Глава 8: Встреча с Императором

Покинув зловонный ад лаборатории, ведомые не столько картой (которой не было), сколько слепой яростью и желанием уйти подальше от места кошмара, зверята брели по бесконечным, пустынным коридорам Внешнего Мира. Они вышли к гигантским, чёрным, чеканным вратам, которые стояли распахнутыми, словно приглашая внутрь. Не думая, не планируя, они вошли. Попали они в колоссальный, пустой тронный зал. Пол был выложен тёмным, полированным камнем, на котором отражались факелы в железных бра. В конце зала возвышался чудовищный, пустой трон из костей и стали — трон Шао Кана. Но они не знали этого. Для них это была просто ещё одна мрачная комната в бесконечном кошмаре. Тишина здесь была не мёртвой, а давящей, звенящей. И она была нарушена. — Вы! Стойте на месте! Голос был низким, властным, но лишённым звериной ярости Скорпиона. В нём звучала древняя мудрость и холодная, неумолимая решимость. Из самой тени перед троном, как бы материализуясь из воздуха и магии, возникла фигура. Высокий, величественный человек. Его тело было облачено в древние, потрёпанные бинты и погребальные пелены, напоминающие облачение фараона. Но его лицо, обрамлённое капюшоном, было открыто — суровое, аскетичное, с пронзительным взглядом. Его глаза горели ярко-зелёным мистическим светом. А над его головой и плечами, тихо паря и переплетаясь, кружились полупрозрачные, стонущие души. Они не были привязаны к нему цепями ненависти, как у Скорпиона, а скорее... тяготели к нему, как к центру притяжения, как к хранителю или судье. Это был Ермак. Древний воин-монах, ставший могущественным некромантом и собирателем потерянных душ. Он не двигался, но его зелёный взгляд, полный бездонной глубины и знания, обвёл всю группу, будто видя не только их тела, но и состояние их душ — их страх, их боль, их свежую, жгучую потерю. — Кто вы такие? — его голос был подобен эху из склепа. — Заблудшие души, вырванные из своих миров? Или... нечто иное? Вы пахнете свежей смертью и детской яростью. Это не запах слуг Шао Кана. Говорите. Лео, всё ещё с затуманенным от слёз и ярости взглядом, шагнул вперёд, заслоняя собой остальных. Его голос дрожал, но звучал твёрдо. — Мы спрашиваем первыми, — выпалил он, тыча лапой в сторону загадочной фигуры. — Кто ты? И... где это мы? Это... это его дворец? Он не назвал имени, но всем было ясно, о ком речь — о том гиганте с молотом. Ермак не проявил ни раздражения, ни гнева на дерзость. Его зелёные глаза мягко мерцали. — Я — Ермак. Страж границ между мирами. Собиратель того, что потеряно во тьме, — его рука с едва заметным жестом указала на тихо стонущие души над ним. — А это место... — он обвёл взглядом гигантский, пустой зал, и в его голосе прозвучала глубокая, древняя печаль, — ...это сердце тьмы. Тронный зал Шао Кана. Его опочивальня власти. Вы вошли в самое логово змея, сами того не ведая. Тишина, последовавшая за его словами, была ещё страшнее, чем раньше. Тиг ахнул и прижался к Лео. Буся прошептала: «Дворец? Этот страшный дядя... живет здесь?». — Мы... мы не хотели, — растерянно сказала Ния, её логика пасовала перед масштабом ошибки. — Мы просто шли... оттуда... от... Она не смогла договорить, вспомнив лабораторию. Ермак внимательно наблюдал за ними. Его взгляд остановился на Лео, на его запачканной кровью шерсти, на том, как он инстинктивно прикрывал собой других, несмотря на собственную боль. — Вы не принадлежите этому месту, — констатировал он. — Ваши души... они яркие. Незапятнанные этой вечной войной. Но на них уже лежит тень. Его взгляд, казалось, проник внутрь Лео, увидев свежую рану от потери сестры. — Вы принесли сюда своё горе. И это сделало вас заметными. Ермак медленно покачал головой, и души вокруг него заволновались, зашептав громче. — Неведение не снимает вины за вторжение, — произнёс он, и в его зелёных глазах не было злобы, лишь холодное, неумолимое следование некоему высшему порядку. — Вы ступили в святилище тирана. Пересекли черту, за которой — лишь его воля. И его воля для непрошенных гостей... Он сделал паузу, и следующая фраза прозвучала как приговор, высеченный на надгробной плите. — ...смертная казнь. От его руки или по его приказу. Он не потерпит осквернения своего трона даже... детскими слезами. Его взгляд снова скользнул по их испуганным лицам. — Он увидит в вас не жертв, а дерзких нарушителей. Игрушки для демонстрации своей мощи перед новым вторжением. Слова повисли в леденящем воздухе тронного зала. Мысль о том, что их может ждать не просто ещё одна опасность, а официальная, торжественная казнь от самого Шао Кана, была настолько чудовищной, что даже ярость Лео на миг угасла, сменившись леденящим душу, примитивным страхом. — Н-но... мы же не хотели... — попытался возразить Тиг, но его голос сорвался. — Он нас не станет слушать, — мрачно констатировала Ния, её аналитический ум быстро нарисовал картину: гигантская фигура, равнодушный взгляд, молот, опускающийся на них всех разом. — Значит... это конец? — прошептала Буся, и её голос задрожал. Ермак наблюдал за их отчаянием. Казалось, он взвешивал что-то в глубинах своей древней души. — Казнь не мгновенна, — наконец сказал он. — Он насладится вашим страхом. Сначала будут допросы. Пытки, возможно, от Шан Цунга. Он захочет узнать, как вы сюда попали, нет ли за вами другой силы... Его слова не были утешением. Они лишь растягивали предстоящий ужас во времени. — У вас есть лишь один шанс. То, что привело вас сюда — ваша связь, ваша воля. Но её недостаточно против его легионов. Вам нужен проводник. И защита, которую не даст ни один живой воин в этом зале. Он сделал шаг назад, растворяясь в тени, но его голос ещё звучал: — Ждите. И будьте готовы. Когда он придёт... даже я не смогу вмешаться. Ваша судьба будет в ваших лапах. И в милости того, в чьём доме вы теперь — против своей воли — гости. С этими словами Ермак исчез, оставив их одних в гигантском, пустом тронном зале Шао Кана. Они были не просто в ловушке. Они были пойманы в самой пасти зверя, дожидаясь, когда тот проголодается и решит раздавить их. Ожидание казни стало их новой реальностью, а тикающие секунды до возвращения Императора — самым страшным пыткой. Ермак, казалось, прочитал в их группе внутреннюю иерархию, слабость и браваду. Его зелёный взгляд, холодный и оценивающий, остановился на самом вертлявом, самом громком и самом трусливом — на Мелком, прихвостне харзы Спайка. — Правила выживания здесь просты, — раздался его голос, лишённый эмоций. — Каждый должен доказать свою волю к жизни. Или стать душой в моей коллекции. Вот ты, — его палец, обёрнутый бинтами, точно указал на Мелкого. — Выйди. Твой испытание — сразиться со мной. Мелкий окаменел. Его глаза стали размером с блюдца, а хвост задрался трубой от ужаса. — Я?! Нет-нет-нет-нет! Я не... я не боец! Я так, за компанию! — запищал он, пятись назад и прячась за спину своего старшего брата, Спайка. Спайк, несмотря на весь свой цинизм и привычку использовать младшего, инстинктивно шагнул вперёд, прикрывая его. Его хищная морда скривилась в недовольной гримасе. — Эй, ты, мумия! Он — мой. Ни с кем он сражаться не будет. Засунь свои правила поглубже. Ермак не сказал ни слова. Он даже не пошевелился. Он лишь слегка повёл пальцем в воздухе. Невидимая, сокрушительная сила схватила Спайка, подняв его в воздух. Тот зарычал, забился, но был беспомощен, как котёнок в пасти ястреба. — Мне никто не указывает. И никто — не спрашивает, — произнёс Ермак ровным тоном, будто констатируя погоду. И затем он резко опустил руку вниз. Сила, державшая Спайка, швырнула его в каменный пол тронного зала. Не всем телом. Головой вперед. Раздался глухой, кошмарный стук, похожий на удар спелого арбуза о бетон. Тело Спайка обмякло и безжизненно рухнуло на пол. Его голова была неестественно вывернута, из носа и ушей тут же выступила тёмная кровь. Он не двигался. Не дышал. Мелкий завыл от ужаса, упав на колени рядом с телом брата. — Спайк! СПАЙК! — он тряс его за плечо, но тот не реагировал. Ермак медленно опустил руку. — Воля к жизни должна быть сильнее страха и даже родственных уз. Он выбрал путь помехи. Ты выбираешь следующий. Встань. Или присоединяйся к нему в небытии. Он снова посмотрел на Мелкого, но