Часть 42. Дом господина Тань

Зала была из тех, что строят не для жизни, а для того чтоб произвести впечатления. Высокий потолок с резными балками, лакированный пол, по которому шаги разносились как удары в пустой бочке. На стенах свитки с каллиграфией, явно купленные, а не написанные хозяином: слишком ровные, слишком красивые, с тем нарочитым достоинством дорогой вещи, которая прекрасно знает свою цену. Курительница в углу дымила чем-то сладким, тягучим, почти приторным, словно пыталась перебить запах чего-то другого — того, что в богатых домах обычно прячут за парчой и любезностью. Слуги носились по зале с видом людей, которых застали врасплох в самый неподходящий момент. Это легко читалось даже без слов: слишком резкие движения, слишком короткие перебежки от двери к двери, слишком красноречивые взгляды, которыми они перебрасывались между собой. Двадцать человек — это, по всей видимости, было в десять раз больше, чем ожидалось. Главный слуга, немолодой мужчина с лицом человека, привыкшего к неожиданностям и от этого уже давно ничему не удивляющегося, распоряжался остальными короткими жестами, как дирижёр перед оркестром, который плохо отрепетировал, но выйти на сцену всё же придётся. Для учителей уже стояли стулья. Сюй Юн оценил их одним взглядом и решил, что эти стулья давно стояли тут и пылились в ожидании гостей достаточно важных. Резная спинка с драконом, что смотрел куда-то поверх голов с выражением абсолютного равнодушия ко всему происходящему. Подставки для ног. Высокий лакированный столик с чаем, налитым в две чашки с такой точностью, что уровень чая в каждой был одинаковый. Напротив стояла точно такая же пара стульев — для хозяев. Между двумя парами кресел было расстояние ровно такое, чтоб разговор шёл без напряжения, но и без лишней близости. — Встаньте веером, — бросил Мин Ю Чжанфэй, даже не обернувшись. Ученики послушно рассредоточились за спинами учителей — кто с левого края, кто с правого — выстроившись именно так, как, видимо, и было задумано: как живая рамка, в центре которой сидели двое. Декоративно. Весомо. Со значением. Как на учебной фотографии в конце года. Сюй Юн занял место немного правее и чуть позади. Отсюда зала была видна целиком. И подальше от Чжао Фэна, который переодически бросал на него косые взгляды. — Итак, — начал Мин Ю Чжанфэй, и голос его разошёлся по лакированным стенам спокойно, без усилий, — сначала слушаем свидетелей. Мужа и жену. Я задаю вопросы. Если у кого-то из вас появится вопрос — лёгкий кашель, и я дам слово. — Он помолчал ровно столько, чтоб убедиться, что услышан. — Не намекать на вину, прямую или косвенную. Не выражать свое мнения. Обращаться к хозяину «уважаемый господин Тань» — или иначе, если он сам скажет. Всё ясно? Никто не ответил вслух и это тоже было ответом. Главный слуга вернулся, поклонился и сообщил, что господин с супругой — сейчас будут. Затем исчез с профессиональной бесшумностью человека, умеющего растворяться в интерьере. Ждали недолго. Дверь открылась, и Сюй Юн увидел их. Тань Фацай оказался таким, каким и нарисовала его Система, — хотя Система, пожалуй, была даже мягковата в описании. Господин был кругл не только телом, но и лицом, и даже бородка его, аккуратная козлиная бородка, которую он, очевидно, отращивал в расчёте придать лицу строгость, торчала из подбородка с вызывающей беспомощностью. Глаза были маленькими и располагались на лице так, будто им тесно — слишком глубоко, слишком близко к носу, который был при этом широк и важен. Одет он был богато, даже нарядно: тёмно-синий халат с золотой вышивкой по воротнику, нефритовые кольца на пальцах, пояс с подвесками, которые тихонько позвякивали при каждом шаге. Шаги были мелкими. Рядом с ним, поддерживаемая с одной стороны мужем, с другой — служанкой, шла