Глава 17: Дом и гостеприимство

Пыль от руин Храма Шиннока ещё не осела, а в воздухе висел новый, невысказанный страх перед тем, во что превратился Рейден. Но среди этого мрака Джонни Кейдж встряхнул головой, как бы отряхивая от ледяного ужаса, и обернулся к группе измученных, потрёпанных зверей. — Ладно, шоу, похоже, закончилось. По крайней мере, наша его часть, — сказал он, и в его голосе, сквозь привычную браваду, пробивалась неожиданная, грубая нежность. Он посмотрел на Лео, на Леонеллу, на Тига, на всех этих детей, которые прошли через ад и вернулись, нося его отметины на своих телах. — Вам пора. Пора домой. Долго же ваши мамы и папы ждали. Пусть увидят, что вы… что вы всё-таки вернулись. Ну, как есть. Слова «как есть» повисли в воздухе, указывая на их шрамы, на вечную бледность Сони-котёнка, на обожжённую кожу Тига. Возвращение будет горько-сладким. Но это будет возвращение. Ничего не говоря, все двинулись к нестабильному, но всё ещё работающему порталу, что оставался на окраине зоны разрушения. Молчание было общим — никто не решался говорить о Рейдене, о будущем. И именно тогда Тиг, шагая рядом с Лео, тихо, почти застенчиво сказал: — А вы… а вы к нам не хотите? В гости? Хотя бы на денёк. Мама… мама ваши пироги с черникой хорошо печёт. И… я хочу вам показать ту поляну. Только… там сейчас, наверное, по-другому всё. Предложение, такое простое и человечное после космических ужасов, застало всех врасплох. Буся улыбнулась первой, её глаза наполнились слезами. — Да… давайте. Нам есть… есть что обсудить. В нормальной обстановке. Кэсси и Джекки переглянулись, затем кивнули. Ханзо молча склонил голову в знак согласия. Соня, после секундной паузы, коротко бросила: «Логично. Нужно оценить обстановку в их мирах после инцидентов». И вот, под вечер, они стояли на той самой поляне на опушке тайги, которая когда-то была залита кровью и ужасом. Теперь её заливал тёплый, золотистый свет заходящего солнца. И она была полна. Полна родителями. Отчаявшаяся Майя, мать Лео и Леонеллы, рыдая, обнимала сразу обоих своих детей, её лапы дрожали, касаясь серебристого шрама на шее дочери. Отец Буси и другие взрослые звери из Котоградка обнимали своих вернувшихся, плача и смеясь одновременно, их взгляды скользили по страшным отметинам, но в них читалась только бесконечная благодарность и боль. Даже суровые обитатели тайги не могли сдержать слёз. Это была сцена невероятной, выстраданной радости и неподдельной, глубокой печали. И в центре этого всего стояли люди. И вот, когда эмоции немного улеглись, и все расселись на принесённых из домов одеялах и пнях, Джонни Кейдж с самым невинным видом полез в карман своей потертой куртки. Оттуда, с ловкостью фокусника, он извлёк не коммуникатор и не оружие, а бутылку. Не какую-нибудь, а бутылку дорогого, выдержанного вина, с явно неземной этикеткой, которая, должно быть, пережила с ним не одну битву. Он поставил её на старый, плоский пенёк с таким видом, будто только что выиграл Оскар. Всё. Тишина. Все взгляды устремились на бутылку, затем на Джонни. Соня Блейд медленно, очень медленно подняла на него глаза. В них не было ни удивления, ни гнева. Был лишь ледяной, безраздельный скукинг (выражение полного, абсолютного неодобрения и вопроса «какого чёрта?»), усиленный двадцатилетним стажем. — Кейдж, — произнесла она ровным, смертоносным тоном. — Откуда. Это. У тебя. ВзятО. И главное — когда ты умудрился это… прикарманить? Джонни широко улыбнулся, с достоинством отряхивая пыль с бутылки. — Это, дорогая моя генерал, не «прикарманил». Это — стратегический резерв. Припасён на самый крайний случай. А разве сегодняшний день — не он? Мы выжили. Дети — дома. Пусть и… с сувенирами. А Шиннок — в небытии. Разве это не повод? — Он оглядел собравшихся зверей, которые смотрели на бутылку с немым любопытством. — Ну, кроме детей, конечно. Им сок. Но взрослым… думаю, по глотку такого… ну, очень выдержанного земного напитка не повредит. Чтобы прогнать холод тех джунглей. Или