Глава XIX: Ты не мой отец.

      — Питер… — голос незнакомца прозвучал как ледяной приговор.       Он сделал шаг, и Питер инстинктивно отступил. Незнакомец, словно хищник, добавил ещё два уверенных шага, и Питер, пятясь, отмеряли дистанцию. Не оборачиваясь, но не сводя глаз с юноши, незнакомец плавно закрыл входную дверь. Питер застыл, как громом пораженный. — Прости, я не хотел тебя пугать… Эм… — Стой. Стой там и не двигайся, — голос Питера дрогнул от страха. — Хорошо, хорошо. Только я хочу тебе кое-что объяснить. Это… Это, конечно, невозможно понять, Питер. Я… Я думал, что смогу сказать всё, глядя тебе в глаза. Но… Но мне остаётся лишь просить прощения. Ты был прав, когда увидел меня. Это я. Это я, Питер, и мне так жаль, — незнакомец произнес это с неподдельной виной. — Вы не мой отец, — спокойно, но с ноткой шока ответил Питер, едва заметно качнув головой. — Я твой отец, Питер. Это я, Ричард Паркер. Послушай меня… — Ричард не успел закончить, как Питер прервал его. — Мой отец мёртв! — крикнул Питер, его голос сорвался на повышенных, нервных нотах. — Сынок, послушай… — Мёртв! Кто ты такой?! — Мне пришлось исчезнуть, прости. Пойми меня, мне пришлось это сделать ради твоей безопасности. Я знаю, ты знаешь, что произошло в тот роковой день. Знаю, что ты понимаешь, кем мы были на самом деле с мамой, на кого работали и что делали. Но пойми, мы были настоящей, любящей семьей. Мы родили тебя не для прикрытия, мы хотели тебя. Мы знали, на что идем, но до последнего надеялись с мамой, что обойдется, но… Оно случилось. Прости, сынок, я не смог спасти твою маму, и сам едва не погиб. Но теперь всё это в прошлом, понимаешь? Я знал. Знал, что настанет этот день, когда мы встретимся. Знал, что ты, когда вырастешь, простишь меня. Потому что за те 5 лет, что мы провели вместе, мы подарили тебе с мамой столько любви, что она навсегда останется в твоем сердце. Разве не так?       Питер шагнул к отцу и схватил его за воротник. Он попытался трясти, но лишь пальто подавалось. Новое тело Ричарда весило около ста пятидесяти килограммов. — Что?! Что ты хочешь этим сказать?! Как ты мог?! Где ты был?! Как ты мог меня бросить?! Ты же умер! — Нет, я не умер, Питер. Мне пришлось так поступить. Ради тебя, чтобы ты не страдал из-за моих ошибок. Послушай меня, Питер. Тебе угрожала страшная опасность. Я не мог допустить, чтобы правительство Остании причинило тебе вред. Скажи, пожалуйста, что ты меня понимаешь. Другого пути не было, Питер… Мальчик мой… Прости меня… — Ричард говорил спокойно, но с глубокой виной.       Питер обнял отца и горько заплакал. В последний раз он так плакал, когда на его руках умирал дядя Бен. Душа Питера сжималась от боли, было трудно даже дышать. Ричард одной рукой гладил сына по спине, другой — по голове. Питер не мог поверить своим глазам. Что это реальность. Что отец жив. Спустя пятнадцать лет. Но теперь у Питера накопились вопросы. Очень, очень много вопросов. Он отпустил отца. Тот, не снимая пальто, прошел в комнату и сел на диван. Питер опустился рядом. — А теперь рассказывай, всё как было, — сказал Питер с ожиданием исчерпывающего ответа. — Ну… С чего конкретно хочешь начать? — Я знаю, кто тот мальчик на фотографии, где ты в доспехах. Этот мальчик, Лойд Форджер, он мой сосед напротив. Ты знал об этом? — Да. Знаю, сынок. Я многое знаю. Это я попросил Лойда, чтобы он не приставал к тебе. Я сказал ему, что ты Человек-паук, и он после этого отстал. Я знаю, что у Лойда здесь своя миссия, и что его семья — фальшивая, лишь прикрытие. Я всё это знаю, Питер, ведь я сам был агентом. — Эм… Ну… Понятно. Но меня сейчас интересует другое. Что с тобой случилось после крушения самолёта? — Для начала, Питер, я хотел бы, чтобы ты меня простил. Я… Я не смог защитить мать, она скорее меня защитила. Она умерла в самолёте от пули киллера. Что было после аварии? В кабине пилотов была папка, секретная. Там был предполагаемый рецепт лекарства от всех болезней. Я почти не пострадал при крушении, отделался лишь ссадинами и синяками. Как ты