жена. Женщина была опухшей от слёз так, что её возраст можно было угадать лишь приблизительно — где-то между «давно не молода» и «была бы красива, если бы не горе». Платок был зажат в руке. Она всхлипывала тихо, прерывисто, с тем надрывом, что бывает уже не в первый час рыданий, а когда слёзы стали привычным состоянием тела и текут почти механически. Они сели. Служанка осталась рядом. Встала чуть сзади и принялась обмахивать госпожу веером с тем усердным выражением человека, который не знает, чем помочь, но хотя бы делает хоть что-то. Сюй Юн смотрел на них. И в голове его одновременно, как два потока воды, которые текут рядом и никак не смешиваются, существовали два ощущения. Первое было простым: он видел горе родителей которые потеряли двух маленьких детей, которые, может быть, прямо сейчас еще живы, напуганы, в темноте, голодны и ждут, пока кто-нибудь их найдёт. Это ощущение было острым и совершенно настоящим, как заноза, и игнорировать его не получалось. Страх и ужас родителей за то что происходит с самыми дорогими для них существами был очевиден и осязаем. И хотелось пожалеть их. Но... Всегда есть это самое но. Сюй Юн знал правду. Эта женщина с платком и опухшими веками, была та самая, по чьей воле или молчаливому согласию восемь лет назад в колодце оказалась молодая девушка, умевшая делать веера, на которых и разбогател этот господин Тань. Сейчас по этому лицу текли слёзы, а когда-то, видимо, лицо не дрогнуло. Хозяйка этого лица потребовала убить невиновную молодую женщину, которая и была то, наложницей, и не представляла никакой опасности. И часть несправедливости была в том, что этот, сейчас такой богатый и важный господин Тань, стал богатым господином именно благодаря наложице, что делала веера невиданной красоты. А разбогатев, получил предложение жениться на девушке, что потребовала жизнь той, благодаря которой он и стал интересным женихом, перспективным для этой богатй семьи. Сочувствовать не получалось. Сюй Юн честно попробовал и обнаружил, что сочувствие в данной ситуации находится где-то очень далеко, пожалуй, в соседнем городе, и ехать за ним незачем. «Ты плачешь о детях, — подумал он, глядя на неё. — Но кто-то тоже плакал. Восемь лет назад. В колодце. Там было темно, и холодно, и звать на помощь было некого. И плакать было некому». Внутри что-то обожгло душу, не злостью даже, а тем неприятным, острым чувством, когда видишь несправедливость такой очевидной, что от этого становится физически нехорошо. Как будто съел что-то несъедобное. Господин Тань тем временем с достоинством устраивался в кресле, расправлял полы халата и поглядывал на учителей с тем выражением, что Сюй Юн мысленно расшифровал как: «Я богатый человек и я заказал труд вас всех, будьте же любезны оправдать вложения». «Значит, думаешь, что ты это всё купил, — подумал юноша. — Интересная позиция для человека, у которого призрак забирает детей прямо из дома». Пауза перед разговором затягивалась — ровно настолько, чтобы обозначить, кто здесь задаёт тон. Мин Ю Чжанфэй не торопился. Лян И Мин созерцал чай с видом человека, у которого нет ни малейших причин для спешки. Служанка продолжала обмахивать госпожу. Веер мелькал. Госпожа всхлипывала тихо, и тихо, и тихо — и вдруг что-то в ней переломилось. Это произошло неожиданно, как ломается лёд весной: только что держалось, и вот уже нет. — Где вы были вчера?! — выкрикнула она, и голос её, только что тихий и надломленный, вдруг оказался совсем другим — высоким, режущим, с тем отчаянием, за которым уже нет ничего удерживающего. — Где вы были, когда его забрали?! Мы писали! Мы ждали! Третий день! Третий день, и теперь Маленького А-Ци тоже нет, и вы приезжаете, вы сидите тут и пьёте чай и... Она захлебнулась. Уронила платок. Служанка бросилась его поднимать. Господин Тань