теперь его взгляд был обращён ко всем остальным. Урок был преподан со всей жестокой ясностью: в этом месте не было места заступничеству, братским чувствам или дискуссиям. Здесь был либо приказ, либо смерть. И они все были следующими в очереди. Ермак не стал ждать, пока шок от гибели Спайка пройдёт. Его зелёный взгляд, подобный свету далёкой, ядовитой звезды, вновь сфокусировался на Мелком, который рыдал над телом брата. — Встань. Или умри на коленях, — прозвучал бесстрастный приказ. Но бой начался не с атаки Мелкого. Бой начался с атаки Ермака. Он даже не сдвинулся с места. Он лишь поднял руку ладонью вверх. Из каменных плит прямо перед Мелким вырвались два призрачных, полупрозрачных воина в древних доспехах — души из его свиты. Они промчались сквозь воздух беззвучным вихрем. Мелкий в ужасе отпрыгнул в сторону, его движения были паническими, нескоординированными. Один призрак пронзил воздух там, где он был секунду назад, второй — задел его хвост ледяным клинком энергии. Мелкий взвизгнул от боли и холода, который проник до костей. — Беги! Держись! — закричал ему Лео, но сам не мог двинуться с места, чувствуя на себе давящий взгляд Ермака. Мелкий попытался ответить. Он метнулся, пытаясь использовать свою куницью скорость, чтобы зайти Ермаку за спину. Но тот лишь повернул голову. Его глаза вспыхнули ярче, и пол под ногами Мелкого ожил. Каменные плиты искривились, схватили его за лапы холодными, неумолимыми щупальцами камня. Мелкий завизжал, пытаясь вырваться. В этот момент Ермак сделал едва заметный выпад вперёд. Он не бежал. Он телепортировался, появившись прямо перед связанным харзой. — Слишком медленно. Слишком предсказуемо, — произнёс Ермак и нанёс короткий, резкий удар открытой ладонью в грудь Мелкого. Раздался хруст. Не такой громкий, как у Спайка, но отчётливый. Мелкий ахнул, и из его раскрытой пасти вырвался фонтан крови с пузырьками воздуха. Его тело, всё ещё опутанное каменными щупальцами, дернулось и обмякло. Глаза закатились. Ермак опустил руку. Каменные щупальца растворились, и тело Мелкого грузно шлёпнулось на пол рядом с братом. Два призрачных воина вернулись и растворились в ауре вокруг некроманта. Бой длился меньше десяти секунд. Это была не схватка. Это была демонстрация абсолютного, бездушного превосходства. Ни скорости, ни хитрости маленькой куницы не было достаточно против тысячелетней магии и дисциплины. Ермак обвёл взглядом оставшихся в живых зверят, его лицо оставалось невозмутимым. — Воля к жизни требует силы. Не детских надежд. — Он посмотрел прямо на Лео. — Твоя очередь. Или твоих друзей. Выбирай. Ермак не стал ждать, пока страх осядет или поднимется новая воля к сопротивлению. Для него процесс был завершён. Испытание провалено. Души были готовы к сбору. Он протянул обе руки в сторону бездыханных тел Спайка и Мелкого. Зелёный свет в его глазах вспыхнул с неистовой силой, осветив мрачный зал зловещим сиянием. Из грудей двух харз потянулись светящиеся, полупрозрачные шнуры энергии — их души. Но они были искажены: душа Спайка — клубком злобы, страха и внезапной боли; душа Мелкого — чистым, неосознанным ужасом и обидой. Они вырывались наружу с тихим, леденящим душу визгом, который слышал не ухо, а сама душа. Ермак сомкнул пальцы. Шнуры энергии натянулись и оторвались от тел с едва слышным щелчком. Тела на полу окончательно затихли, став просто холодной плотью. Две новые, крошечные, стонущие души присоединились к хороводу, кружащемуся над Ермаком. Они затерялись среди десятков других, их индивидуальность начала быстро растворяться в общем хоре страдания. Он опустил руки и повернулся к оставшимся. Его лицо, освещённое зелёным светом и окружённое парящими призраками, выглядело как лик самого бога смерти. — Таков закон этого места. Слабость питает силу. Страх становится топливом. Их воля была сломлена. Их сущность теперь служит высшему порядку — порядку власти над смертью. Он сделал паузу, давая им прочувствовать всю глубину произошедшего. Это было не просто убийство. Это было окончательное стирание, превращение в ресурс. — У вас есть время до возвращения Шао Кана, чтобы решить: присоединиться к этому хору... или найти в себе достаточно силы, чтобы избежать такой участи. Но знайте — даже ваша ярость и ваши слёзы, если они не подкреплены настоящей мощью, станут всего лишь... приятным фоном для наслаждений Императора. С этими словами он начал медленно отступать в тень, его фигура растворялась, но хоровод душ над ним ещё долго светился в полумраке, тихо шепча и напоминая о цене слабости в логове Шао Кана. Они остались одни с двумя остывающими телами и леденящим знанием: здесь смерть была не концом, а началом вечного, мучительного служения. И они могли стать следующими. Отчаявшись и действуя на инстинктах, группа в панике разделилась на развилке тёмных коридоров. Группа Лео (налево): Лео, Ния, Али, Викки, Роберт и Дэн рванули налево, в узкий, слабо освещённый проход. Группа Тига (направо): Тиг, Бао, Соня (Супер Мяу), Буся, Алиса, Жоржик, Мила и Куба метнулись направо, в более широкий, но сырой и пахнущий плесенью коридор. --- Группа Лео (налево) Они бежали, почти не дыша, когда впереди, в самом конце коридора, пространство замерцало и исказилось. Из искажения шагнул Рейн. Его появление было тихим, но от него веяло такой сконцентрированной мощью, что воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Фиолетовые элементы его одежды слабо светились. Он не сказал ни слова. Он просто поднял указательный палец, и на его кончике вспыхнула и завизжала крошечная, но невероятно яркая сфера чистой энергии. Он направил палец в их сторону, и сфера издала угрожающий высокочастотный писк. Ясный, неоспоримый приказ был передан без единого слова: «Стой. Или будет хуже». Энергия в его пальце была готова выпустить разряд, способный испепелить их всех на месте. --- Группа Тига (направо) Эта группа наткнулась на преграду иного рода. Из боковой арки с рёвом, от которого задрожали стены, выкатилась массивная, покрытая шерстью тигриного окраса фигура. Это был шокан, но не Горо. Этот был ещё массивнее, его четыре руки были покрыты густой рыжей с чёрными полосами шерстью, а лицо больше напоминало морду свирепого саблезубого тигра. Это был Кинтаро, личный телохранитель Шао Кана, известный своей невероятной силой и дикой яростью. Тиг, увидев полосатую шерсть и четырёхрукого, но в чём-то знакомого зверя, на миг забыл об опасности. В его перепуганном сознании мелькнула надежда: Сородич? — Э-эй! — робко пискнул Тиг, делая неуверенный шаг вперёд. — Ты... ты тоже тигр? Мы не враги! Он, по детской привычке выражать дружелюбие, даже потянулся, чтобы потереться щекой о ближайшую мощную, покрытую шерстью ногу Кинтаро. Кинтаро отреагировал мгновенно. Его маленькие, злые глазки сверкнули яростью от такой фамильярности. Он резко отшатнулся и, даже не утруждая себя речью, широко раскрыл свою пасть. Внутри не было языка — там бушевало адское пламя. Тиг замер в глупой позе, его надежда сменилась леденящим ужасом. И тогда Кинтаро выпустил сокрушительный поток огня прямо в Тига с расстояния в пару метров. Пламя было густым, оранжево-чёрным, и пахло серой и палёной шерстью. Тиг взвыл от дикой боли, откатываясь назад. Передняя часть его мордочки и грудь страшно обгорели, шерсть испарилась, обнажив почерневшую, покрытую волдырями кожу. Он упал, скуля от невыносимой боли. Кинтаро удовлетворённо фыркнул, выпустив клуб дыма из ноздрей, и встал в боевую стойку, перекрывая коридор, его взгляд говорил яснее слов: «Следующий?». Оба отряда были заблокированы. Одни — перед божественной мощью Рейна. Другие — перед первобытной яростью Кинтаро. Их бегство закончилось, и теперь каждый клочок надежды на спасение таял с каждой секундой, пока эти двое слуг Шао Кана готовились либо забрать их, либо навсегда стереть с лица Внешнего Мира. Оба отряда, парализованные страхом и мощью Рейна и Кинтаро, были грубо, магией или просто силой, приведены обратно в гигантский Тронный зал Шао Кана. Теперь он не был пуст. На троне, заполняя собой всё пространство, восседал сам Император Шао Кан, его молот лежал рядом, словно жаждущий новой крови. Рядом с троном, с каменным, невыразимым лицом, стояла Синдел. А