Глава 6 — «Она самая честная»

— Ничего не понимаю… — пробормотала Резе и наклонилась ниже, всматриваясь в лужу у своих ног.       Ночь сдавливала улицу тишиной; где-то далеко шуршало колесо по мокрому асфальту, и этот звук тут же тонул. В воде дрожал её силуэт — расплывчатый, ломкий от мелкой ряби. Лицо в отражении повторяло не черты, а состояние: настороженность, растерянность, то самое чувство, когда привычные объяснения перестают держаться.       И всё равно мысли снова уходили к тому самому беззаботному, до боли невыносимого, но в тоже время и забавному парню. С того дня она почему-то зацепилась за него — как за человека, который идёт рядом по той же нитке судьбы, только упрямо тянет её в сторону опасности. Разрушительное любопытство — так она называла это про себя, и от этих слов становилось ещё тревожнее. Его тянуло ломать границы, проверять, что будет, если нажать сильнее. А её — к нему. Не из жалости и не из расчёта; просто притяжение, которое не складывалось в понятную формулу. Он посмотрел на неё внимательно — и внимание, против воли, отозвалось. — О нём ничего неизвестно, — сказала Резе вслух, будто проверяя, как это звучит в реальности.       В день знакомства — или чуть позже, когда удалось выдохнуть и разложить детали по полкам, — она передала куратору всё, что могла. Сделала аккуратно, так, чтобы нигде не торчало главное: что они уже пересекались. Просто отчётным тоном — странный тип, такая-то одежда, такая-то внешность, странные способности.       И вот сейчас пришёл ответ: ничего. По базам — пусто, как будто его там никогда не было. Генштаб, опираясь на крохи, выдал предположение: марионетка какого-то государства, вероятно даже не японского. Резе скривилась: это было слишком общее, слишком удобное объяснение, и она и без них до него дошла.       Но одно в ней держалось крепче любых догадок. Франция. Европейские черты, чуть иной рисунок речи — и редкие, будто сорвавшиеся с языка фразы по-французски, которые он не всегда успевал проглотить. Этого хватало, чтобы слово «Франция» всплывало в голове снова и снова, упрямо, как метка. — «Но какая у него цель?», — мелькнуло у Резе.       Пугало не то, что его, почти наверняка, подослали к ней. Пугало другое: она не понимала — зачем. Вариантов набиралось слишком много, и каждый цеплял по-своему. Разведка. Устранение. Устранить её и забрать Сердце Бомбы, что билось под грудью, будто отдельным тяжёлым ритмом. Самое безобидное — разведка, но и она плохо ложилась на то, как он держался рядом. Если бы ему нужно было просто наблюдать, он бы не лез вблизи, не оставлял следов.       Переманивание выглядело логичнее остальных. Если бы он пришёл убивать, у него уже было достаточно возможностей: окна открывались одно за другим, и она это чувствовала кожей. Силы у него хватало — Тайфун с того дня так и не отозвался. Скорее всего, его уже нет; скорее всего, это сделал он. Да, возможно, Резе сильнее. Но сила мало значит, когда удар приходит в неожиданность: один верный момент — и всё. — Значит так, — сказала она вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Французский агент. Скорее всего. Хочет перетянуть меня на свою сторону. А я… как дура ведусь на его игры.