положил руку жене на запястье не нежно, а скорее с тем практическим усилием, с каким прижимают захлопывающуюся ставню. — Фэнлин, — сказал он тихо. Предупреждающе. Но в зале уже повисло то, что было сказано. Вчера. Призрак забрал ещё одного ребёнка. Третьего. Сюй Юн почувствовал, как что-то внутри него сжалось и ему стало ещё больнее, чем когда он раньше думал о детях. «Где их искать? Есть ли шанс, что они живы? Я даже не знаю как к этому подступиться. Куда обычно призраки могут спрятать детей?» Он смотрел на плачущую женщину, которую не жалел и думал о детях, которых жалел очень. Для этой мерзотной дамочки хотелось наказания. Вот такого, чтоб плакала навзрыд как сейчас и сожалела о своем поступке. Но не ценой детских жизней. И два этих потока столь разных чувств не смешивались. Госпожа Тань упала в обморок . Служанка среагировала прежде, чем тело успело обмякнуть окончательно. Веер выпал на пол. Кто-то из учениц сдавленно охнул. — На помощь! — прокричала служанка, и её голос, до этого момента совершенно незаметный, оказался на удивление твёрдым. Набежали. Подхватили. Унесли — с тем слаженным, чуть театральным движением хорошо обученной прислуги, когда непонятно, то ли трагедия происходит, то ли репетиция. Дверь закрылась. В зале стало тише. Господин Тань остался один напротив двух учителей и почти двух десятков молчащих учеников. Он потёр кольцо на пальце, туда-обратно, туда-обратно и произнёс в пространство перед собой: — Прошу извинить супругу. Она... уже... — Мы понимаем, — сказал Лян И Мин ровно. Тань Фацай кивнул. Выдохнул. И заговорил. Говорил он сухо, по-деловому, с той выверенной точностью, с какой излагают факты люди, не склонные к романтизму, без лишнего, без украшений, только то, что важно. Ситуация была такой. Вчера утром слуги обнаружили пустую кроватку. Сначала решили, что ребёнок сам встал и ушёл, дети в этом возрасте непоседливы, обыскали весь дом, потом двор, потом соседние переулки. Маленького А-Ци нигде не было. Зато на постели лежал веер. — Как и в прошлые разы, — добавил он. Голос не дрогнул. Только пальцы снова нашли кольцо. — Каждый раз вместо ребёнка оставался веер? — уточнил Мин Ю Чжанфэй. — Да. — Принесите. Тань Фацай поднялся, вышел. Вернулся быстро — видимо, приготовил заранее, ожидал вопроса. В руках у него было три веера. Он разложил их на столике с той аккуратностью, с какой раскладывают вещи, которые явно, по какой-то причине, ценны. Сюй Юн вытянул шею. Первый веер — с растительным орнаментом. Стебель изогнутый, идет по кругу, три нераскрывшихя бутона с трех сторон расположенные на этом круге из стебля, бутоны были нарисованны так, что казалось, вот-вот лопнут от напряжения. Краски были яркие мягкие, живые. Второй — то же изображение что на первом, но в центре птица на ветке, даже можно сказать птенец голова чуть повёрнута, будто прислушивается к чему-то за краем бумаги. Птичка золотая, будто светится. Третий — ворота. Высокие, резные, с тонкими золотыми нитями света вокруг, такими нежными, что смотреть на них было странно, почти неловко, как будто подглядываешь за чем-то личным и в то же время стремишься заглянуть и увидеть, что там внутри. «Ворота небожителей», — понял Сюй Юн. Лян И Мин взял последний веер двумя пальцами, поднёс к глазам, потом закрыл веки. Несколько секунд он просто держал его. Со стороны это выглядело так, будто он засыпает с веером в руках, — но Сюй Юн уже умел различать, когда Учитель Лян просто сидит, а когда происходит что-то, для чего у него пока нет слов. Воздух вокруг ладоней чуть изменился. Еле заметно. Как меняется вода, когда в неё бросают камень и расходятся круги. Лян И Мин открыл глаза. Хмыкнул — тихо, почти себе под нос. — Скажите мне, господин Тань, — произнёс он, — наложница Ли Янь была из заклинательского рода? Тань Фацай моргнул. Вопрос, судя по всему, был неожиданным. — Ну... говорили, да. Что духовные корни есть. Но в школу её не взяли. Семья была... — он чуть запнулся, — ...