Часть 2

      Выйдя за пределы школы, ребята сразу почувствовали порыв ледяного ветра. Стены — всё такие же серые и потрёпанные — смотрели своими глазами-окнами вслед удаляющимся десятиклассникам. Идя мимо пустыря, который когда-то должен был стать школьным стадионом, Рената зло пинала льдинки, попадающиеся на пути. — Лидусик, наверное, сидит и плачет: как же так, любимая ученица Алисонька не пришла… — попыталась пошутить Алиса, но, видя, что подруга метает молнии при одном упоминании учителя, сразу прекратила попытки развеселить компанию. — Так, мне может кто-то объяснить, что у вас произошло на первом уроке? — не выдержала Воробьёва.       Пока шли до трамвайной остановки, Марк пересказывал события утра. Рената лишь понуро молчала. Желание говорить отсутствовало напрочь, а уж тем более в подробностях излагать то, что случилось, ей однозначно не хотелось. Сев в старый дребезжащий трамвай №17, друзья замолчали, ибо пытаться услышать друг друга в этой тарантайке было почти невозможно.       За окном неспешно менялись серые громады домов. Пейзаж казался тоскливой декорацией к какому-то бесконечному артхаусному фильму. Глядя на покрытое инеем стекло, Рената внезапно поняла, что узоры напомнили ей до боли знакомые завитки на хрустальной пепельнице…       Ей было семь. Лиза, которой тогда исполнилось двенадцать, стояла в зале и испуганно смотрела на пол. У её ног сверкали осколки тяжелой хрустальной пепельницы — гордости отца, привезённой из очередной командировки. Когда в дверях показалась массивная фигура Валерия Игнатова, воздух в комнате мгновенно застыл. — Кто? — коротко бросил он.              Рената уже открыла рот, чтобы сказать правду, но голос сестры опередил её, упав четко, как приговор: — Это Рина, пап. Она крутилась рядом и задела её плечом. Я пыталась поймать, но не успела.       Лиза не отвела глаз. Она смотрела на отца с таким искренним смирением, что Рената на мгновение сама засомневалась в том, что реальность, а что ложь. Отец не стал кричать. Он просто приказал: «В комнату. Будем учиться координировать движения».       Весь вечер Рената провела в углу своей спальни по стойке «смирно». Наказание отца было методичным: стоило ей качнуться от усталости, как его тяжелая рука резко толкала её обратно. В какой-то момент, когда ноги окончательно перестали слушаться, Рената не удержалась. Она рухнула в сторону, и отец, вместо того чтобы подхватить её, лишь безучастно наблюдал, как дочь всем весом падает плечом на острую кромку старой чугунной батареи.       Рана была глубокой, но скорую вызывать не стали — «незачем сор из избы выносить, не помрёт». Пока Лиза в соседней комнате тихо выполняла домашнее задание, мать на кухне, под шум льющейся воды, молча стягивала края разреза пластырем.       Трамвай качнулся. Рената невольно поправила лямку рюкзака, коснувшись через ткань свитера того самого места — неровного, белесого шрама. Девять лет прошло, а фантомная боль от соприкосновения с холодным металлом батареи всё ещё просыпалась каждый раз, когда кто-то в школе вспоминал о «прилежной Лизавете». Лиза уехала чистой и невредимой, а Ренате осталась носить на теле доказательство их «счастливого» детства.       Ребята вышли из шумного и пыльного трамвая на остановке «Юность» и двинулись по Грязнова к мосту. Подъём отозвался в лёгких резким, обжигающим холодом. Здесь, на открытом пространстве, ветер с Урала уже не просто дул — он наваливался всем своим весом, пытаясь столкнуть подростков с узкого тротуара. Справа, за металлической решёткой ограждения, река казалась мёртвым полем, исчерченным глубокими трещинами и серыми пятнами наледи. — Ненавижу этот кусок дороги, — Алиса шла боком, пытаясь закрыться плечом от ледяных порывов. — Такое чувство, что мы не на другой берег идём, а на другую планету.       