ледяного храма. Или… будущего. Его последние слова прозвучали тише, намекая на тень, которую отбросил на них новый Рейден. Соня вздохнула, закрыв глаза. Она знала, что остановить его невозможно. И, чёрт побери, может быть, он в чём-то и прав. После всего… может, и правда. — Только один. Глоток. На всех, — процедила она сквозь зубы, но уже без прежней ярости. В её голосе звучала усталость. Усталость от двадцати лет войны, которая, казалось, только что сменила форму, но не закончилась. И в тот вечер, под кронами древней тайги, среди смеха, слёз и тихих рассказов о невозможном, странная смешанная компания людей и разумных зверей разделила тот самый, единственный глоток «стратегического резерва» Джонни Кейджа. Это был не праздник. Это было передышка. Короткая, хрупкая, украденная у надвигающейся бури тишина, где самое важное было не вино, а то, что они были здесь. Вместе. Живые. Несмотря ни на что. И что бы ни готовил им новый, беспощадный Рейден, у них был этот вечер. И этот союз, странный и прочный, как шрамы на их телах и душах. Слова Джонни повисли в воздухе, наигранно-невинными, как сама бутылка в его руке. Соня Блейд замерла. Не просто замерла. Она окаменела. Её лицо прошло через целую гамму чувств за секунду: от леденящего неодобрения, через ступор, к полному, безраздельному, ошеломляющему недоумению. Она медленно, очень медленно подняла руку и уставилась на Джонни, как будто впервые видела не просто своего несносного, эксцентричного мужа, а какое-то новое, совершенно непостижимое явление природы. — То есть… — начала она, и каждый слог выходил отточенным, как лезвие, но дрожащим от сдерживаемой… чего? Ярости? Истерики? — …Ты все это время. Бегал. Сражался с Сектором, с Милиной, с реванентами, с Шинноком… С бутылкой вина в кармане? Джонни, нисколько не смутившись, гордо выпрямил спину и поправил воображаемый галстук. — В кармане внутреннем, с противоударной прокладкой! И это не просто «бутылка вина», солнышко! Это ’Chateau de la Fin du Monde’ 1985 года! Оно обладает… целебными свойствами для морального духа! Представляешь, могла разбиться! Какая бы это была потеря для культуры! Соня закрыла глаза. Казалось, она считает до десяти. До ста. До количества лет, которые, как ей сейчас казалось, она потратила на этого человека. Когда она открыла их снова, в них читалась уже не ярость. Читалось нечто более глубокое и уставшее — философское отчаяние, смешанное с крошечной, давно похороненной где-то в глубине души искоркой того самого абсурдного обаяния, из-за которого всё когда-то и началось. Она посмотрела на него, на его гордую ухмылку, на дорогую пыльную бутылку, затем обвела взглядом поляну — плачущих от счастья зверей, своих серьёзных дочь и её подругу, бывшего призрака-ниндзя, слепого мечника и его сына… И её голос, когда она заговорила, был тихим, ровным и полным такой вселенской усталости и принятия, что это было почти поэтично. — Боже правый… За кого я, в итоге, вышла замуж? Это не был вопрос. Это была констатация. Приговор. И признание. Всё в одном. И тут же, не меняя выражения лица, она добавила, обращаясь уже ко всем, но глядя в пустоту перед собой, как будто резюмируя не только этот момент, но и последние двадцать лет своей жизни: — Ладно. Разливайте. Но если хоть один ребёнок потянется к этому… «стратегическому резерву», Кейдж, следующую бутылку я засуну тебе туда, откуда ты её достал. Всем понятно? Фраза, произнесённая ледяным, командирским тоном, но пронизанная смиренным принятием абсурдности всего сущего, поставила финальную точку в этом дне. Война с богами и некромантами была позади. Война с идиотизмом Джонни Кейджа — продолжалась. И, похоже, была единственной, в которой у Сони не было ни малейших шансов на победу. Но, возможно, она уже и не хотела побеждать. Всеобщее внимание переключилось с бутылки и семейной драмы Кейджей на нового говорящего. Это был Мапа Пандига — огромный, мохнатый гималайский медведь, отец одного из зверят (возможно, из