в стеснённых обстоятельствах. Пять дочерей. Две от главной жены, а три от наложницы. Нужно было приданое чтоб старшие вышли замуж достойно. Ли Янь умела рисовать веера. С детства. Это был её... — пауза, — ...талант. И эти веера нарисованы ею. Это её работа. Он рассказывал без трагических интонаций. Просто факты. Просто Ли Янь, просто веера, просто талант, просто утопил её в колодце, чтоб жениться на деньгах.... Сюй Юн слушал и думал, что у некоторых людей внутри — не сердце, а хорошо смазанный механизм, который исправно ведёт учёт прибыли и убытков и совершенно не приспособлен для других операций. Вот он — этот человек — говорит о ней. Логично. Последовательно. Как перечисляют характеристики товара, который когда-то был в наличии, а теперь его нет. Талант к веерам. Духовные корни. Стеснённые обстоятельства семьи. Ни одного слова о том, какой она была. Смеялась ли. Боялась ли темноты. Звала ли кого-нибудь, когда падала в колодец. Никаких сожалений. . — Как именно погибла Ли Янь? — спросил Мин Ю Чжанфэй. Голос ровный, как струна. И вот тут что-то изменилось. Тань Фацай не вздрогнул. Не побледнел. Просто — сжался. Совсем чуть-чуть, почти незаметно, как сжимается человек, которому резко стало холодно, хотя в комнате тепло. Пальцы на кольце остановились. — Она... — начал он. Остановился. Снова. — Она была расстроена. Тем, что я... что я женюсь. Она... не справилась с эмоциями. Утопилась в колодце. Пауза после этих слов была немного длиннее, чем нужна просто для дыхания. — Сама, — добавил он глядя на свои кольца на жирненьких пальчиках. Никто не сказал ни слова. — Вы женились после её гибели, так? — произнёс Мин Ю Чжанфэй. А Господин Тан кивнул. — У вас родились трое сыновей. Затем супруга после тяжёлых родов, видимо, не смогла... — небольшая пауза с тактом, — ...и вы, с её согласия, взяли новую наложницу. Это так? — Так, — сказал Тань Фацай. Коротко. С благодарностью за то, что не пришлось объяснять самому. — Всё так. Написал все как есть вам в письме. — И на праздник старшего сына призрак явился. Он кивнул. Медленно. И вот тут лицо его изменилось — не испуганно, не виновато, а как-то иначе. Как меняется лицо у человека, который вспоминает что-то, чего не хочет вспоминать, и при этом понимает, что никуда от этого не денется. — Прямо при гостях, — произнёс он. Голос стал тише. — Все видели. Она... она... был фейерверк и сначала мы не поняли... — Он сглотнул. — Спустилась к нам. К нам с женой. Посмотрела на Фэнлин. Долго. Молча. Фэнлин тогда ещё сказала — потом, когда гости ушли, — что она улыбалась. Что это было... — он помолчал, подбирая слово, и не нашёл ничего лучше, — ...нехорошо. Скулы у него чуть обозначились. — Потом она посмотрела на моего сына. Поздравила его. И сказала ему... сказала, что они ещё увидятся. — И ушла? — Растворилась. Прямо там. Мин Ю Чжанфэй помолчал. — Были ли перед днём рождения какие-то события? Что-то необычное. Странное. Что-то, что вас насторожило? Тань Фацай подумал... видно было, что он перебирает в голове события. Потом покачал головой. — Нет. Готовились к празднику. Всё было как обычно. Ну, то есть так как бывает, когда готовишься к празднику. Суета... — Была ли Ли Янь на момент гибели беременна? Вопрос лёг в тишину, как камень в воду. Тань Фацай открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я... не знаю, — произнёс он наконец. — Меня не было в городе. Я уехал с... с молодой супругой в соседний город. Я узнал о её гибели уже оттуда. Мне написали слуги. И вот тут Сюй Юн кашлянул. Негромко. Один раз. Мин Ю Чжанфэй чуть повернул голову — не к нему, просто в сторону звука — и