знаешь, я работал на Oscorp, а не на правительство Весталиса, как Лойд. Я понимал, что эти бумаги не должны попасть правительству, и поэтому я взял аптечку, отрезал перчатке палец, запихнул туда бумаги и проглотил. Дальше, думаю, тебе не стоит рассказывать, что произошло. Да, я быстро добрался до границы Весталиса. Меня задержали пограничники, и вскоре я оказался у него, у Нормана Озборна. Он договорился с властями Весталиса, чтобы типа никто границу в ту ночь не пересекал. А сам я сменил имя и фамилию, начал жизнь с чистого листа. Но знай, Питер, я всегда любил, помнил и думал о тебе. Я знал, что рано или поздно встречусь с тобой. К сожалению, вскоре после того крушения началась вторая война. А тем временем я выучился на химика и биолога, стал работать над тем самым рецептом. Люди из компании Blackbell допустили множество ошибок, фактически я начал работу над лекарством с нуля, но эти бумаги мне немного помогли. Мне понадобилось целых 15 лет. В конце жизни я всё-таки смог сделать невозможное. Вот, смотри.       Ричард встал с дивана, запрокинул голову, широко открыл рот, засунул туда два пальца и, словно фокусник, извлек деревянный футляр цилиндрической формы. Он открыл его и протянул Питеру. Юноша увидел, что внутри он был обит красным бархатом, с двумя мягкими красными подушечками. Но внимание Питера привлекло не это, а содержимое. Стеклянный шприц, почти полностью заполненный какой-то кислотно-зелёной жидкостью. — Что это? — спросил Питер. — Это то, что разрушило нашу семью. Но при этом эта вещь может спасти множество жизней. Это лекарство, Питер. Лекарство от всех болезней. Это, конечно, теория, но оно может даже вернуть к жизни недавно умершего человека. — Откуда оно у тебя? И… Это реально возможно? — спросил Питер, пораженный и не веря своим ушам. — Да. Я работал над ним всё это время. Несмотря на множество ошибок и экспериментов, я смог достичь того, с чего начал. Вот только на данный момент есть одна проблема. Его очень сложно получить в лабораторных условиях. Я даже боюсь представить, сколько оно стоит. Я имею в виду не рыночную цену, а то, что элементы очень дорогие. Я хочу подарить его тебе, Питер. Прими этот подарок от меня, потому что на данный момент этой вакцины больше нигде нет. — А как ты его достал изо рта? Я не понимаю? Как ты это провернул? Он что, у тебя в желудке был?       Ричард снова уселся на диван. — Мальчик мой… Тут такая история… Дело в том, что пару лет назад мне врачи поставили смертельный диагноз. Я заболел боковым амиотрофическим склерозом, или БАС. Болезнь моторных нейронов. Откуда берется эта болезнь, неизвестно, и лечения никакого нет. Мне оставалось жить максимум пару лет. Я понимал, что если я не изобрету лекарства, я тебя больше никогда не увижу. И буквально месяц назад я закончил его. Скажу так, лекарство дает 99% гарантии на то, что болезнь будет побеждена. Я, к сожалению, не успел завершить финальные эксперименты. Но я тебя уверяю, что оно поможет. Я, в свою очередь, уже хотел испытать. Но Норман сказал: «Нет». Честно говоря, я не знаю, почему он так решил. Но раз он так сказал, то, к сожалению, так получилось. Но он дал мне стопроцентную гарантию, что в этом плане он мне поможет. У Нормана были свои эксперименты, и он представил мне то, что ты видишь перед собой. Он представил мне андроида-богомола. Искусственное тело. Скажу вкратце, что меня убили. Знаешь, за дверями компании я всё равно не существовал, так сказать. Поэтому никто, в принципе, этого и не узнал. Ну, можно сказать, меня убили. По моей воле. Я тогда не мог нормально говорить, двигаться и дышать, потому что болезнь прогрессировала, и прогрессировала она очень быстро. Мне сделали операцию и извлекли мой мозг. Мозг — это самый важный орган у человека. Нет, не сердце. Сердце нужно для того, чтобы качать кровь, и больше ничего. Это из-за романтической литературы люди стали думать, что сердце — это главное. Но на деле всё в мозге. Моё тело сожгли, то есть кремировали. А мой мозг перенесли в искусственное тело, которое