ещё оставалось делать? В машине тётя достала телефон, начала что-то подсчитывать. Дядя вёл молча, глядя в дорогу. — Как опекуны, мы будем управлять счетами родителей до твоего совершеннолетия, — произнесла тётя, не отрывая взгляда от экрана. Голос её был равнодушным. «Если бы не деньги, — подумал Сюй Юн, глядя в окно, — они бы меня не взяли». И вот он стоял на улице. Через полгода после аварии. Через полгода жизни в чужой семье, в чужом доме, в чужом городе, в чужом теле. Толпы людей текли мимо. Машины гудели. Небо было серым, затянутым смогом. Запахи давили, душили. «Мне нет здесь места», — снова подумал он, сжимая кулаки. И вдруг — крик. — Юань! Иди ко мне! Голос пронзил его. Резко. Неожиданно. Сюй Юн дёрнулся. Он повернулся и увидел женщинау, что стояла в нескольких метрах от него. Молодая, с ребёнком на руках. Мальчику было года три, не больше, он капризничал и дёргал ножками. — Юань, ты был непослушным, — сказала она строго, но с улыбкой. — Нельзя так убегать от мамы. Она поцеловала его в макушку, и мальчик затих, прижался к её плечу. Сюй Юн стоял, не двигаясь. Имя. Юань. Оно ударило в грудь, пронзило насквозь, сдавило легкие. «Я слышал его. Где-то. Когда-то. Это имя... оно важное. Очень важное». Сердце забилось быстрее. Голова закружилась. Перед глазами вспыхнули размытые, нечёткие образы, будто из тумана. Чьё-то лицо. Белые волосы. Голубые глаза. Улыбка. Голос — тихий, нежный: «Лисик...» И всё исчезло. Сюй Юн моргнул, тряхнул головой. Образы растворились, оставив только пустоту. Женщина с ребёнком уже ушла, исчезнув в толпе. Но имя осталось. Юань. Оно звучало в голове. Эхом. Настойчивым. Знакомым. «Кто такой Юань?» — подумал он, глядя в толпу. — «И почему... почему это имя меня так задело?» Ответа не было. Только пустота. И странное, необъяснимое ощущение утраты.