чуть поодаль, у подножия трона, теперь стояла Милина. На ней была нелепо-кокетливая, розовая, облегающая одежда, резко контрастирующая с её серой кожей, хищными зубами и жёлтыми глазами. Она смотрела на приведённых зверят с голодным, властным интересом, будто оценивая второе блюдо. Когда стражи оттолкнули их в центр зала, первым взрывом вырвалась не ярость, а боль. Лео, увидев Милину в её новом, пародийно-«элегантном» облике, вспомнил распоротый живот сестры. Он вырвался вперёд, тыча в неё дрожащей лапой, его голос сорвался на хриплый крик: — ЭТА ТВАРЬ! Она убила Леонеллу! Мою сестру! Она... она её СЪЕЛА! Его крик, полный абсолютной, детской боли и отчаяния, повис в тишине зала. Все зверята замерли, глядя на Шао Кана, ожидая хотя бы тени осуждения, справедливости. Шао Кан медленно повернул свою гигантскую голову. Его взгляд скользнул по рыдающему Лео, затем перешёл на Милину, которая только самодовольно облизнулась. На лице Императора не появилось ни гнева, ни отвращения. Лишь лёгкое, одобрительное любопытство, как у хозяина, наблюдающего за тем, как его хорошо натренированный пёс загнал дичь. — Ну... молодец что ли, — раздался его низкий, гулкий голос, полный безразличия. Он произнёс это так, будто комментировал удачно выполненное поручение по уборке. — Она выполняет свою функцию. Охотится. Уничтожает слабых. Зачем я создавал такое оружие, если не для этого? Он обвёл взглядом всех зверят, и в его глазах вспыхнуло холодное презрение. — Ваша сестра была слабой. Значит, её место — в утробе того, кто сильнее. Таков закон. Единственный закон, который имеет значение. — Он кивнул Милине. — Хорошая работа. Можешь оставить себе их страхи на десерт. Эти слова были хуже любой пытки. В них не было злобы. Было абсолютное, философское оправдание зла. Леонелла была не жертвой преступления. Она была естественным ресурсом в пищевой цепочке, а её убийство — похвальным поступком. В этом заключалась вся суть Внешнего Мира, доведённая до логического абсолюта самим его повелителем. И их слёзы, их боль, их крик о справедливости были для него не более значимы, чем писк мыши под сапогом. После леденящих слов Шао Кана, в наступившей тягостной тишине заговорила Синдел. Её голос был ровным, холодным и лишённым материнской теплоты, но в нём прозвучала неоспоримая констатация факта. — Она — наша дочь, — произнесла Синдел, глядя на Милину тем же безжизненным, оценивающим взглядом, что и её супруг. — Плод моей плоти, улучшенный волей Императора и мастерством Шан Цунга. Истинная наследница трона Внешнего Мира. Это откровение, озвученное так спокойно, ударило по зверятам с новой силой. Эта тварь, это чудовище, пожирательница их подруги... была принцессой. Настоящей, кровной дочерью двух самых могущественных и жестоких существ в этом измерении. Ния, чей аналитический ум отчаянно цеплялся за любую информацию, не удержалась. Её голос дрогнул, но вопрос вырвался наружу: — А... а Китана? Она... она же тоже ваша дочь? Принцесса? На лице Синдел не дрогнул ни один мускул. Её ответ был быстрым, чётким и безжалостным, как удар ножом: — Китана — неудачный эксперимент. Слабость, запечатанная в оболочке долга. Она отказалась от своей истинной природы. От своей семьи. Она — предательница. И её место — в небытии, а не на троне. Она посмотрела прямо на Нию, и в её глазах впервые мелькнуло что-то, кроме льда — горькое, древнее разочарование. — Милина — наше будущее. Сила без сомнений. Голод без совести. Идеальный инструмент для завоевания миров. В отличие от своей... старшей сестры. Эти слова окончательно прочертили линию. Китана, которую они видели меланхоличной в саду и отважной в битве, была для своей же семьи браком, ошибкой, подлежащей уничтожению. А Милина, это хищное, искусственно созданное чудовище, было их гордостью и надеждой. Зверята стояли, чувствуя, как почва уходит у них из-под ног не только физически, но и морально. Они попали не просто в мир зла. Они попали в извращённую семейную драму, где любовь и родство были заменены на культ силы и чистоты расы, а их друг (Китана) оказалась изгоем в собственной семье. И их судьба теперь зависела от прихоти этих "родителей" и их "идеальной дочери", которая смотрела на них, облизываясь, явно видя в них не гостей, а закуску к семейному ужину. Али, стоявший до этого в гневном, но бессильном молчании, не выдержал. Вид самодовольной Милины, леденящее равнодушие Шао Кана и холодное предательство Синдел переполнили его чашу терпения. В его глазах, полных боли за учителей и ярости за несправедливость, вспыхнуло последнее, отчаянное пламя. — ВСЕ! ХВАТИТ! — заревел он, и его голос, обычно гордый и звучный, сорвался на животный, полный бессильной ярости крик. Он собрал всю силу своего духа, всю боль, весь гнев, и выпустил свой супер-рык — тот самый, что мог разрушать преграды в его родном мире. Волна сконцентрированной звуковой энергии, видимая как искажение воздуха, рванула от него в сторону трона, к триумвирату ужаса. Волна донеслась до них. Она слегка взъерошила розовую одежду Милины, заставила колыхнуться плащ Синдел. Шао Кан даже не моргнул. И всё. Больше ничего не произошло. Мощнейшая атака Али, способная в его мире сбить с ног машину, здесь была не сильнее лёгкого ветерка. Наступила секунда абсолютной тишины. А затем Синдел тихо, но очень отчетливо рассмеялась. Это был не весёлый смех, а леденящий душу, презрительный хохот. — Слабовато, львёнок. Очень слабовато, — сказала она, и в её голосе сквозила скука. — Позволь показать, как это делается по-настоящему. Она не стала вставать в стойку. Она просто сделала глубокий вдох, и воздух вокруг её рта завихрился и сгустился, окрашиваясь в зловещий фиолетовый оттенок. Это было не просто дыхание. Это была концентрированная, смертоносная энергия, собранная в точку. — ВОТ КАК НАДО! — прошипела она и выпустила свой знаменитый супер-крик (Sonic Scream). Звука не было. Был удар. Удар чистой, нефильтрованной разрушительной силы, сфокусированный в луч толщиной с палец. Он молниеносно пронзил воздух и ударил прямо в грудь Али. Эффект был мгновенным и ужасающим. Это не было отбрасыванием. Это было стиранием. Шерсть на груди и спине Али испарилась в клубе дыма и пепла. За ней исчезла кожа, обнажив на мгновение красное, мокрое мясо и желтоватые рёбра. Потом растворились и мышцы, превратившись в кровавую пыль. За доли секунды на месте мощной груди львёнка образовалась аккуратная, дымящаяся дыра размером с кулак, сквозь которую можно было видеть обугленные остатки позвоночника и клочья лёгких сзади. Али не закричал. Он даже не успел упасть. Его тело просто обмякло, как тряпичная кукла, и рухнуло на каменный пол с глухим стуком. Его глаза, ещё секунду назад полные ярости, теперь были пусты и остекленели. От его гордой осанки осталась лишь окровавленная, частично испарённая туша. Тишина в зале стала абсолютной, гробовой. Синдел выдохнула остатки энергии, и лёгкий фиолетовый туман рассеялся. — Вот, — сказала она просто. — Сила. Без лишнего шума. Она убила самого сильного и гордого из их команды не как воина, а как надоедливое насекомое. Одним движением. И это показало им всю бездну, отделяющую их детские "суперспособности" от настоящей, абсолютной мощи владык Внешнего Мира. Они были не просто слабы. Они были ничем. Тишину, наступившую после леденящей демонстрации силы Синдел, нарушил не рык, не крик, а тихий, пронзительный, детский плач. Это был Мартик. Маленький бельчонок, которого всё это время таскали по аду, видел смерть, ужас и теперь стал свидетелем того, как одного из самых сильных среди них стёрли с лица земли, как пыль. Его хрупкая психика, уже надломленная гибелью харз, зрелищем вспоротой Леонеллы и общей атмосферой безысходности, окончательно сломалась. Он сидел на холодном камне, сжавшись в крошечный, дрожащий комочек, и рыдал. Не просто плакал — выл, захлёбываясь слезами и соплями, его маленькое тельце тряслось в конвульсиях абсолютного, неконтролируемого отчаяния. — Н-не-не-не хочу! — выкрикивал он сквозь рыдания, не в силах даже нормально говорить. — Я хочу домой! К маме! В дупло! Где тепло и орешки и никто не... не ест друг друга! Лучше бы... лучше бы всего этого не было! Во-о-о-обще! Его слова, такие