ты видишь перед собой. Мой мозг положили в цилиндрическую стеклянную колбу, в которую была жидкость, по сути, заменяющая мозговую жидкость человека, и я ожил. Ожил в новом теле. Мне не нужна еда, вода или даже воздух. Вся моя энергия находится в аккумуляторах, которые находятся у меня вместо лёгких. Заряда примерно на год хватает. Но это ещё не всё. В моей голове находится процессор, так сказать, мини-компьютер. С помощью него я записал твой голос, я понял, что ты и есть Человек-паук. Так же я вспомнил ту фотографию в разрушенном городе на войне, где, помнишь, я тебе рассказывал историю, как я спас мальчика. Я всё проанализировал и понял, что этот мальчик — твой сосед. В моих ногах находятся ранцы, благодаря которым я могу летать. А в моих руках — клинки богомола. Они острые, как самурайские мечи. — Погоди-ка! То есть ты хочешь сказать, что в тот день, когда меня переодетый Лойд вместе со своим дружком чуть не арестовали, и эта драка в школе — выходит, это всё был ты? — Да, сынок, это я. Прости меня за это. Я следил за тобой все эти дни и видел, что ты попал в беду. Я вмешался тогда очень вовремя. Да, это был я. Я не стал раскрывать перед тобой все карты, ибо было не время. Но всё это в прошлом. Как видишь, у Нормана получилось подарить мне вторую жизнь. Я менее уязвим, чем был тогда, когда моё тело состояло из плоти и крови. Но моя цель визита к тебе была такова, чтобы ты знал, что я жив, что я люблю тебя, и что мне очень жаль, что тебе пришлось всё это пережить. Из-за работы твоё детство, можно сказать, было испорчено. Но я знаю, что тётя Мэй и дядя Бен подарили тебе ту же любовь, что и мы с мамой. Я в курсе, что дяди Бена больше нет с нами. И ты снова пережил это горе. Всё, что я могу для тебя сделать, это подарить это лекарство. Оно не вылечит твои способности, и ты не сможешь стать обычным человеком. Впрочем, я думаю, тебе это и не нужно. Ведь я в курсе, что ты со своей соседкой спас целый город от этого безумца. Я часто за тобой следил, но не вмешивался. Ещё до того, как узнал, что ты Человек-паук, потому что мной, как и всеми людьми, очень сильно интересовался. Кто же этот юноша под маской? Ты добрый мальчик и всегда им был. Сколько я тебя помню. Поэтому не удивлён, что ты совершал такие добрые поступки. — А кто этот гоблин? Ты его знаешь? — Да. Ты удивишься, Питер, но это Норман. Дело в том, что после того, как я получил это тело, он меня отпустил. Я сказал, что хочу повидаться с сыном в Остании. Это было очень опасно. Но Норман всё продумал. В моём теле есть тротил. Мне стоит только так подумать, как он приведёт в действие механизм, который, скажем так, уничтожит моё тело до основания. Норман боялся, что его секретные разработки попадут в руки Остании, а лишних проблем ему это не хотелось. Поэтому, если я, так сказать, окажусь в засаде, я смогу себя ликвидировать, не оставив от себя ничего. Поэтому я знал, на что шёл. Но, кроме Лойда, который работает на Весталис, меня никто не раскрыл, по крайней мере, я так думаю. Что касается Нормана, я не знаю, как так получилось. Откуда у него этот костюм и прочее. Впрочем, это не важно. Он охотится за мной только из-за одного — из-за этого лекарства. Как я тебе сказал, оно очень дорогое, как минимум стоит несколько миллионов долларов США этот шприц с вакциной. Дело в том, что я украл его, украл, чтобы подарить тебе. Потому что это моё. Из-за него наша семья, как я тебе уже сказал, разрушилась как карточный домик. Ты же был изгоем какое-то время из-за того, что твои родители оказались агентами, и что из-за нас, можно сказать, началась вторая война. Я украл его и поехал к тебе, чтобы подарить. Прими этот подарок от меня, сынок. Я не прошу тебя меня простить после всего, что было. Я прошу тебя, прими хоть это. — Нет! — чётко и уверенно сказал Питер. — Почему? — Мне не нужны твои подарки! Убирайся вон из моего дома! — Но… Питер… Я понимаю, как ты зол на меня. Знаю, что никогда не простишь. Но пойми, это я. Твой отец. Ты самое дорогое, что у меня есть. Я любил тебя ещё с того момента, когда узнал, что мама беременна тобой. Мне тоже было очень тяжело осознавать это всё. Я много раз жалел, что не погиб в том самолёте. Но судьба решила всё иначе. Я много лет представлял, как буду смотреть тебе в глаза, рассказывая всё, что было. — Я сказал: вон отсюда! Уходи! — чуть не плача, сказал Питер.       