окружения Кубы или другого таёжного жителя). Он сидел на задних лапах, почесывая за ухом, его маленькие, умные глаза с любопытством рассматривали необычных гостей. Вопрос он задал с простодушным, медвежьим любопытством, без тени недоверия, просто чтобы понять. — А вы… кем работаете? — прохрипел он, кивая своей массивной головой в сторону людей. — Такие странные… на двух ногах, без шерсти в нужных местах… но драться умеете. Вы… лесники какие-нибудь? Или… — он понюхал воздух, — …пахнете дымом и железом. Не как наши кузнецы. Вопрос, такой простой и бытовой после разговоров о богах и амулетах, заставил людей на мгновение замереть. Как объяснить гималайскому медведю, что такое «спецназ Земного Царства», «бывший спектр-оперативник» или «ниндзя, обретший человечность»? Первым, конечно, отреагировал Джонни Кейдж. Он оторвался от своей драгоценной бутылки, расправил плечи и принял свою самую голливудскую позу. — Я? О, великий мохнатый друг! — начал он с пафосом. — Раньше я был… актёром! Звездой экрана! Миллионы обожали мою улыбку и мои сокрушительные удары в блокбастерах! «Ниндзя в Майами», «Копия-убийца», «Агент Двойник» — это всё я! Снимал трюки сам, без каскадёров! Мапа Пандига склонил голову набок, явно не понимая половины слов. «Актёр»? «Блокбастер»? «Каскадёр»? — Ак… тёр? — медленно переспросил он. — Это… который сказки рассказывает у костра? С разными голосами? Джонни на секунду смутился, но тут же нашёлся. — Ну… в общем, да! Только сказки очень дорогие, и их записывают на блестящие кружочки, чтобы показывать в больших пещерах-экранах. А теперь… — он махнул рукой, — …теперь я больше «специалист по решению нестандартных проблем». Часто связанных с плохими парнями, которые хотят захватить мир. Вот как сегодня. Медведь задумчиво почесал брюхо. — Понятно. Сказочник-воин. Необычно. — Он перевёл взгляд на Соню. — А вы, строгая самка? Вы тоже… актриса? Соня Блейд вздохнула так глубоко, что, казалось, втянула в себя весь вечерний воздух. — Нет, — ответила она коротко и ясно, без лишних объяснений. — Я генерал. Командую солдатами. Защищаю… свои территории. И иногда помогаю сказочникам-воинам не наломать дров. — Она бросила взгляд на Джонни. — Генерал! — проревел Мапа Пандига с одобрением. Это слово он понимал. Уважительная должность! Вожак стаи! — Это почётно! А вы? — Он посмотрел на Кэсси и Джекки. — Мы солдаты, — чётко сказала Кэсси. — Служим под её командованием. — Она указала на мать. — А я… ученик монаха и… специалист по особым поручениям, — добавил Такеда, стараясь говорить как можно проще. — Я монах, — сказал Кунг Джин, поклонившись. Взгляд медведя остановился на Ханзо. Тот сидел чуть в стороне, его лицо было скрыто в тени. — А ты? Ты пахнешь… пеплом и старой болью. И движешься тише облака. Ты… охотник-невидимка? Ханзо медленно поднял глаза. Встретившись взглядом с медведем, он увидел в нём не праздное любопытство, а понимание зверя, чувствующего другого хищника. — Я был… охотником, — тихо согласился Ханзо. — Охотился за тем, что отняло у меня стаю. Теперь… я страж. Ищу новые пути. Мапа Пандига удовлетворённо хрюкнул, кивнув своей огромной головой. — Понятно. У каждого своя роль в лесу. Сказочник-воин, вожак-генерал, молодые воины, монах-отшельник и охотник-страж. — Он обвёл всех взглядом. — Странный лес у вас. Но сильный. Сегодня вы помогли нашему лесу. Значит, вы свои. Пусть и на двух ногах и без нормальной шкуры. И с этими словами он отвалился на бок, с грохотом, и начал вылизывать лапу, как будто только что разрешил все вселенские вопросы. Простота его восприятия, его способность вписать их невероятные судьбы в понятную ему схему «ролей в лесу», была одновременно смешной и невероятно мудрой. После космических угроз и божественных заговоров этот гималайский медведь своим вопросом «кем работаете?» незаметно вернул их всех на землю. На эту землю. На эту поляну. Где они, со всеми своими титулами, травмами и суперспособностями, были просто гостями. И это было невероятно