простые, такие детские и такие невероятно правильные в своей наивности, прозвучали в тронном зале Шао Кана, полном крови, смерти и высокомерного зла, как самый страшный обвинительный приговор. Это был крик души, которую вырвали из рая и бросили в самую гущу ада, и которая уже не могла этого выносить. Он не обращался ни к Шао Кану, ни к Синдел. Он плакал в пустоту, в надежде, что это всего лишь страшный сон, от которого вот-вот проснётся в своём уютном гнезде. Но это был не сон. И его слёзы были единственной настоящей, чистой вещью в этом зале, и от этого они были ещё ужаснее. Его плач, такой жалкий и беззащитный, на секунду заставил даже Милину нахмуриться — не от жалости, а от раздражения, как от назойливого писка. Шао Кан лишь презрительно фыркнул. Синдел же смотрела на рыдающего бельчонка с тем же холодным, аналитическим интересом, с каким изучала бы интересное, но бесполезное насекомое. Плач Мартика стал фоном для всех остальных. Он был голосом их общей, невысказанной тоски по дому, по нормальности, по тому миру, где зло было понятным и преодолимым, а не абсолютным законом бытия. И в этом плаче не было силы. Не было ярости. Была только бесконечная, всепоглощающая тоска, которая, казалось, могла растворить даже каменные стены этого проклятого места, если бы только её было достаточно. После убийства Али, Милина скривила свои хищные губы в брезгливой гримасе. — Надоел. Нудный, — прошипела она, пиная носом туфли безжизненное тело львёнка. — Таких даже есть неинтересно. Скинуть в кислоту надо. Чисто помыться. По её взгляду Шива, четырёхрукая шоканша, стоявшая в стороне как безмолвная гвардия, молча кивнула. Её движения были плавными и безжалостными. Она шагнула вперёд, и её нижняя рука молниеносно схватила дрожащего Мартика за шиворот, подняв его в воздух, как котёнка. — Нет! Отпусти! — запищал бельчонок, но его вопли были неслышны в леденящей тишине зала. Шива, не обращая внимания, потащила его через боковой проход. Они вышли на открытую арену — «Мёртвый Бассейн» (Dead Pool). Посреди неё был узкий каменный мост, а внизу булькала не вода, а ярко-зелёная, дымящаяся кислота, от которой воздух выл и ел глаза. Шива поставила Мартика на край моста, у самого обрыва. Запах кислоты заставил его задыхаться. — Можешь попрощаться с родными, — монотонно произнесла Шива. — Последняя милость. Она провела рукой в воздухе, и перед Мартиком, в виде магической голограммы, материализовался образ его мамы-белки. Она выглядела измученной и обезумевшей от горя, её глазки были красными от слёз. — Мартик? Мартик, где ты?! — запищала мама, её голос был полон отчаяния. — Мы все ищем тебя! Лес опустел! Вернись! Мартик ахнул, протянув к ней лапки. — Мама! Я здесь! Меня поймали! Здесь страшно! В этот момент на «экране» рядом с мамой вспыхнул и засверкал Дух Огня Искорка — хранитель их родного леса из мультсериала. — Мартик! Где остальные? Лео? Тиг? Что происходит?! — его голос звучал властно и тревожно. — Они тут все! — захлёбываясь, объяснил Мартик. — Мы во «Внешнем Мире»! Это ужасно! Они сейчас... сейчас меня в кислоту скинут! В этот момент в кадр магического «окна» вплыло лицо Шивы. Её холодные глаза смотрели прямо через портал на маму Мартика и Искорку. — Ваш сын умрёт. Здесь и сейчас. В кислоте. И вы ничего не сможете сделать, — произнесла она без эмоций, как констатируя погоду. — Прощайте. С этими словами она оборвала связь. Изображение мамы и Искорки исчезло с тихим шипением. Шива повернулась к Мартику, который замер в немом ужасе, понимая, что его последняя связь с домом разорвана, и теперь он остался один на один с леденящим ужасом и булькающей зеленью под ногами. — Время истекло, — сказала Шива и сделала шаг к нему, её тень накрыла маленького бельчонка. Шива магией заставила всех смотреть. Она толкнула Мартика в кислоту. Он не упал, а провалился. Ярко-зелёная жижа с шипением приняла его. Первый крик вырвался у него, когда кислота обожгла лапки — пронзительный, детский визг непонимающей боли. Потом зашипела шерсть. Пушистый хвост, гордость бельчонка, свернулся, почернел и растворился за секунды, как кусочек сахара в кипятке. Кислота добралась до кожи. Кожа на спинке и боках начала пузыриться, лопаться и слезать клочьями, обнажая ярко-розовое, а затем быстро багровеющее мясо. Мартик бился, пытаясь выплыть, но его движения лишь сильнее перемешивали жгучую жижу. Он захлёбывался, зелёная отрава попадала в рот, и его крики превратились в хриплые, булькающие вопли. С его мордочки слезла кожа с усами, обнажив окровавленные мышцы и кости черепа. Один глаз лопнул и стек по щеке желеобразной массой. Второй, полный абсолютного ужаса и слёз, смотрел на магические образы друзей и мамы, пока и его не залило кислотой. Кровь из тысяч лопнувших сосудов не текла — она тут же вступала в реакцию, кипя и испуская едкий дым. От его лапок остались обугленные косточки, которые тоже начали размягчаться и таять. Весь процесс занял меньше минуты, но для смотрящих растянулся в вечность. Его последний крик был уже не криком, а хриплым, клокочущим выдохом, когда кислота разъела лёгкие и гортань. Потом тело, теперь уже почти оголённый, обугленный скелет с клочьями тлеющего мяса, перестало дергаться и медленно пошло ко дну, продолжая растворяться, пока не превратилось в ничто, в едкий пар и осадок на дне бассейна. Наступила тишина. Только шипение кислоты. Магические окна погасли. От бельчонка Мартика не осталось ничего. Только память об его предсмертных муках, вбитая в сознание каждого, кто это видел. Он умер не как герой. Он умер как насекомое, брошенное в банку с химикатами, чтобы преподать жестокий урок всем остальным. Тишину арены нарушил только приглушённый, раздирающий душу плач, доносящийся из последнего, угасающего магического окна. Мама Мартика смотрела в пустоту, где только что растворился её сын. Её маленькое тельце тряслось от рыданий, она протягивала лапки к уже несуществующему изображению, её тонкий, полный абсолютного, беспомощного горя вой был последним звуком, прежде чем окно с шипением погасло навсегда. На арене пахло кислотой, дымом и смертью. Шива равнодушно посмотрела на успокаивающуюся зелёную поверхность, как будто выбросила мусор. Ни тени сожаления, ни удовлетворения — лишь холодное выполнение обязанностей. Она развернулась и тем же неторопливым, безмолвным шагом направилась назад, в глубины крепости. Она вернулась в Тронный зал Шао Кана. Её появление было таким же тихим, как и уход. Она молча встала на своё место среди других слуг и телохранителей, скрестив четыре руки на груди. Её каменное лицо ничего не выражало. Она даже не удостоила взглядом оставшихся зверят, которые стояли, парализованные только что увиденным ужасом. Для неё это было закрытым делом. Задание выполнено. Урок преподан. В зале теперь стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Шао Кана и тихим, сдержанным всхлипыванием некоторых зверят. Плач матери Мартика, казалось, ещё висел в воздухе, незримым эхом смешиваясь с запахом смерти от тела Али и памятью о растворившемся в кислоте бельчонке. Шива своим возвращением и своей ледяной невозмутимостью лишь подчеркнула окончательность и обыденность этого зла. Здесь такое было в порядке вещей. И они были следующими. В это время в Храме Земного Царства... Настроение после победы Лю Кана было сдержанно-оптимистичным. Воины готовились к обороне, ожидая ответного удара, но верили в свои силы. Джонни Кейдж, прислонившись к колонне, с привычной небрежностью что-то листал на своём сверхтехнологичном, защищённом от магии смартфоне — возможно, искал зоны wi-fi в Внешнем Мире или пересматривал запись своего боя. Внезапно его лицо, обычно выражающее самоуверенность или сарказм, исказилось. Брови взлетели к волосам, глаза расширились. Он выпрямился, уставившись на экран. — Что за... Эй! Эй, все! — его голос, обычно громкий и бравурный, сорвался на хриплый, почти шёпот, полный неподдельного ужаса. — Вы не поверите... Это же... Он поднял телефон, его рука дрожала. На экране, через помехи и полосы магических шумов, была запись. Та самая трансляция, которую силой показывали зверятам и жителям тайги. Кадры были обрывистыми, звук — искажённым, но видно было достаточно: узкий мост, зелёная кислота, маленькая фигурка бельчонка на краю... и его падение. Джонни увеличил громкость на максимум. В тишине храма прорезался булькающий, нечеловеческий визг боли, а затем — леденящее молчание после всплеска кислоты. — Это те дети... тот белочка... они его... — Джонни не мог подобрать слов. Он, видевший на съёмках и в жизни всякое, был шокирован до глубины души не столько жестокостью, сколько её беспричинной, демонстративной натуральностью. Это было не убийство в бою. Это была казнь. Показательная. И её транслировали. Он передал телефон Соне Блейд. Та взглянула, и её лицо, всегда собранное, стало каменным. Она молча передала устройство Джаксу. Тот сжал свои металлические руки так, что послышался скрип усилителей. Страйкер выругался сквозь зубы, глядя на экран. Даже Лю Кан и Кунг Лао, подойдя, не смогли скрыть потрясения. Для воинов, чья жизнь — борьба, такая хладнокровная, почти бытовая жестокость над беззащитным была чем-то отвратительно чуждым. — Это Шао Кан, — хрипло произнес Рейден, не глядя на экран. Его светящиеся глаза были устремлены вдаль, в сторону крепости тирана. — Он не просто воюет. Он ломает. Он показывает, что для него все иные миры, их обитатели, даже дети — ничто. Пыль. И с пылью не воюют. Её стирают. Чтобы деморализовать. Чтобы посеять ужас ещё до битвы. Новость, принесённая случайной, пойманной в сети магической трансляцией, изменила атмосферу в храме. Это был уже не просто враг. Это был враг, не признающий никаких правил, никаких границ жалости. И где-то там, в его логове, оставались другие дети, которых он уже начал «стирать». Теперь их спасение стало не просто благородным делом, а моральным императивом. Молниеносная атака на крепость Шао Кана из отдалённой стратегии превратилась в вопрос безотлагательной необходимости. Промедление означало бы стать соучастниками, наблюдающими через экран следующую казнь. Информация, как холодная волна, прокатилась дальше. Пока они в ужасе переглядывались, глядя на застывший кадр с кислотою на экране Джонни, по встроенному в его гаджет сканеру магических частот прошёл ещё один, более короткий и жестокий импульс. Это был не цельный образ, а вспышка — обрывки данных, перехваченные в момент убийства Али. На экране мелькнуло: статичное изображение, выхваченное из потока. Тронный зал. И на первом плане — распластанное, окровавленное тело львёнка с ужасной дырой в груди. Рядом — силуэт Синдел, её рот ещё в характерном для крика положении. И метка-всплеск энергии, характерная для её Sonic Scream. Джонни, побледневший ещё больше, потрясённо показал на экран. — Подождите... это же... тот самый львёнок, который рычал? Али, кажется? Это... это она? Синдел? — Его голос прервался. — Она его... Боже, она ему грудь насквозь... испарила? Соня Блейд, видавшая раны на войне, резко отвернулась, её челюсти сжались. — Чистое, целенаправленное уничтожение. Не бой. Казнь. Как и с бельчонком. Джакс тяжело опустил свою металлическую руку на каменный стол, оставив вмятину. — Они не просто держат их в заложниках. Они их уничтожают. По одному. Показательно. Для устрашения... и, чёрт возьми, похоже, просто для удовольствия. Лю Кан сжал кулаки, его костяшки побелели. — Сначала Леон и Грейс от руки Джейд. Теперь дети... Их не просто убили. Над ними надругались. Чтобы сломать дух остальных. И чтобы послать нам сообщение. Рейден стоял, окутанный молчанием. Молнии вокруг его тела вспыхнули ярче, зашипели. Его голос, когда он заговорил, был низким и страшным, как далёкий гром перед смерчем. — Сообщение получено. Шао Кан объявляет, что для него нет священных понятий. Нет детства. Нет чести. Есть только сила и её демонстрация. Он превращает невинных в инструмент террора. — Он повернулся к ним, и в его глазах горела уже не просто решимость, а праведная, очищающая ярость. — Наш ответ должен быть не просто победой. Он должен быть сокрушительным. И он должен быть БЫСТРЫМ. Каждая секунда промедления — приговор для следующего ребёнка в его застенках. Теперь у них не было просто цели спасти невольных гостей турнира. У них была кровная месть за уже павших и счёт секунд до гибели следующих. Импульс к атаке стал не стратегическим, а **морально. необходимым и неотложным**. Они больше не могли ждать. Лили, китайская обезьянка, всегда была отчаянной и дерзкой. Видя, как убивают её новых друзей, а над другими издеваются, её терпение лопнуло. С криком ярости, в котором смешалась вся её неуёмная энергия, она прыгнула с места, где сидела, и вцепилась в руку Синдел, что была ближе всего, стараясь укусить её за запястье. — Отпусти их! Ты монстр! — пронзительно крикнула Лили, её острые, но маленькие зубки скользнули по жёсткой, почти каменной коже императрицы, не причинив ей ни малейшего вреда. Синдел даже не вздрогнула от укуса. Она медленно, с выражением глубочайшего презрения, повернула голову и посмотрела на висящую у неё на руке обезьянку, как на назойливую мошку. — Наглое насекомое, — ровным голосом произнесла она. Затем, тем же медленным, несуетливым движением, она свободной рукой нанесла Лили короткий, резкий удар тыльной стороной ладони прямо по мордочке. Раздался хруст. Удар был рассчитан не на то, чтобы отбросить, а на то, чтобы сломать. Челюсть Лили сломалась, сместившись в сторону. Обезьянка даже не взвизгнула — лишь издала короткий, хриплый звук, отпустила руку и тяжело рухнула на каменный пол, дергаясь в шоке и боли, из разбитого рта у неё хлынула кровь, смешанная с осколками зубов. Синдел с отвращением посмотрела на каплю своей крови (если та вообще появилась) и на издыхающую обезьянку. — Надоела. Шива, — позвала она, даже не повышая голоса. — Перемолоти эту тварь. Чтобы от неё даже воспоминания не осталось. В мясорубку. Шива, стоявшая неподалёку, молча кивнула. Её каменное лицо не выразило ни малейших эмоций. Она подошла к дергающейся на полу Лили, наклонилась и грубо схватила её за сломанную челюсть, заставив обезьянку выть от новой, невыносимой боли. Затем она потащила её, волоча по камням, в сторону одной из тёмных арок, ведущих в глубины крепости. Все знали, что там находились кухни, утилизаторы и механизмы «переработки» для неугодных или отходов. Сама формулировка «в мясорубку» не была метафорой. В этом месте она была буквальной инструкцией. Зверята смотрели, как уводят Лили, и новый виток бессильного ужаса сковал их. Даже попытка отчаянного, почти самоубийственного протеста кончалась не просто смертью, а промышленным стиранием существования, превращением в фарш. Это было жестоко не просто физически, но и символически — они были не просто врагами, а мусором, подлежащим утилизации. В это время в Земном Царстве... Тяжёлая, гнетущая тишина в храме была нарушена не гневом, а сдавленным, дрожащим голосом. Это говорила Китана. Она стояла, отвернувшись от всех, глядя в пустоту, но её плечи слегка вздрагивали. На экране устройства Джонни, среди прочего хаоса, промелькнул и тот момент — Лили, прыгающая на Синдел, и её холодный приказ. Китана повторила слова своей матери, но не с ледяной жестокостью, а с ужасом и отвращением, граничащим с истерикой. — «Что сделать?... Перемолоть»... — её голос сорвался, в нём слышались слёзы, которые она отчаянно сдерживала. — Она... она так и сказала. «В мясорубку». Это... это же... — она не нашла слов, чтобы описать чудовищность происходящего. Она обернулась к другим, и в её глазах, всегда таких царственных и сдержанных, бушевала буря из стыда, боли и ярости. — Они же дети! И они... они даже не совсем люди! Они звери, животные! Антропоморфные, да, но... они из других миров! У них своя жизнь, свои леса, свои семьи! — она почти кричала, её обычная холодность испарилась. — А их... их просто УБИВАЮТ. Как отходы! Чтобы напугать нас! Чтобы показать, на что они способны! Её эмоции стали катализатором для остальных. Боевой дух сменился чем-то более глубоким и личным — праведным гневом. Джонни Кейдж швырнул телефон в сумку, его лицо стало серьёзным, без и тени привычной шутливости. — Она права. Это уже не война. Это скотобойня. И мы сидим тут, пока этих малышей режут на фарш. Соня Блейд резко выдохнула дым от сигареты. — У них нет шансов. Никаких. Они не солдаты. Их даже военнопленными не