Ричард понял, что ему сейчас действительно лучше уйти. Все эти эмоции… Нужно время. Рано или поздно им снова придётся встретиться. По крайней мере, Ричард так надеялся. Он встал с дивана, закрыл футляр с лекарством и так же положил его себе в рот, спрятав в своём теле. Питер тем временем заплакал, спрятав лицо руками. Ричард, недолго думая, покинул квартиру юноши и закрыл дверь. Затем он сделал пару шагов и снова повернулся. Он смотрел на дверь квартиры сына. Своими микрофонами, которые были у него вместо барабанных перепонок, он отчётливо слышал, что его сын по-прежнему плачет. Ему тоже было жаль его. Но этот мир жесток. Его утешило то, что он понимал: теперь его мальчик знает, что его отец жив и что он любит его, несмотря на то, что случилось. Он не врал Питеру про свою любовь к нему все эти годы. Но юноше нужно было выплеснуть эмоции и успокоиться, это был единственный выход на данный момент. Ричард снова повернулся и сделал пару шагов по ступенькам вниз. Как вдруг сзади он услышал знакомый голос. — Ничего не получилось?       Ричард обернулся, и он увидел Лойда. Ричард молча подошёл к юноше близко. — Ну… Я сказал всё, что нужно. Не смей трогать его. Ты слышишь меня? — Да, я понял ещё тогда. Не переживай, я к нему не сунусь. — Это хорошо. Я сказал ему всё, что нужно. Сейчас моему мальчику очень тяжело, потому что для него это шок. Ну, я знаю, это эмоции. Пусть поплачет, подумает. А дальше, я думаю, он поймёт всё и простит меня. Но, к сожалению, он отверг мой подарок. — Вы предлагали ему ту самую вакцину? И он от неё отказался? — Да. — Получается, сейчас она у вас. Если ваш сын отверг этот подарок, вы можете отдать его мне в таком случае? — Что?! Тебе! Зачем? — возмущённо спросил Ричард. — Оно может пригодиться мне и моей семье. Не переживайте, я не буду нести его к своим людям. И тем более в правительство Весталиса. — Послушай меня сюда. Это какой-то бред ты говоришь сейчас. Ты же агент. А в данной ситуации не можешь даже нормально соврать. Ты думаешь, я не знаю? Ты по-любому понесёшь его своим людям, потому что эта вакцина будет очень полезна для всяких операций ваших и тому подобное. Обойдётесь. Если оно не достанется моему сыну, то не достанется никому. Это моя разработка, и я решаю, кому она должна принадлежать. Ты ещё молод, Сумрак. Какие-либо травмы на тебе быстро заживают, а до всяких болезней, например, онкологии, тебе ещё далеко. И твоей семейки это касается тоже самое. Я тебе уже рассказывал про тротил в моём теле. Оно никому не достанется, если кто-то захочет меня, так сказать, ограбить. Поэтому на этой ноте наш разговор окончен. Делай свою работу дальше и не вставляй палки в колёса в наших с сыном делах. — Но как вы планируете жить дальше и вообще что делать? Ведь ваше искусственное тело, ну и всё остальное, это было только для того, чтобы встретиться с вашим сыном, и больше ничего. — Ты глухой? Я сказал, наш разговор окончен. Я больше слова не хочу слышать из твоего поганого рта. Это с нашим сыном дело. Мне всё равно, что потом будет, будет ли третья война, кто там одержит победу, или же, как всегда, закончится рукопожатием и перемирием, как в прошлые два раза. Мне на это глубоко плевать. Я работал все эти годы над тем, что разрушило мою семью, над тем, из-за чего началась вторая война, на которой, так сказать, ты начал свою карьеру, Сумрак. И этот дорогой шприц — это всё, что у меня есть, и всё то, чем я могу искупить свою вину перед сыном, но не перед людьми. Вот доживёшь до моих лет — узнаешь. — Нельзя быть таким хладнокровным к человечеству. — Ты забыл, на кого я работал? Честно говоря, я очень сильно сожалею, на кого я работал… Возможно, бы это дерьмо обошло бы меня стороной. Но