мирно. Тихий вечерний разговор, прерываемый только треском костра и довольным хрюканьем Мапы Пандиги, был прерван вопросом, который давно вертелся в голове у Лео. Он смотрел на людей, на их странные, лишённые густой шерсти тела, на ловкие пальцы, на выразительные лица. После всего, что они пережили вместе, этот вопрос казался почти наивным, но от этого не менее важным. — Вы… — начал Лео, его голос был тихим, но в наступившей тишине его услышали все. — Вы тоже… животные? Только другие? Без шерсти… и… ходящие всегда на двух ногах? Вопрос повис в воздухе, простой и фундаментальный. Все люди обменялись взглядами. Как объяснить антропоморфному леопарду, чей мир делился на зверей тайги и «пришельцев» из Mortal Kombat, что такое человек? Первой ответила Кэсси. Она улыбнулась, но в её улыбке не было снисхождения. — Нет, Лео. Мы не животные. По крайней мере, не в том смысле, как вы. Мы… люди. Лео нахмурился, его чёрные полосы на лбу сдвинулись. — Лю… ди? — он произнёс слово с трудом, как незнакомый вкус. — А что это? Это… ваш вид? Как «леопарды» или «медведи»? — Да, — кивнул Кунг Джин, присоединяясь к разговору. Его голос был спокойным и учительским. — Человек разумный, Homo sapiens. Мы — один из видов разумных существ в нашей вселенной. Наша биология отличается от вашей. У нас нет такой шерсти, потому что мы эволюционировали в других условиях. Мы хуже чувствуем запахи, но наши руки, — он показал свою кисть с противопоставленным большим пальцем, — приспособлены для создания сложных орудий. А наш мозг… он позволяет нам строить города, как те руины, что ты видел, создавать технологии, как оружие и вертолёты, и передавать знания через письменность, а не только через рассказы. Лео слушал, широко раскрыв глаза. Его мир был миром инстинктов, стай, охоты и магии тайги. Концепция «вида», который строит города из камня и металла, а не из веток, был ошеломляющей. — А… а вы охотитесь? — спросил он, пытаясь найти общее. Джонни фыркнул. — О, ещё как! Только добыча у нас разная. Вместо кабанов — слава, деньги и плохие парни. А вместо когтей — вот это! — Он показал свой зелёный энергетический заряд на ладони. — Джонни, — предупредила Соня, но в её голосе не было настоящей злости. Она посмотрела на Лео. — Мы охотимся и защищаемся. Мы строим и разрушаем. Мы любим и ненавидим. Во многом… мы очень похожи. Но наша цивилизация, наша история, наши проблемы… они другого масштаба. И часто — другого уровня опасности. Ханзо, до сих пор молчавший, добавил, глядя на пламя: — И так же, как и среди зверей, среди людей есть хищники и жертвы. Герои и предатели. Мудрые и глупые. Мы носим свои шрамы не на шкуре, — он посмотрел на свои ладони, — а здесь. — Он прикоснулся к груди. Лео медленно кивнул. Он не всё понимал. Концепции «цивилизации», «письменности», «эволюции» были для него туманными. Но он понимал главное: они были другими. Не животными. Не богами. Не пришельцами с той, ужасной стороны. Они были людьми. Со своей силой, своей болью, своей странной мудростью и своим ещё более странным юмором. И они, эти «люди», стали его самыми ненадёжными, самыми безумными, но и самыми верными союзниками в борьбе за то, что было ему дорого. — Люди… — повторил он про себя, как бы пробуя слово. — А… дружить с вами… всегда так… опасно? На этот раз засмеялись все. Даже Соная позволила себе лёгкую улыбку. — Да, Лео, — сказала Кэсси, всё ещё улыбаясь. — Дружить с нами — это, пожалуй, самое опасное, что ты мог сделать в своей жизни. Но, похоже, обратной дороги уже нет. Лео посмотрел на своих вернувшихся друзей, на их шрамы, затем на людей. И впервые за долгое время в его глазах, кроме боли и ярости, мелькнуло что-то вроде… принятия этой странной, ужасной, но ихней судьбы. Он кивнул. — Ладно. Зато… не скучно. И в этом простом выводе детёныша леопарда заключалась вся суть их невероятного альянса. Слова Джонни, как обычно, сорвались с языка без фильтра, нарушив задумчивую тишину после серьёзного разговора. — А знаете, что я