назовёшь. Это целенаправленное истребление невинных для психологического воздействия. И оно работает, чёрт возьми. Джакс загрохотал своими металлическими кулаками. — Мне всё равно, дети это или нет, люди или зверята. Это неправильно. Точка. И если мы, «защитники Земного Царства», будем ждать, пока Шао Кан закончит с ними и перейдёт на нас, то мы ничем не лучше. Лю Кан и Кунг Лао обменялись взглядами. В их шаолиньском кодексе была защита слабых. — Они не могут постоять за себя, — сказал Лю Кан. — А мы — можем. И должны. Не завтра. Не когда подготовимся. Сейчас. Все взгляды устремились на Рейдена. Бог Грома стоял, окутанный молниями. Его решение было написано на лице. — Вы правы, — прогремел он. — Наше промедление стало соучастием. Мы больше не ждём его атаки. Мы идём в самое логово. Мы вырвем оттуда каждого, кто ещё дышит. И мы покажем Шао Кану, что его «демонстрации силы» обернутся против него. Готовьтесь. Мы выдвигаемся. Немедленно. Решение было принято. Миссия спасения из стратегической стала гуманитарной операцией в условиях тотального зла. И часы, отсчитывавшие время до гибели следующего зверёнка, теперь отсчитывали время до начала их штурма. В это время в глубинах крепости... Шива, не обращая внимания на слабые попытки сопротивления и хриплые стоны, притащила Лили в помещение, напоминавшее гибрид кухни, лаборатории и бойни. В центре стоял огромный, чугунный механизм — промышленная мясорубка, её винты были тусклыми от засохшей крови и жира прошлых «отходов». Рядом на столе лежали острые инструменты. Обезьянка, полубессознательная от боли и шока, лишь слабо шевелилась. Шива, не меняя выражения лица, грубо швырнула её на стол рядом с механизмом. Одной рукой она прижала Лили к липкой поверхности, другой — навела магический кристалл, служивший камерой. Синий свет вспыхнул, проецируя изображение. Магия снова насильно соединилась с племенем обезьян в далёкой тайге и с остальными зверятами в тронном зале. Все увидели: окровавленную, с перекошенной челюстью Лили, безэмоциональное лицо Шивы и зияющий чёрный вход мясорубки. Никаких слов. Шива просто схватила Лили за ногу и голову и, с силой, не оставляющей сомнений, засунула её головой вперёд в раструб мясорубки. Раздался один, последний, захлёбывающийся визг, тут же заглушённый оглушительным, металлическим РЁВОМ включившегося механизма. Машина заглотила её. Сначала с хрустом и скрежетом были смяты и переломаны кости черепа и шеи. Потом пошло тело. Винты с силой перемалывали плоть, кости, шерсть, внутренности — всё в одну густую, буро-красную массу, которая начала вылезать с другого конца уже знакомой розовой пастой. Кровь и более жидкие фрагменты брызгали из пазов механизма, забрызгивая стену и пол. Запах свежего мяса, крови и страха смешался с запахом машинного масла. Процесс занял меньше минуты. Когда грохот стих, из раструба торчала лишь одна, непротолкнутая задняя лапка, которая дёрнулась в последний раз и затихла. Затем и её засосало внутрь с приглушённым хлюпающим звуком. На выходе из мясорубки медленно выползала однородная, тёплая масса. Ничего, что напоминало бы об обезьянке. Ни шерстинки, ни клочка кожи. Абсолютное, промышленное уничтожение. Шива выключила механизм. В наступившей тишине был слышен лишь тихий звук капающей крови и её собственное ровное дыхание. Она повернула магический кристалл к выходному отверстию, дав всем хорошенько рассмотреть результат, а затем так же безмолвно разорвала связь. Она выполнила приказ. Убрала мусор. И продемонстрировала эффективность системы всем, кто ещё мог сомневаться. В тронном зале и в далёкой тайге воцарилась тишина, полная такого ужаса, от которого уже не было спасения в крике. Только ледяное, парализующее оцепенение. В тронном зале повисла тишина, настолько густая, что её можно было резать. После увиденного — превращения Лили в безликую мясную массу — у многих просто не осталось сил на эмоции. Они стояли или сидели, уставившись в одну точку, их сознание пыталось защититься онемением от невообразимого ужаса. Лишь у некоторых по щекам текли беззвучные слёзы. Именно в этот момент, когда казалось, что надежда окончательно раздавлена под катком жестокости Внешнего Мира, воздух в зале взорвался. Не со стороны трона, а сбоку, из пустого пространства, разорвался огромный портал ослепительно-белого и золотого света. Из него, как ураган, вырвались фигуры. Рейден, с молниями, танцующими вокруг его посоха. Лю Кан и Кунг Лао в боевых стойках. Соня Блейд и Джакс, уже ведя огонь по ближайшим стражам-таркатанам. Джонни Кейдж с криком «Снимается!» налетел на одного из охранников. Начался мгновенный, хаотичный бой. Магия Рейдена столкнулась с защитными чарами зала. Лю Кан и Кунг Лао скрестили пути с внезапно появившимися солдатами. Грохот, вспышки, крики — всё смешалось. И сквозь этот хаос к группе ошеломлённых зверят прорвалась Китана. Её лицо было бледным, решительным, а в глазах горела не только ярость, но и срочность. — НЕ СТОЯТЬ! — крикнула она, рассекая стальным веером магические оковы, которые начали сковывать зверят. — ВСЕ ЗА МНОЙ! ПОРА УХОДИТЬ! СЕЙЧАС! Она не стала объяснять и не ждала ответа. Она схватила за лапы ближайших — Лео и измождённого Тига — и потянула их к боковому проходу, который ей, знающей планировку дворца, был знаком. — Бегите! Все, бегите за мной! — её голос был властным, не терпящим пререканий. Её появление и решимость действовали как удар тока. Оцепенение спало. Инстинкт выживания снова загорелся в их глазах. Ния подхватила под руку Бусю, Дэн толкнул вперёд Алису. Куба, хрюкнув, встал в арьергарде, прикрывая отступление. Не думая, не оглядываясь на разгорающийся позади эпический бой богов и чемпионов, они ринулись за Китаной в узкий, тёмный коридор. Она была их единственным проводником, единственным лучом в этом кромешном аду. Они бежали, спотыкаясь, на пределе сил, но теперь у них была цель — не просто выжить, а уйти. И за их спинами гремела битва, которая давала им этот шанс. Они бежали, пока не рухнули без сил в каком-то заброшенном, пыльном подсобном помещении, больше похожем на каменный мешок. Дверь Китана забаррикадировала обломком колонны. Только тут, в относительной тишине, до всех дошло. Шок сменился реакцией. Сначала — тишина, прерываемая тяжелым, свистящим дыханием. Потом у Буси сдавленно вырвался первый всхлип. За ней, как по цепной реакции, разревелся Максик. Тиг просто сидел, обхватив голову лапами, и тихо трясся. Даже обычно сдержанный Бао сжимал и разжимал кулаки, его глаза были полны немой, беспомощной ярости. Воздух наполнился сдавленными рыданиями, хлюпаньем носов и прерывистыми стонами — звуками сломленной, детской психики, пережившей ад. Китана, прислонившаяся к стене и прислушивающаяся к звукам снаружи, обернулась. На её лице не было ни раздражения, ни слабости. Была суровая, но не холодная решимость. — Хватит, — сказала она негромко, но так, что её голос перекрыл плач. — Сейчас не время для слёз. Слёзы не вернут Али, не спасут Лили и Мартика. Слёзы вас только выдадут. Она сделала шаг вперёд, её взгляд обвёл каждого. — Вы думаете, вы одни такие? Что только вам больно? — в её голосе впервые прозвучала не принцесса, а солдат, видевший слишком много. — Я смотрела, как мой «отец» казнил невинных целыми деревнями. Как моя «мать» приказывала стирать с лица земли целые рода за неповиновение. Я годами хоронила свою боль, потому что иначе — сгинула бы, как ваши друзья. Она присела перед ними, став с ними на один уровень. — Ваша боль — это топливо. Топливо для мести. Топливо для того, чтобы стать сильнее. Но если вы дадите ей захлестнуть вас сейчас — вы умрёте здесь, в этой дыре. И всё, что они сделали, будет напрасно. Они погибли, а вы просто сдались. Её слова не были утешением. Они были жёсткой правдой, холодным душем. — Соберитесь. Прямо сейчас. Дышите. Запомните эту боль. Запомните их лица. А потом вставайте. Потому что мы ещё не в безопасности. И если мы хотим выжить, чтобы однажды отомстить, то плакать будем потом. Когда будет время. А сейчас — время выживать. Понятно? Она смотрела на них, ожидая не согласия, а подчинения необходимости. И понемногу, сквозь слёзы и дрожь, они начали кивать. Стирали лапами лица, делали