***

      После инцидента в Кото — когда до сих пор неизвестное существо своими атаками превратило кварталы в месиво бетона и пыли, — Курона не стала тянуть. Она сообщила об этом своим в отряде: сначала Аки и Химено, затем — капитану особого отряда Кишибэ. Через сутки их собрали в небольшом кабинете второго дивизиона Токио: тесный стол, серый свет, запах бумаги и кофе, который давно остыл. Тишина держалась натянутой, как ремень на кобуре. — Ну что, выяснил что-нибудь про этого любителя подкатывать не к месту, а, Кишибэ? — Курона усмехнулась и сама же хмыкнула, будто ей стало смешно раньше, чем смысл дошёл. У неё была дурная привычка выдавать смех там, где другие напрягались.       Кишибэ, высокий и сухой, как человек, которого давно перестало заботить, что именно происходит вокруг, даже не поднял брови. Он вытащил флягу, сделал глоток и только после этого ответил: — Макима что-то говорила. Я был поддатый. Не всё держится в голове. — Ты ещё тогда ляпнул про Францию, — напомнила Химено, лениво растягивая слова, как будто пробовала их на вкус. — Слышишь, Кишибэ… не делай вид, что «не держится», ладно? Её гладкие чёрные волосы падали на воротник; правая глазница была закрыта повязкой, и от этого взгляд оставшегося глаза казался внимательнее, чем обычно. Она потянулась было за карманом — привычка искать сигареты даже там, где курить нельзя, — и вовремя остановилась, лишь шумно выдохнув носом.       Кишибэ будто прокрутил слова внутри, отыскал нужное и произнёс без выражения: — Вспомнил. По её словам, это — главное ходячее оружие Франции. Про способности — ничего внятного. Только то, что у него есть нечестный трюк: любая атака об него… гаснет. И ещё он швыряет то пыль, то песок — и эта дрянь, куда попадёт, сносит всё по пути.       Он почесал подбородок, как человек, который не столько вспоминает, сколько проверяет, не раздражает ли его собственная память. Потом продолжил тем же ровным голосом: — Макима добавила: он опаснее, чем кажется, потому что его с детства держали не за человека. Без права на свои чувства, без права думать. Функция. Когда растёшь функцией, мир начинает выглядеть как площадка для экспериментов.       Курона откинулась на спинку, закинула ногу на ногу. Леденец тихо стукнул о зубы. — И откуда Макима столько знает? — спросила она легко, почти лениво. — Тайный роман, что ли?       Шутка повисла в воздухе и тут же растворилась — Химено хмыкнула, Аки даже не улыбнулся, просто выдохнул носом. Один только Кишибэ не поддержал. Он посмотрел куда-то мимо них и сказал так, будто поправлял протокол: — Подростки в шортах и чулках — не её тип.       Аки опустил взгляд на стол. Он слушал не ради сплетен и не ради того, чтобы покатать языком чужие версии. Ему важнее было одно — «трюк», о котором они упирались лбом, как в глухую стену. — Курона сказала: атаки не работают. Что это? Барьер? Форма тела? — попросил уточнить Аки. — Или он просто… чересчур прочный, — добавила Химено и машинально накрутила короткую прядь на палец, как делала всегда, когда думала. Спокойствие у неё было рабочее, собранное.       Курона чуть прищурилась, вспоминая. Леденец снова звякнул о зубы — упрямая привычка, как и её смешки. В памяти мелькнуло, как она отбрасывала его ударом, а потом наконечник копья исчезал у самой цели, словно кто-то стер линию лезвием. Вспомнилось и другое: волны от клинка Оды, которые отправляли его в полёт, как куклу. — Иногда это похоже на барьер, — сказала она медленно. — Всё, что пытается коснуться его, будто… исчезает. Стирается. Но чаще другое: тело у него странное. Как у куклы.       Слово прозвучало не к месту — и Курона сама это услышала, на секунду поморщилась, но не отступила. — Его можно толкнуть, швырнуть, взять за ногу и метнуть, — продолжила она, уже увереннее. — Он летит. Падает. А дальше — всё. Повреждений ноль. Это точно не «прокачанная шкура»: Ода бы располосовал любого, кто просто прочнее нормы. — Значит, дело глубже, — тихо подхватила Химено. Она чуть подалась вперёд, будто собиралась сказать что-то мягкое — и тут же, как обычно, спрятала это под деловым тоном. — И… давай без паники, ладно? Паника — роскошь. Мы просто найдём, где у него шов. Всегда есть шов.       В этот момент из двери кабинета вынырнул кончик катаны. Лезвие легко разрезало дерево, соскользнуло вниз, и ручка двери послушно опустилась. Напрягся только Кишибэ — остальные знали единственного человека, который даже дверь открывает так, будто это часть работы.       Дверь распахнулась. На пороге стоял Альтаир Ода — хрупкий, пожилой, с катаной в руке. Он убрал клинок в ножны, прошёл к столу и сел рядом с Куроной, не объясняясь и не оглядываясь. — О, ожило наше живое ископаемое, — буркнула Курона с привычной язвительной улыбкой.       Ода не ответил. Он никогда не отвечал на такое: говорил только по делу, и то коротко. В бою с сильными противниками он мог бросить пару реплик. — Он не меняется… — сказал Ода внезапно, глядя в столешницу, словно там лежала нужная схема. — Ни снаружи, ни внутри. От начала до конца — одинаковый… кровотока нет. Органы не работают. Грязь и вода… не держатся… на одежде. Не пачкается.       Слова легли тяжело. Химено замолчала. Аки напряг челюсть — не от страха, от злости: такие противники всегда оставляют меньше вариантов спасать своих.       Кишибэ сделал глоток из фляги и, наконец, показал признак интереса: он стал на полтона живее. — Уже интереснее, — сказал он. — Похоже, я почти понял, что это за сила. Только мозг после вчерашнего не хочет складывать всё в человеческие слова. — Этот француз игнорирует внешние и даже внутренние воздействия, — подхватила Химено и заговорила тем самым спокойным, будничным тоном «старшей», который включался у неё автоматически, когда рядом новички. — Судя по тому, что я услышала, защита у него чудовищная. Но слышишь… — она посмотрела на Аки чуть дольше, чем нужно, — значит, у неё обязаны быть слабые места. Всегда есть. Иначе это не защита, а приговор. А приговоры мы не принимаем. Ладно?