Марк молча шёл с наветренной стороны, прикрывая собой девчонок. Его пуховик глухо шуршал на ветру, а тяжёлые ботинки мерно вбивали шаг в обледенелый бетон. Рената упрямо смотрела себе под ноги, стараясь не глядеть по сторонам. Комбинат на противоположной стороне продолжал всё так же монотонно работать, выбрасывая в небо густые клубы пара. Выбросы заволакивали горизонт, и создавалось ощущение, будто город душит каждого обитателя. Раскинув свои огромные лапы, он не отпускал, терзал и удерживал, противясь любому желанию покинуть родные края.       Мимо с надрывным гулом проносились машины, обдавая ребят вихрями грязного снега. Время шло, а Магнитогорск не становился изящнее: всё тот же запах креозота, железа и бесконечной зимы. Мост вибрировал под ногами — глухо, ритмично, словно у него было собственное механическое сердце. Ренате на мгновение почудилось, что эта вибрация совпадает с её пульсом. — Смотрите, Будда местного разлива уже тут, — Алиса кивнула вперёд. — Вот кого реально за прогулы четвертуют все учителя, не только наша ненаглядная… — Не-а, распиздяйство Соколова с лихвой компенсируют его мозги, — кинул Марк. — К нему даже Черницкая терпимо относится. Ну, пока он сильно философствовать не начинает, — улыбнувшись, произнёс друг.       Там, где мост наконец упирался в берег, у парапета застыла фигура Дани. На фоне белоснежных деревьев он выглядел как случайное чёрное пятно. Спрятав руки по локоть в карманы, парень стоял, уткнувшись носом в высокий воротник, и разглядывал что-то вдали. Складывалось впечатление, будто суровая уральская зима его вовсе не волновала. Троица друзей изо всех сил пыталась преодолеть ураганные порывы, а Соколов словно позволял ветру обтекать себя, не давая потревожить свои мысли. — Добрейшее жертвам режима, — протянул парень. — Что, Лидия сегодня как всегда в ударе? Судя по вашим лицам, утро началось с жертвоприношения, — хохотнув, продолжил он. — Не, а если серьёзно, чё, Ренатка, бледная такая? — Бля, Дань, искромётные шутки сейчас прям совсем не в тему, — буркнула Игнатова. — Лидусик сегодня проехалась вдоль и поперёк по мне.       Рассказав всё ещё раз, Рената устало повисла на перилах моста, разглядывая узоры трещин на замёрзшем Урале. — Да-а, дела... Что-то мисс-физика хуеет с каждым днём всё больше. Самое интересное — чего ей надо? Понимаю, если бы взятки так вымогала, хоть какой-то мотив. А так... Разве что неподдельное садистское удовольствие. — Да-да, а я о чём? Эта чучундра цепляется ради того, чтобы прицепиться, и всё! И сделать же ничего нельзя: сидит на своём нагретом за пятнадцать лет месте да радуется. Запугала всех коллег, теперь управы никакой нет, а нам — страдать! — поддержала приятеля Воробьёва. — Знаете, что подумала? — внезапно заговорила Рената. — Может, есть доля правды в её словах? Я же объективно хуже сестры всё делаю: и успеваемость, и поведение. «Бледная тень», — задумчиво протянула она. — В семье, кажется, придерживаются того же мнения. Нет ничего, в чём я была бы лучше или хотя бы на одном уровне с Лизой. Да её даже пиздили меньше, — горько усмехнулась девушка. — Я всегда была её бракованной версией. Лизавету смогли воспитать «достойным» человеком, а со мной те же приёмы что-то совсем не сработали. Выросла не вторая гордость, а первое и полное разочарование семьи. — Ну, про «воспитали достойным человеком»: достойным чего? Выполнять всевозможные поручения и потом с удовольствием принимать похвалу за покорность? Да, мечта, а не личность, — выплюнул Даня. — Игнатова, ты их всех нахуй слать должна, причём с высокой колокольни. Потому что ты такая одна во всём мире. Нет второй Ренаты, так мастерски умеющей метать молнии своими небесно-голубыми глазами, пишущей реально глубокие анализы произведений или умеющей поддержать в херовый день — до бесконечности можно перечислять. То, как что-либо делаешь ты, никто другой сделать не может. Просто потому, что мы все, как снежинки, друг на друга не похожи. Вот и думай, какая форма у твоей снежинки. Но уж точно не забывай, что вторую такую найти нереально, просто невозможно. — Ну и сказанул... — протянула Алиса. — Но я вообще под каждым словом подписываюсь! Говорить так замудрёно и красиво не умею, так что скажу одно простое: мы рядом, и нам похуй, кто и что про тебя пиздит. Через полтора года мы уже уедем из этого Залупинска, будем учиться там, где интересно, жить там, где свободно дышится, и просто кайфовать от нашей молодости!       