глубокие, прерывистые вдохи. Плач стихал, сменяясь тяжёлым, но более ровным дыханием. Китана дала им не надежду, а задачу. Задачу выжить. И в этот момент это было важнее любых слов сочувствия. Китана, видя, что первая волна истерики схлынула, оставалась на корточках перед ними. Её взгляд был не осуждающим, а скорее... глубоко озадаченным. Вся эта ситуация не укладывалась в её картину мира, где каждый шаг — интрига, а каждое появление на арене — расчёт. — Объясните мне одну вещь, — сказала она тихо, но чётко. — О чём вы вообще думали? Как вы решили прийти СЮДА? На Великий Турнир Смертельной Битвы? Она обвела взглядом их детские, потрёпанные мордочки, их явно не боевую одежду (где она была). — Вы что, искали славы? Испытаний? Или... — она не могла даже предположить. Зверята переглянулись. После всего ужаса этот вопрос показался почти нелепым. Первым ответил Лео, всё ещё с красными от слёз глазами, но уже с твёрдым взглядом. — Мы не «решали» приходить, — его голос был хриплым. — Мы попали сюда случайно. В тайге была пещера... светящаяся дыра. Мы просто заглянули. — Нас прибор засосал! — добавил Дэн, указывая на неработающий гаджет. — Я тестировал новый сканер с Викки, и он вышел из-под контроля! — А мы исследовали энергетическую аномалию возле школы, — чётко, стараясь говорить по-взрослому, сказала Ния. — Это была наша учебная миссия. Китана слушала, и на её лице сначала отразилось полное неверие, а затем — глубокая, леденящая душу ясность. Она медленно закрыла глаза на секунду, словно собираясь с мыслями. — Случайно, — повторила она это слово без эмоций. — Вас... затянуло. Как мусор в водоворот. Без желания. Без цели. Без малейшего понимания, куда и зачем. Она открыла глаза, и в них горела уже не озадаченность, а смесь ярости и невероятной жалости. — Значит, всё это... смерть ваших друзей, ваши муки... это даже не трагедия войны. Это... чудовищная ОШИБКА. Авария. Вы были не воинами, не шпионами, не добровольцами. Вы были... пассивными жертвами, которых случайно засосало в самое пекло величайшего конфликта миров. Она встала, её спина была прямой, но плечи казались тяжелее. — Это делает всё, что с вами сделали, в тысячу раз отвратительнее. Они пытали и убивали детей, которые даже не знали, куда попали. Они уничтожали невинность не из стратегии, а... почти по небрежности. Как человек, не глядя, давит ногой жучка на тропинке. Её слова заставили их взглянуть на произошедшее под новым, ещё более ужасающим углом. Они были не просто слабыми. Они были совершенно ненужными, случайными песчинками в жерновах истории, и это делало их страдания абсолютно бессмысленными. И в то же время — наполняло тихой, ледяной решимостью Китаны. Теперь она защищала не просто невольных участников турнира. Она защищала жертв чудовищной, космической несправедливости. И это меняло всё. Вопрос Китаны прозвучал как обвинение, высказанное с позиции воина, для которого предательство наставника — худший из грехов. — И что это за «учителя» у вас такие? — её голос зазвенел холодным, искренним возмущением. — Неграмотные? Слепые? Они бросили своих же детей в таком месте? ГДЕ ВАШИ УЧИТЕЛЯ СЕЙЧАС? Вопрос, полный её собственной, глубоко запрятанной боли от предательства «родителей», попал в самую сердцевину их горя. Ответом ему стал не крик, а гробовое, горькое молчание, которое стало ещё тяжелее от того, что нарушили его не все. Тиг, всё ещё обожжённый и дрожащий, просто покачал головой, не в силах вымолвить слово. Но ответили те, чья боль была свежа и остра. Соня (из «Супер Мяу») подняла голову, её глаза, полные слёз и ярости, сверкнули в полумраке. — Наших учителей... УБИЛИ. — её голос дрогнул, но она выговорила. — Прямо на наших глазах. Леона и Грейс. Та зелёная ассасинка... Джейд. Она их... обезглавила. За то, что они заступились за нас. Али (если бы был жив) мог бы подтвердить. Ния кивнула, сжав губы. — Они пытались нас защитить. И погибли. — сказала она тихо. Затем заговорили другие. Буся, всхлипывая: — А наши родители... они даже не знают, где мы! Мы из Котоградка... мы просто играли! — Наш Мапа Пандига, мудрый медведь... он, наверное, ищет нас в тайге, — добавил Лео, и в его голосе прозвучала тоска по дому. — Но он не знает про порталы. Он не мог за нами прийти. Китана слушала, и её гневное напряжение начало спадать, сменяясь ещё более сложной, тяжелой горечью. Она стояла перед группой сирот войны в самом буквальном смысле. У некоторых убили наставников на её же глазах. Другие были оторваны от мирных, ничего не подозревающих семей. Их не «бросили». Их вырвали. А тех, кто пытался встать на их защиту в этом аду, уничтожили. — Значит... у вас никого нет, — прошептала она, и это была не констатация, а приговор. В её глазах мелькнуло то самое понимание, которое сближает изгоев. Она, принцесса-предательница, и они, случайные сироты чужой войны, были теперь в одной лодке. Одни против всего Внешнего Мира. И это знание делало её ответственность за них не долгом, а последней каплей человечности в её собственной душе, которую она отчаянно пыталась сохранить. Больше отступать было некуда. Китана снова покачала головой, её разочарование смешивалось с плохо скрываемым презрением к наивности, которую она теперь понимала. — Зачем вообще идти в какую-то «академию супергероев»? — спросила она, её голос звучал почти риторически. — Это же бред. Способности, костюмы... это всё для показухи. Пошли бы в Шаолиньский храм. Стали бы монахами. Учились дисциплине, контролю, настоящей силе духа. Или нашли бы Бо Рай Чо — он хоть и пьяница, но учит драться так, как никто. Изучали бы боевые искусства. А не... эту детскую игру в «супергероев». Это же просто тупо! Её слова, резкие и бескомпромиссные, задели за живое оставшихся членов команды «Супер Мяу» — Нию, Бао и Соню (котёнка). Даже в их подавленном состоянии нашёлся отклик. Ния выпрямилась, её аналитический ум искал аргументы. — Мы не «играли»! — сказала она, стараясь говорить твёрдо. — Наши способности — часть нас. Генетика. Мы учились их контролировать, использовать для помощи другим, для защиты слабых в нашем мире. Это была не игра. Это была... ответственность. Бао тихо добавил, глядя в пол: — В храме... нас бы, наверное, не взяли. Мы... не люди. И наши способности... они другие. Не от тренировок. Академия была местом, где мы могли быть собой. Где нас понимали. Соня (котёнок), всё ещё напуганная, но задетная, выпалила: — А Бо Рай Чо бы нас точно выгнал! Мы же дети! Он бы сказал, что мы мешаем ему пить! А в академии... у нас были Леон и Грейс. Они нас учили не только драться. Они учили быть командой. Думать. — Её голос дрогнул на именах учителей. Их объяснения были простыми и детскими: они искали место, где их примут такими, какие они есть, и научат использовать то, что дано от рождения, во благо. Для Китаны, выросшей в мире, где сила добывается тяжким трудом, предательством или магией, это всё ещё звучало как наивная сказка. Но теперь она видела цену этой сказки. Их учителей убили. Их мир разрушен. Их «суперспособности» оказались бесполезны против настоящего, беспощадного зла. Она вздохнула, и в её взгляде появилась не снисходительность, а усталое понимание. — Ваши учителя... они, наверное, были хорошими. Для вашего мира. — Она сделала паузу. — Но здесь... здесь нужна не «ответственность». Здесь нужна воля к выживанию. И её не дают в академиях. Её выковывают здесь, в крови и боли. И вам придётся её найти. Быстро. Китана фыркнула, и в её голосе зазвучала не просто критика, а глубоко укоренившееся в её мире неверие во всё «честное» и «благородное». — Леон и Грейс? — она произнесла их имена с лёгким презрительным оттенком. — **И вы им верили? Наивные. Скорее всего, у них было купленное образование из какой-нибудь третьесортной аванпостной академии. Или они просто притворялись мудрецами, чтобы вербовать доверчивых детей в свою... что это у вас было? «Школу супергероев»? — Она произнесла это словосочетание так, будто это было название дешёвого цирка. — Они обманывали вас. Учили играть в героев, пока сами, наверное, готовились сдать вас кому-то подороже при первой же опасности. Просто не успели. Её цинизм, выросший из дворцовых интриг и предательства собственной