***

      В это время тот, о ком спорили в кабинетах, сидел с Резе в парке. Ночь стояла ровная и тихая; тишину изредка прорезал их разговор и негромкий стук стаканчика о скамейку. Он пил кофе легко, без осторожности — как будто в любой момент мог сменить тему, настроение и правила. Резе поддерживала беседу, и чем «неправильнее» становились их вопросы, тем внимательнее она за ним следила: не в упор, не как на допросе — скорее как за чем-то слишком странным, чтобы отвести взгляд. — Я вот подумала… что ты скажешь насчёт родителей? — спросила она, наклоняясь чуть ближе. В её голосе было нарочито будничное любопытство, но глаза выдавали другое: проверку на реакцию, попытку поймать опору хоть в чём-то обычном. — Родители, говоришь? ☆ — он расплылся в сияющей улыбке, слишком искренней для такой темы. — Я ничегошеньки о них не помню! Со-в-сеее-ммм~       Резе нахмурилась — не демонстративно, скорее сама себе, — и в глазах на миг проступило сочувствие. — А самое первое воспоминание? — спросила она, не меняя тона, но чуть внимательнее, чем прежде. — М-м-м… — Маленький Король потянул паузу с удовольствием, будто пробовал слово на вкус. — Ну и вопрос ты задала! Это почти как вспомнить момент своего рождения. — Он сказал это между делом, легко, словно речь шла о погоде. — Наверное… беленькая комнатка.       Она на секунду замолчала, будто проверяя, не хочет ли он сейчас рассмеяться и превратить всё в шутку. Но «беленькая комнатка» прозвучала слишком просто — почти по-настоящему. — Белая… — повторила Резе тихо, и леденящее слово легло на язык тяжелей, чем должно было. Она чуть кивнула, как будто фиксировала факт в голове. — Больница? Лаборатория?       Резе посмотрела на его стаканчик, на тонкие пальцы, на лёгкость, с которой он держал себя, — и снова на лицо. — Ты её помнишь как место… или как ощущение? Запах был? Холодно? Там кто-то был рядом?       В ответ, парень чуть наклонил голову, словно прислушиваясь не к её словам, а скорее к тому, как они звенят в воздухе. Его лёгкая, почти детская улыбка осталась, однако взгляд на секунду стал внимательнее, цепче. — Больница? Лаборатория? — он повторил с мягкой насмешкой, как будто примерял эти ярлыки на пальцах. — Звучит скучновато, знаешь? ♡       Он поставил стаканчик на лавку и постучал по крышке ногтем — тихо, в такт своим мыслям. — Это… не место. Скорее… свет. Белый, ровный, который лезет в глаза, даже если их закрыть. ☆ И запах — такой… чистый, что от него хочется чихнуть. Как у… мыла. Или чего-то, чем стирают всё лишнее.       Маленький Король пожал плечами. Слишком легко, будто речь шла о пустяке, а не о явно жуткой лаборатории. Он улыбнулся шире, как если-бы вспоминал забавные пакости из детства. — Холодно не было. Зато было смешно, — он приподнял брови. — Потому что я уже тогда понял: если сделать вот так… — он щёлкнул пальцами в воздухе, не показывая «что именно», — кто-нибудь обязательно прибежит. Ох и шумиха же была! Мне это нравилось! ♪       Потом он будто вспомнил её последний вопрос и посмотрел прямо на неё, почти честно. — Кто-то был, но лица я вообще не помню. Только шаги и тень на стене. И голос… который говорил так, будто я — вещь. Ну, знаешь. «Осторожнее», «не трогать», «держать». Такие вот словечки. — А я вот родителей почти не помню, — сказала она после паузы. Голос держался ровно, но в нём будто стало меньше воздуха. — Помню только маму. Мы жили с ней, пока меня не забрали…       Она сглотнула, и на мгновение слова потухли, как фитиль. — Дом был деревянный. Не стены — брёвна, тёплые на вид, даже когда к ним не прикасаешься. Зимой разжигали печь, и она пекла пирожки… — девушка на секунду прикрыла глаза, будто проверяя, не врёт ли ей собственная память. — Меня забрали совсем крошкой. Я тогда, кажется, умела только одно слово — «мама».       