мы сейчас уже имеем то, что имеем. Пока будет человек, будут все эти войны, по-другому и никак, так мы устроены. Если предотвратить эту войну, начнётся вскоре другая, более страшная, чем должна была быть та война. Я работал в первую очередь за деньги, а позже — за содержание своей семьи. Больше ничего. Работал, причём, я на компанию, а не как ты — на государство. Порой смотришь на карту двух держав — и становится смешно на душе. Одна часть несёт капитализм, демократию и мир, другая же — социализм, коммунизм и тоже мир. На вас обеих смешно и одновременно тошно смотреть. Мне плевать, чем всё закончится, как я тебе уже это говорил. Для меня дорог только мой сын. И пока я жив, я попытаюсь ему подарить всё, что могу. Больше мне ничего и не надо. Он хоть уже взрослый и большой мальчик, но всё равно мой долг перед ним всё ещё остался. Ведь я же его отец. Подумай над моими словами. Может быть, что-нибудь в твоей голове изменится, и ты бросишь эту работу. Поймёшь, что есть вещи поважнее, чем это. Прощай.       После этих слов Ричард покинул подъезд дома, оставив Лойда одного в подъезде.

Спустя несколько часов…

      Над куполом самой высокой католической церкви Берлинта, словно силуэт, высеченный из самой ночи, застыл Питер. Его новая чёрная одежда, словно продолжение готических шпилей, делала его неотличимым от древних камней. Обычный человек в такую пору, под сенью медленно сгущающихся сумерек и в пелене моросящего дождя, давно бы растворился в толпе. Но Питер был иным — тенью; сливаясь с сумрачным великолепием церкви, он становился невидим.       Мысли его, словно вороны, кружили над отцом. Всю жизнь он считал, что тот мёртв, а оказалось — жив. Но не само открытие этого чудесного эликсира, что мог бы исцелить любые недуги, тревожило его. Куда сильнее терзал душу вопрос: зачем он был рожден, если не как прикрытие? И только соседи, с их знанием о фиктивном браке Лойда и Йор, подлили масла в огонь сомнений. Что, если он, Питер, был плодом истинной любви? Родители занимались опасным делом, и каждый день мог стать последним. Этот день настал, когда ему исполнилось всего пять лет. Промелькнули картины детства. Тётя и дядя подарили ему всю свою любовь, но даже она не могла заполнить зияющую пустоту — ту, что требовала отцовского и материнского тепла. Питер знал, он не одинок. Две войны оставили за собой след из осиротевших детей, чьи лики навсегда сокрылись в тумане прошлого. Но всё же, юноша метался в сомнениях: было ли правильным решением изгнать отца из своей жизни, или следовало принять всё как есть, смириться? Этот неразрешимый вопрос не давал ему покоя.       Питер спрыгнул вниз по каналу и оказался внутри. Дождь, прежде лишь моросивший, теперь хлестал стеной, превратившись в настоящий ливень. Перед ним возвышался огромный колокол. Питер не знал, что послужило толчком, но сжал в правом кулаке всю свою боль и с яростью обрушил его на металл. Колокол отозвался оглушительным, раскатистым звоном. В тот же миг Питер почувствовал странное покалывание в руке. Нет, это была не боль. Черная, вязкая субстанция буквально сочилась из его костюма, обнажая тело. Его правая ладонь оказалась голой. Питер едва успел поднести к колоколу левую руку, как черная слизь, почти полностью освободив правую, ринулась на левую, опутывая ее, сковывая движения. И тут Питер вспомнил доктора Коннорса, его слова о природе этой скверны и о том, что будет, если она задержится в теле. Питер понял: субстанция боялась громких звуков. Но это был его шанс. Шанс избавиться от несносного костюма раз и навсегда. Пока ноги оставались свободны, Питер рванулся к колоколу и со всей силы ударил по нему головой. Колокол заходил ходуном, извергая тот же глубокий, гулкий звон. Часть костюма сжалась. Субстанция продолжала стекать, покидая тело. Правая рука и голова были уже свободны. Колокол все качался, вторя ему. Собрав последние силы, Питер правой рукой принялся отрывать куски склизкой массы от себя, ускоряя ее уход. Он решил: хватит. Он избавится от этой дряни навсегда.