Ветер на мосту окончательно озверел, выбивая слёзы из глаз и заставляя компанию притоптывать на месте. Разговор на мгновение затих, и внизу под мостом отчётливо был слышен хруст треснувшего льда. — Так, философы мои родные, если мы сейчас же не двинемся в тепло, то я прямо тут застыну ледяным памятником вселенской несправедливости.       Внезапно Алиса встрепенулась и судорожно полезла в сумку. Достав оттуда телефон и посмотрев в расписание, она взвизгнула: — Бля-я-я, ну что за дебилизм последней стадии, а? У меня сегодня занятие с Алёнкой Геннадьевной, я забыла совсем... Ещё один мой прогул — и она меня просто размажет по стеночке... Ну, если побежать, то могу успеть в принципе. — Опа, Алиса-киса, я мечтал о совместной пробежке по Магнитке, погнали, провожу, — подмигнув, сказал Данил. — Боже, да кем же я была в прошлой жизни, что теперь вынуждена выносить тебя каждый день... За что мне это всё! — взмолилась подруга. — Кисуленька, за всё хорошее, за всё хорошее, — довольно протянул парень. — Так, всё, быстрей-быстрей, а то Алёнушка заждалась уже! — Фу, блин, придурок, говорила же не называть меня так! — гаркнула блондинка. — Ладно, мне реально убегать надо, Ренатик, не грусти, напишу тебе позже! Марк, тебе задание — доставить ценный груз до дома в целости и сохранности. Пошли уже, пришибленный. — Для тебя я буду кем угодно, — смеясь, произнёс парень и пошёл за уже успевшей двинуться Алисой, напоследок кинув заговорщицкий взгляд Марку. — Придурки, — сказала улыбающаяся Рина.       Во внезапно наставшей тишине пара друзей не спеша двинулась в сторону дома.

***

      На город уже понемногу опускались синие сумерки. Издалека виднелись огромные трубы комбината, выпускающие массивные клубы дыма. В окнах стареньких многоэтажек постепенно загорался свет: у кого-то работает только телевизор, крутящий вечерний выпуск новостей; кто-то выставил рассаду на подоконник и теперь его окно светилось фиолетовым; а где-то сверкают разноцветные гирлянды, придающие особую атмосферу зимнему городскому пейзажу.       Никому расходиться не хотелось, поэтому, не сговариваясь, ребята двинулись к беседке перед подъездом. Невольно глаза Ренаты нашли окна квартиры на седьмом этаже. Смотря на них, не чувствовалось никакой теплоты: свет был каким-то холодным, неприятным, будто неживым. Дешёвая декорация для отвода глаз, за ней ничего не было, нет и, очевидно, не будет.       Внутри беседки уличный шум странным образом стихал, почти полностью растворяясь в морозном воздухе. Но эта тишина не приносила облегчения — она ощущалась скорее как затишье перед бурей, чем как долгожданный покой. Одинокий фонарь безучастно светил на дорогу, едва заглядывая своим тусклым лучом под крышу. В воздухе застыла сложная смесь из запахов: колючий мороз, едва уловимые нотки вишнёвого парфюма и острая, почти электрическая свежесть — обычно так пахнет перед тем, как на город обрушится снегопад. Старые доски беседки были покрыты плотным слоем инея, который в желтоватом свете фонаря искрился, словно хрустальная пыль.       Зажигалка всё никак не поддавалась одеревеневшим на морозе пальцам. Руки не только замёрзли, но и подрагивали: то ли от переживаний, то ли от недосыпа. Металл обжигал и без того ледяные ладони. Глухое чирканье раздавалось в звенящей тишине. — Да сука, — шикнула на заевшую зажигалку девушка. — Дай сюда, — негромко сказал Марк.       