Он откинулся, закинул руки за затылок и шумно выдохнул, будто сбрасывая с плеч чужую тяжесть — не свою. — Да уж… сочувствую тебе. Наверное. ☆ — произнёс он легко, почти впроброс.       Слова прозвучали правильно, как выученная реакция, но без тепла. Резе и не ждала другого: в нём не было того места, где обычно оседает жалость. И тоски по родителям — тоже. Скорее любопытство к тому, как оно устроено у других.       Он поднял стаканчик и сделал глоток. Резе машинально повторила за ним — движение вышло почти синхронным, будто они и правда сидели здесь как обычные люди. Горечь ударила по языку, следом пришло тёплое, плотное ощущение кофе, расползающееся по горлу. У Маленького Короля всё было проще: он отметил лишь факт — внутрь стекает жидкость, и всё.       И именно на этом спокойном, почти бытовом фоне его вдруг кольнуло странным. Он поймал себя на том, что испытывает… что-то похожее на любопытство? Но не то привычное, жадное «что будет, если?», направленное на её силу и на пределы гибрида. Другое — к Резе как к человеку. От этой мысли стало неприятно, будто что-то лишнее прилипло к пальцам. Ему не полагалось так смотреть. Он должен был убить её. — Любопытно, — сказал он вслух, и Резе оторвала взгляд от кофе, машинально подняв глаза на него. — Ой!       Стаканчик выскользнул у Маленького Короля из пальцев и шлёпнулся ему на белый мундир. Горячая жидкость расплескалась — но он даже не вздрогнул. Просто стряхнул кофе с ткани, как пыль. Капли не впитались, не потемнили белизну, не оставили ни пятна: будто мундир был не одеждой, а гладкой поверхностью, с которой всё соскальзывает. — Хе-хе… я такой растяпа ♪ — пробормотал он, поворачиваясь к Резе с привычной лёгкостью. — Скажи ведь? — Уронил. С кем не бывает? — отозвалась Резе ровно, почти не придавая значения словам — и тут же сама же поймала себя на том, что придаёт.       Она задержала взгляд на его белом мундире. Ни разводов, ни тёмных пятен — будто кофе и не касался ткани. Резе прищурилась, чуть наклонив голову, сравнивая увиденное с тем, что должно было случиться. — Горячо же… — сказала она тише. — Тебе правда всё равно?       Маленький Король моргнул — как человек, который сперва проверяет, правда ли ему задали вопрос, а уже потом выбирает, какой ответ прозвучит занимательнее. — Мне кажется… — протянул он сладко. — …это тебе горячо. А мне, хех, просто факт.       Он поднял руку и с самым серьёзным видом посмотрел на несуществующие часы, будто спешил на важную встречу. Потом так же демонстративно спрыгнул со скамейки. — Думаю, мне пора домой. На улице же холодно, да? ☆       Резе наклонила голову, в два глотка допила кофе и выбросила стаканчик в урну. Встала следом — без суеты, как будто решение было принято ещё до его «пора». — Правда? Тогда я провожу тебя.       Белые ресницы сошлись в хитрой щёлочке: он явно ждал чего-то похожего. Но выражение дрогнуло — ровно на миг, — когда Резе взяла его за руку. Этого он не просчитывал. — Если ты не против, скажи, — она держала его ладонь спокойно, не пытаясь ни сжать, ни отпустить, — есть ли для тебя разница между кофе и моей рукой? — Физически? — уточнил он, словно цепляясь за формулировку. — Ну да. — Ой! — он даже улыбнулся шире, как будто вопрос его развеселил. — Мне кажется, никакой. Во-об-ще! ♪       Резе задумалась на пару секунд. Его прикосновение — что тогда, что сейчас — не отзывалось ничем, будто между кожей и кожей лежала тонкая, упрямая пустота. И, похоже, дело было не только в ней: он жил в этой ровной нечувствительности. Для его тела, выходит, не существовало «иначе» — любая поверхность, любое касание сходились в один и тот же сухой сигнал. Менялась только форма, только скорость, только то, как предмет движется и куда упирается.       Она подняла глаза на него и сказала спокойно, почти деловито: — Тогда пусть разница будет эмоциональная. — Резе чуть сильнее зафиксировала его ладонь, не сжимая, просто не давая теме ускользнуть. — Она хотя бы самая честная.