Тем временем…

      Промокший до ниток Юрий, сломленный душевно и физически, переступил порог церкви. Его финансы иссякли, работа, на которую он возлагал столько надежд, оказалась потерянной. Юрий видел себя несчастной жертвой обстоятельств. Одеваясь кое-как, он направил весь свой гнев на Человека-паука, убежденный, что именно он, и никто другой, повинен в его бедах и корыстном поступке.       Исправить что-либо уже было невозможно. Все деньги пущены на ветер. Придется искать новую работу. Но гнев и обида, терзая каждую секунду, не давали покоя. Юрий был в отчаянии, в голове пульсировала лишь одна мысль: «Месть». В такую погоду и в столь поздний час церковь была пуста. Юрий остался один. Опустившись на первую скамью, он устремил взгляд на распятого Христа. — Я Юрий… Юрий Брайар… Господь… — прошептал он. — Я пришел попросить… Смиренно и униженно… Об одном, единственном… Прошу… Облегчи мою участь… Убей Человека-паука…       В тот же миг церковь наполнил звон колокола. Юрия привлекло не само звучание, а то, что, начавшись, оно сопровождалось далекими стонами и криками. Странное любопытство вынудило его подняться. Подойдя к высоким деревянным дверям, он распахнул их и оказался внутри церковной колокольни. Виднелась длинная, квадратная спиральная лестница, ведущая вверх, к источнику звука. Оттуда доносились мужские стоны и крики, а сам колокол, раскачиваясь, издавал свой погребальный звон.       Внезапно что-то черное, словно смола, упало Юрию на плечо. Испуганный, он сорвал с себя мокрое пальто и отшвырнул его. Взгляд его вновь устремился наверх. Он видел, что в просвете колокола мелькает фигура какого-то парня. Но было поздно. Черная субстанция начала стекать по его правой руке, быстро обволакивая ее. Юрий в недоумении пытался стряхнуть неведомую дрянь, но тщетно.       Чернильная масса продолжала стекать, охватывая тело. Юрий чувствовал, как силы покидают его. С каждой каплей, с каждым ее прикосновением, он словно растворялся. Борьба становилась все слабее, ноги подкосились, и он рухнул на колени. Черная субстанция почти полностью поглотила его. — А! Что?! Нет! Нет! Не-е-е… — он не успел договорить.       Смертоносная масса проникла ему в рот, запечатав даже предсмертный крик. Через несколько мгновений тело Юрия было полностью поглощено ею.