семьи, был абсолютным. В её картине мира не было бескорыстных наставников. Были лишь те, кто использует слабых, и те, кого используют. Её слова обожгли оставшихся учеников сильнее любого удара. Ния резко подняла голову, её глаза вспыхнули. — Неправда! — вырвалось у неё, и в её голосе впервые зазвучала не логика, а чистая, горячая защита. — Они никогда! Они защищали нас до последнего! Они умерли за нас! Соня (котёнок) зарыдала громче, не от страха, а от обиды: — Они были добрые! Они учили нас дружить! Не только драться! — Они... они помогали мне, когда я ничего не понимал, — тихо, но с силой добавил Бао, сжимая кулачки. — Они не обманщики. Даже другие зверята, не знавшие этих учителей, почувствовали несправедливость. Лео шагнул вперёд, его голос дрожал: — Мы видели, как они умерли. Они не убежали. Они встали перед нами. Их убили за то, что они за нас заступились. Разве так поступают обманщики? Китана слушала их горячие, детские опровержения. Она видела не разумные доводы, а непоколебимую веру в тех, кто для них стал семьёй. И эта вера, такая хрупкая и такая сильная, столкнулась с её железным цинизмом. На её лице промелькнула неловкость, почти растерянность. Она привыкла ко лжи. К искренности, особенно такой беззащитной и яростной, у неё не было иммунитета. Она отвернулась, сделав вид, что прислушивается к звукам снаружи. — ...Может, и нет, — наконец пробормотала она так тихо, что было едва слышно. — Но в этом мире вера редко бывает оправдана. Держитесь за неё, если можете. Но помните — она же может вас и убить. Как, возможно, убила их. Она не стала извиняться. Но её следующий жест был красноречивее слов: она сняла с пояса один из своих стальных вееров и протянула его Соне (котёнку), самому яростному защитнику памяти учителей. — Держи. Если веришь, что они научили тебя чему-то стоящему — докажи. Выживи. — В её тоне не было одобрения, но было признание их права на свою правду. Пусть и наивную, в её глазах, но их правду. И это, в мире Внешнего Мира, уже было актом немыслимой щедрости. Китана обернулась к ним, и её лицо стало серьёзнее, почти отстранённым, как будто она взвешивала сложный, почти еретический план. — Рейден, — произнесла она. — Он — Бог Грома, Хранитель. У него есть доступ к древним силам, к самим Старшим Богам. После победы... если мы победим... он может попробовать. Она сделала паузу, глядя на загоревшиеся надеждой глаза команды «Супер Мяу». — Воскресить. Вернуть души из небытия. Это почти невозможно, и цена будет чудовищной... но он может попросить. Она скрестила руки на груди, её взгляд стал оценивающим. — Но если он рискнёт... и если Старшие Боги согласятся... я потребую кое-чего. — Она посмотрела прямо на Ню, Бао и Соню. — Я потребую проверить ваших Леона и Грейс. Не на словах. На деле. — Как? — выдохнула Ния. — В бою, — холодно сказала Китана. — Со мной. Или с кем-то, кому я доверяю. Если они действительно были воинами, если они учили вас чему-то настоящему, а не продавали воздух... они это докажут. Их боевой дух, их навыки. Она прищурилась. — Если же окажется, что они были пустышками с купленными дипломами... тогда и возвращать их незачем. Миру, особенно этому, не нужны ещё одни слабаки, прикрывающиеся званием «учитель». Её условие было жестоким и беспощадным. Она предлагала надежду на возвращение, но только через горнило проверки, через подтверждение их ценности в единственной валюте, которую она признавала — силе и боевом духе. Для зверят это была мучительная дилемма. С одной стороны — шанс вернуть своих наставников. С другой — риск увидеть, что их герои не пройдут испытания мира Mortal Kombat, и тогда их потеря станет ещё горше, окрашенной в цвета разочарования и стыда. — А если... если они не захотят драться? — робко спросил Бао. — Они учили защищаться, а не нападать... — Тогда они проиграют, — безжалостно парировала Китана. — А в этом мире проигрыш — смерть. Или вечное забвение. Выбирайте: верить в их силу и бороться за шанс это доказать... или смириться с тем, что они были такими, как я говорю, и оставить их души в покое. Она поставила перед ними не детский выбор. Это был вызов взрослых. И от их ответа зависело не только будущее, но и память о прошлом. Они могли бороться за возвращение учителей, рискуя увидеть их «немощь», или хранить о них идеальный, но, возможно, ложный образ, оставив их мёртвыми. Китана дала им не утешение, а оружие — цель, ради которой стоило выжить и победить. Цель, чья цена могла оказаться неподъёмной. Китана, всё ещё стоя спиной к ним, сделала лёгкое движение плечом, и стальной веер в её свободной руке раскрылся с тихим, смертоносным шипением. — Я с детства, с того «детства», что длилось дольше, чем вся история ваших цивилизаций, обучалась только одному, — сказала она, не оборачиваясь. Её голос был ровным, как лезвие. — Войне. Политике дворцовых убийств. И владению оружием. Она плавным, почти небрежным движением провела веером по воздуху, и он рассек пыльную завесу в луче света с идеальной точностью. — Этими веерами. Они — не аксессуар. Они — продолжение моей руки. Я могу снять голову, перерезать горло или отсечь конечность быстрее, чем ты успеешь моргнуть, котёнок. Она наконец обернулась, и в её глазах не было хвастовства. Было холодное, профессиональное знание мастера своего дела. — Меня учили не «принципам супергероизма». Меня учили выживать. Чуять предательство за версту. Видеть слабость в позе противника. И убивать. Эффективно. Без эмоций. Это — не «суперспособность». Это — ремесло. Выточенное тысячелетиями тренировок, падений и крови. Ваши учителя... — она слегка наклонила голову, — ...какими бы хорошими они ни были, учили вас играть в героев в безопасном мире. Я же выживала в мире, где герои умирают в первую очередь, потому что слишком много говорят и слишком мало режут горла. Она сложила веер, и он с тихим щелчком вернулся в её пояс. — Поэтому когда я говорю, что проверю их в бою — я не шучу. Я проверю то ремесло, которое знаю. Их «мудрость» и «доброту» оставьте для ваших воспоминаний. На арене выживает только навык. Или сила, перед которой любой навык бессилен. А у вас пока нет ни того, ни другого. Так что слушайте, учитесь и не спорьте. Пока у вас есть я, у вас есть шанс эту силу обрести. Китана провела их через лабиринт скрытых, запылённых коридоров, вдали от парадных залов и казарм. Наконец они вышли к неприметной, но массивной двери из тёмного дерева и чёрного металла. Она прикоснулась к сложному замку, который отозвался на её прикосновение вспышкой синей магии, и дверь бесшумно отворилась. Внутри открылся не дворец в стиле Шао Кана, а нечто иное — личные покои Китаны. Зал был просторным, но аскетичным. Воздух был чистым, пахло старым камнем, сухими травами и чем-то слабым, цветочным. Стены украшали не трофеи, а несколько старинных свитков с каллиграфией и изящное, но явно боевое оружие, развешанное с почти музейной аккуратностью. Это было место уединения, размышлений и, как стало ясно, тайной штаб-квартиры предательницы. — Это моя территория, — сказала Китана, запирая дверь снова. — Здесь нас не найдут быстро. Но мы не можем оставаться все вместе. Слишком шумно, слишком заметно. Она обвела взглядом измученную, перепачканную группу. — Вас нужно разделить. По двое-трое в комнату. Отдохнуть, прийти в себя, очиститься. Она указала на несколько боковых дверей, ведущих из главного зала. — Там есть вода, простые постели. Без роскоши, но безопасно. Она начала распределять, её решения были быстрыми и практичными: · Лео и Тиг — в одну комнату (Лео ни за что не отпустил бы ослабевшего друга). · Ния, Бао и Соня (котёнок) — в другую (команда «Супер Мяу» держалась вместе). · Буся, Алиса и Максик — в третью (самые маленькие и напуганные). · Дэн, Жоржик, Викки и Роберт — в четвёртую (городские жители, чуть более приспособленные к странным условиям). · Куба, Мила и Редьяра — в пятую (обитатели дикой природы). — Не выходите без необходимости. Не шумите. Я принесу еды и воды. А теперь — проходите. — Её тон не оставлял места для обсуждения. Она предоставила им не комфорт, а передышку — первую за всё время их пребывания в аду. Небольшую, хрупкую, но свою собственную. Под её защитой, в сердце вражеской крепости.