произнёс ровно: — Мой младший личный ученик. Цзян Лун. Сюй Юн встал. Поклонился — сдержанно, но правильно, он уже немного в этом разобрался. — Уважаемый господин Тань. — Голос получился спокойным, что само по себе было достижением. — Вы сказали, что уезжали в соседний город с супругой. Я правильно понял? — Да, — сказал Тань Фацай с лёгким удивлением. — С той дамой, которую мы сегодня видели? Или у вас была другая супруга? — Другой не было. — То есть... — Сюй Юн сделал крошечную паузу. Намеренно. — На момент гибели Ли Янь вы уже состояли в браке. С вашей нынешней супругой. Тань Фацай замер. Это было то самое, когда человек понимает, что сделал шаг и под ногой — не земля. Глаза его чуть сузились. Пальцы снова нашли кольцо, но уже не терли его — просто держали, крепко. — Ну... да, — сказал он наконец. — Просто мне не хотелось бы... — Господин Тань. — Голос Мин Ю Чжанфэя был таким, каким бывает первый снег: тихим, ровным и абсолютно не оставляющим выбора. — Мне нужна вся правда, как она есть. Не та, которую удобно рассказывать, и не та, которую принято. Если ваши дети ещё живы, а я не знаю этого, и вы не знаете, то каждое слово, которое вы не скажете, может стоить их жизней. Если мы не будем знать каких-то обстоятельств, мы не сможем победить призрака. Очень важно понимать мотивы Ли Янь. Она похищает детей. Возможно это месть за то, что не смогла родить своего? Тань Фацай помолчал. Закрыл глаза на секунду. Потом открыл. Лицо его стало резким и злым, и он сказал громко, чуть повысив голос: — Это что же — вы меня обвиняете? Я написал, позвал, я плачу за расследование, а вы приехали меня допрашивать как преступника?! Приехали расследовать! Вот и расследуйте! Все оплачено! Мин Ю Чжанфэй выслушал это не перебивая. И произнёс — всё тем же голосом, будто вспышки гнева в этой комнате его не касались совершенно: — Мне нужно побеседовать с вашей наложницей. Потом — со слугами, которые были в доме восемь лет назад. Потом — осмотреть колодец. Это всё, что мне от вас нужно прямо сейчас. А с утра я буду осматривать всё поместье. и в первую очередь комнаты малышей. Дух Ли Янь способен говорить. Если не от вас, то от неё мы услышим правду. Понимаете, к чему я? Но, может быть, это случится слишком поздно. Тань Фацай понял. Но ничего не сказал. Он хлопнул в ладоши. Слуга возник в дверях. — Приведи Сяо Жу, — сказал он коротко. — С детьми. Ждали недолго. Дверь открылась тихо. Не так, как открывают дверь уверенные люди. А так, как открывают те, кто привык, что лишнего места для них нет. Наложница Сяо Жу была молода — лет двадцати двух, не больше. Тёмные волосы, простая причёска, одежда скромная, без украшений, кроме одной шпильки с белым цветком. Лицо у неё было из тех, что не запоминаются сразу, — но если смотреть чуть дольше, начинаешь видеть, что в нём есть что-то тихое и настоящее, без желания нравиться и без желания прятаться. Она держала за руку мальчика полутора лет, не больше, — который цеплялся за её юбку и смотрел на чужих людей с тем серьёзным выражением, какое бывает у маленьких детей, когда мир вокруг слишком большой и слишком непонятный. На руках у неё была девочка — совсем маленькая, месяцев трёх, завёрнутая в ткань. Спала. Сяо Жу поклонилась учителям. Молча. Села там, куда указал жест слуги — чуть в стороне, чуть позади хозяина. Сюй Юн посмотрел на неё. И подумал, что у этой женщины лицо человека, который знает, что жизнь это что-то тяжёлое, давно знает и не ждёт, что кто-то придёт и снимет этот груз. Она просто его несёт. Тихо. Без жалоб. Мальчик у её ног поднял на Сюй Юна взгляд — большие тёмные глаза — и вдруг улыбнулся. Без причины. Просто так. У Сюй Юна что-то сжалось в груди. «Живые, — подумал он. — Эти двое живые. И должны остаться живыми. Я постараюсь чтоб хотя бы эти двое были живы».