Час спустя…

      Питер только что вышел из-под ледяного душа. Он никогда не мёрз, но сегодня ему отчаянно не хватало этой обжигающей стужи. Когда струи хлынули на плечи, стало легче — словно вода смыла не только усталость, но и часть давящей тяжести. Умытый, одетый, он вышел из ванной и опустился на кровать. День ещё не успел догореть, а уже вместил столько: Зелёный гоблин, отец, а теперь — и потеря костюма. В дверь постучали. Питер нехотя поднялся и побрёл к выходу. Стук был не резким, даже мягким — не сосед, не отец. Он открыл и замер. На пороге стояла тётя Мэй. Лицо её светилось каким-то тихим довольством. — Эм… Тётя Мэй, здравствуйте, — выдавил он, не зная, что ещё сказать. — Привет, Питер. Можно войти? — Да, конечно. Проходите, садитесь на диван.       Он посторонился, пропуская её, и закрыл дверь. Тётя Мэй прошла в комнату, села на диван. Питер опустился рядом. — Знаешь, эта квартира в сто раз лучше той каморки, что ты снимал раньше. Я тобой горжусь, — она обвела взглядом стены. — Да, квартира отличная. И цена оказалась не такой кусачей, как я боялся. Но… Это может прозвучать грубо… Зачем ты пришла? — Я? Питер, я просто хотела посмотреть, как ты устроился. Правда, очень уютно. А где живёт Аня со своей семьёй? — Дверь напротив. Семья Форджеров. — Знаешь, Питер… Я всё никак не могу забыть эту девочку. Такая хорошая. Точно таким же светлым мальчиком ты был, когда попал к нам. Я уверена: из неё вырастет прекрасная девушка. — Приятно слышать, тётя Мэй. Но это уже не от нас зависит. — Слушай… Ты не мог бы когда-нибудь устроить нам встречу? Я бы хотела познакомиться с её родителями. Наверняка умные, интеллигентные люди. Аня рассказывала, что когда ты познакомился с её мамой, она пригласила тебя на чай. — А, ты про это. Хорошо, я поговорю и назначу день. Я уверен: они будут не против, а скорее даже рады. — Вот и славно, Питер. Буду ждать. — Тебя проводить? — Нет, я ещё посижу… — она помолчала, и в комнате повисла тишина. — Питер, что-то случилось? Ты сам не свой. — Я… Я хотел поговорить об отце. Понимаешь, я не знаю, как объяснить, но последнее время он не выходит у меня из головы. Я всё думаю: «А любил ли он меня вообще?». — Питер… Что за мысли? Конечно, любил. Любил всем сердцем, даже сильнее, чем твоя мама, что носила тебя девять месяцев. — Да, я знаю. Просто… не могу это описать. — Питер. Твой отец всегда любил тебя. Если бы Господь дал вам встретиться снова, он бы сказал, как сильно тебя любит, и как ему жаль, что всё так вышло. Мир жесток, но ты знаешь: он тебя любил. — Тётя Мэй, вы уверены? — Абсолютно. Я хорошо его знала. Кроме дяди Бена, я часто вспоминаю их — твоего отца и маму. Он был замечательным человеком, а ты — самым дорогим в его жизни. Потому он и не взял тебя в тот самолёт: боялся — и не зря. Пожалуйста, Питер, отбрось эти мысли. Ты любишь его, и он это знает. Мне кажется, он чувствовал, что что-то пойдёт не так, и потому отдал тебя нам. Потому что любил. Не бросал. Это всё, что я могу сказать, сынок. — Наверное, вы правы… — голос Питера дрогнул. — А как там Мэри Джейн? Ходил на спектакль? — Да, всё прошло замечательно. После выступления мы пошли на свидание. Просто отлично. — Ой, я так рада за тебя, Питер, слов нет. Я знаю, что она девушка твоей мечты. И слышала, что до этого она попала в беду, а твой Человек-паук её спас. — Было дело, но это уже в прошлом. — Я всё думаю: как этот безумный учёный умудрился добыть всё в подвальных условиях? Чуть город не взорвал. — Злодеи — они злодеи. От них всего можно ждать. Но это уже позади. — Что ж, Питер, приятно было поговорить и увидеть твоё новое жильё. Я пойду. Если что — звони.       Она встала. Питер тоже поднялся. — Тётя Мэй, постойте. А что с квартирой и банком? — Ах да, совсем забыла. Пока ничего не ясно. Будет суд. Адвокат сказал, шансы пятьдесят на пятьдесят. Так что пока не знаю. — Ну, тогда звони, если понадоблюсь. Я сделаю всё, что смогу. — Хорошо, Питер. Главное — не переживай. Всё будет хорошо.       Она подошла к двери, открыла её, шагнула за порог, обернулась и счастливо улыбнулась: — Пока, сынок. — До свидания, тётя Мэй.       Дверь закрылась. В коридоре затихли шаги. Питер прислонился лбом к холодному косяку и закрыл глаза.