Он забрал зажигалку, спрятал её в своих ладонях, отогревая, а через пару секунд чиркнул кремнем. Яркий язычок пламени вспыхнул в его руках. Марк подался вперёд, загораживая огонь от порывов ветра. В этот момент он оказался слишком близко: Рената увидела, как отражается пламя в зелёно-карих глазах. Его взгляд был таким тёплым и открытым, что дыхание у неё невольно сбилось. Несмотря на невероятный холод, захотелось снять шарф — воздуха стало заметно не хватать. Она подожгла сигарету, и Марк тут же отодвинулся, лишая Игнатову этого мимолётного тепла. Затянувшись, девушка медленно произнесла: — Как думаешь, насколько вероятно, что он сегодня останется на внеочередное дежурство? — Не знаю, но было бы славно, если он вообще с них не возвращался бы, — пробубнил друг. — Ага, это точно… Знаешь, в особенно отстойные дни смотрю в зеркало и отчётливо вижу его свинцовый взгляд. Мне даже как-то не по себе… Иногда в сознании всплывает страх, что я буду как он: буду причинять боль окружающим, буду калечить тех, кто находится рядом. И, пожалуй, главное — буду не способна полюбить…       Марк затянулся, глядя на окна на седьмом этаже. — Уверен, твой папаша не задавался вопросами о своей способности любить и о том, причиняет ли он кому-то боль, когда натурально издевался над тобой и вообще над всеми вами. Наличие подобных мыслей автоматически делает тебя не похожей на него. Прочитал где-то, что от родителей дети берут всё самое лучшее, иначе бы человечество давно вымерло. — Повернувшись к ней лицом, он произнёс: — Так что ты уже сильнее, чем отец и мать вместе взятые, это закон природы. На мосту не сказал про то, что ты «бракованная копия Лизы», но мне есть что: я всегда видел в тебе Ренату, мою близкую подругу Рину. Ни разу не возникло мысли, что ты чья-то «бледная тень». Ты — это ты, Игнатова. Талантливая, яркая, поэтичная, чуткая, добрая — могу до утра перечислять, ну, в общем, ты поняла. То, что дома у тебя пиздец какая недружелюбная атмосфера, где тебя вечно норовят ткнуть лицом в грязь — это хуёво, больно и обидно, но это жизнь. Точнее, её несправедливость. На родительском доме ничего не заканчивается. Мы все вместе уедем и станем счастливы подальше от этого сраного города.       Всё то время, пока говорил Марк, Рената молча глядела на свои руки. Слова друга медленно просачивались под кожу, разливаясь совершенно незнакомым теплом в каждой клеточке тела. В какой-то момент всё — и унижение в школе, и хруст хрусталя в памяти, и неживой свет окон на седьмом этаже — стало невыносимо тяжёлым.       Не осознавая, что делает, Рената подалась вперёд. Она не обняла его — просто уронила голову ему на плечо, уткнувшись лбом в жёсткую ткань пуховика. Плечи её обессиленно опустились. Это была капитуляция перед той безграничной добротой и заботой, которые Марк так настойчиво предлагал.       Литвинов на мгновение замер, боясь пошевелиться и спугнуть момент редкого, хрупкого и почти невозможного доверия. А потом медленно, практически невесомо, положил ладонь на лопатки, прижимая к себе. Это длилось всего несколько секунд. — Я рядом, Рин, — едва слышно произнёс он в макушку, и голос в звенящей тишине вечера прозвучал как клятва.       Рената отстранилась первой. Она быстро отвела взгляд, нервно поправляя шарф. Однако почти сразу снова посмотрела в глаза своему... Кому? Другу? Разве между друзьями бывает такая близость? Она чувствовала себя так, будто показала, где ей больнее всего, ожидая удара. А он лишь укрыл её от всех грозных ветров в своих объятиях. — Спасибо, Марк, — прошептала девушка, не отрывая взгляда от его зелёно-карих глаз.       Молча улыбнувшись, парень потянулся к скамье, перехватывая её рюкзак. Они вышли из беседки, направляясь к подъезду. Когда тяжёлая дверь закрылась, Рената прислонилась горячим лбом к ледяной бетонной стене. Впервые за последнее время ей не хотелось смыть без остатка события прошедшего дня. Она надеялась навсегда оставить в своём сердце этот разговор, согревающий даже в самую беспросветную ночь.