Тем временем…

      Берлинт утопал в вечерних сумерках, когда Зелёный Гоблин, одержимый многодневной охотой, вновь бороздил его улицы в поисках своих заклятых врагов. Нынешний день выдался особенно мрачным, ведь к уже имеющимся бедам прибавилась новая — Человек-паук. Его глайдер бесшумно скользил над городом, когда внезапно взгляд безумного злодея зацепился за приближающуюся фигуру. В чёрном, словно сама ночь, как и он сам, Человек-паук летел навстречу.       Зелёный Гоблин, оказавшийся в лабиринте тёмных переулков, почувствовал: вот он, шанс покончить с этой надоедливой проблемой раз и навсегда. Он замедлил ход глайдера, притаившись, словно хищник, выжидающий добычу. Момент настал, когда Человек-паук, опускаясь на своей паутине, оказался совсем близко. Секунды напряженного ожидания, и резкий взлёт — Зелёный Гоблин оказался напротив противника, с силой вцепившись ему в шею. — Тебе конец, Человек-паук! — прорычал Зелёный Гоблин, готовясь нанести сокрушительный удар.       Но зрелище, представшее перед ним, заставило его застыть. Рот Человека-паука, словно чудовищная пасть, раскрылся от уха до уха, обнажив ряды острых, как шипы, зубов, а из глубины показался длинный, извивающийся язык. Раздался ужасающий крик, и Зелёного Гоблина осенило: это не тот, кого он искал. Несмотря на зловещее сходство костюмов, перед ним было нечто иное. Раздражённый, он швырнул существо в стену, где оно прилипло, словно насекомое. Да, это был явно не его враг. Зелёный Гоблин, сбросив с себя остатки недоумения, вновь направился в путь, продолжая поиски. Вдруг сзади раздался голос: — Я тоже хочу убить его, Зелёный Гоблин. Поэтому и искал тебя, — спокойно произнёс незнакомец.       Зелёный Гоблин обернулся. Незнакомец, цепляясь за стену, медленно приближался к нему. — О, да, я понимаю, каково тебе. Этот проклятый Человек-паук не даёт покоя, верно? Послушай. Я хочу его убить, ты хочешь его убить. Давай объединим силы, объединим наши желания и положим конец всему этому. Ну что, согласен?       По мере приближения, маска незнакомца начала распадаться, превращаясь в тонкие волокна, скрывавшиеся в костюме. Перед Зелёным Гоблином предстал молодой человек лет двадцати, с длинными чёрными волосами и горящими красными глазами. — С кем я говорю? Кто ты? Как тебя зовут? — спросил Зелёный Гоблин. — Меня зовут Юрий. Юрий Брайар. — Юрий. А теперь скажи мне, как мы его поймаем? — У меня есть план, как его заманить. Подожди меня немного. Мне нужно кое-за кем сгонять, — сказал Юрий, одарив Зелёного Гоблина злобно-жадной улыбкой.

Тем временем…

      Неожиданный звонок телефона застал Питера врасплох. Поздний вечер уже окутал город, и студент готовился ко сну, но отказываться от вызова было нельзя. Он поднял трубку, прижав ее к уху. — Алло… — произнес Питер, в его голосе звучала легкая растерянность. — Добрый вечер, хотя, я бы сказал, уже ночь, Питер Паркер. Это я, доктор Коннорс. — А, да, да. Я слушаю. Простите, что вы хотели? — Сегодня утром вы принесли мне очень любопытный образец, признаюсь, я никогда такого не видел. Вы сказали, что нашли его на улице? — Да. Верно, на улице, а точнее, в городском парке. Тот, что в самом центре города. — Я хочу сказать, что мне очень жаль. Мне потребуется больше времени для его детального изучения. Но уже сейчас я могу с уверенностью заявить вам, Паркер, что это вещество усиливает свойства организма хозяина. В первую очередь, агрессивность. И это может быть крайне опасно. Паркер, надеюсь, вы не оставили себе ни малейшей частицы? — Эм… Нет, ну что вы. — Ясно. Еще раз прошу прощения. Я обещал вам сегодня сообщить все, что смогу выяснить об этом образце. Но работы накопилось так много, хотя, признаюсь, мне самому чрезвычайно любопытно его изучать. Так что я позвоню вам через несколько дней и все подробно расскажу, или же мы встретимся в университете. — Ладно, хорошо, доктор Коннорс. Договорились. — Отлично, Паркер. До свидания.       Питер повесил трубку. В ту же секунду до его слуха донесся тревожный, очень нехороший звук. Питер мгновенно понял, откуда он исходит. Это был звук разбитого окна у соседей напротив. Неприятное предчувствие охватило юношу. Он выбежал из комнаты, едва успев одеться, и оказался в подъезде. И тут же его уши пронзил испуганный крик Ани. Питер остро осознал, что произошло нечто ужасное, и его вмешательство стало абсолютно необходимым.