вам скажу? — начал он, развалившись поудобнее и разглядывая компанию зверей. — Вы, ребята, самые адекватные животные, которых я встречал. Нет, серьёзно! Он указал пальцем в сторону, откуда они пришли, в общем направлении Земного Царства и других измерений. — У нас там… бррр. Одни ходят на четырёх лапах, молчат, только рычат, и сожрать норовят, если отвернуться. Другие ходят на двух, но в голове у них ветер и злоба, и сожрать тебя они пытаются с ещё большим удовольствием, да ещё и с улыбкой. А вы… — он обвёл взглядом Лео, Тига, Леонеллу, Буси, — вы и разговариваете, и на двух ходить умеете, когда надо, и на четырёх, и, главное, не пытаетесь нас сразу же съесть! Вывод: вы — топ. Лучшие. Его «комплимент» повис в воздухе, такой же неловкий и прямолинейный, как и всё, что делал Джонни. Звери переглянулись. Было непонятно, обижаться ли на сравнение с обычными животными или принимать это как похвалу. Лео, однако, ухватился не за оценку, а за наводку. Его детское любопытство перевесило всё. — А… какие животные у вас? — спросил он, его голос был полон искреннего интереса. — Они… добрые? Или все злые? Вопрос заставил людей улыбнуться. Как объяснить ребёнку из идеализированного мультсериала всю сложность и жестокость дикой природы Земли, не говоря уже о монстрах из Внешнего Мира? Кэсси взяла на себя роль объясняющего, стараясь быть максимально мягкой. — На нашей планете, Лео, животные… разные. Есть добрые, безобидные. Как… маленькие пушистые зверьки, которые едят травку и ягоды. Они милые и никому не вредят. — Как Мила! — сразу же оживился Тиг, кивнув на ласку. — Да, примерно, — улыбнулась Кэсси. — Но есть и другие. Хищники. Большие, сильные. Как… тигры, медведи, волки. Они охотятся, чтобы выжить. Они не злые просто так. У них есть инстинкты, семья, территория. Они могут быть опасны, но они не «злые» в том смысле, как… ну, как Милина или Шиннок. Джонни не удержался: — О, ещё у нас есть такие, которых лучше вообще не встречать! Вон, Мотаро — наполовину конь, наполовину бык, и на 100% засранец! Или Д’Вора с её жучками-паучками… фу, до сих пор противно. Вот это действительно твари! — Джонни! — строго сказала Соня, но было поздно. Леонелла прижалась к брату, её взгляд стал тревожным. — А они… они тоже могут говорить? Как те… киборги? — Нет, — быстро ответила Соня, давая понять, что тема закрыта. — Обычные животные Земли не разумны в том смысле, как вы. Они не говорят, не строят города. Они живут по законам природы. А те, о которых говорит Джонни… это особые случаи. Часто — результат магии, мутаций или инопланетного происхождения. Их лучше избегать. Лео кивнул, в его голове, судя по сосредоточенному выражению морды, складывалась новая, сложная картина мира. Мир людей оказался не просто местом, где живут «двуногие без шерсти». Он был огромным, страшным и разнообразным, полным как безобидных «пушистиков», так и свирепых хищников и настоящих чудовищ. — Значит… у вас тоже есть свои… тайги и свои… «Внешние Миры»? — осторожно спросил он. Ханзо, до сих пор наблюдавший, тихо произнёс: — У каждого своя тайга, детёныш леопарда. И свои демоны, которых приходится оттуда выкуривать. Просто масштабы… разные. Эта мысль, высказанная тем, кто знал о демонах не понаслышке, стала последней каплей. Лео понял. Они были не просто гостями из странного места. Они были такими же, как он и его друзья — существами, вынужденными бороться за свой дом, свой мир и своих близких в среде, полной опасностей. Разница была лишь в размерах когтей и в названиях чудовищ. А в остальном… они были очень даже «адекватными» союзниками. Как бы странно это ни звучало из уст Джонни Кейджа. Слова Джонни вырвались в мирную вечернюю тишину, как неудачная шутка в оперном театре. — …А вот, к примеру, моя дражайшая жена Соня Блейд, — начал он с театральным жестом в её сторону, подмигивая зверям, — по моей личной классификации, относится к животному виду… хм… дайте подумать… либо свинья (упрямая, вечно рычит), либо обезьяна (командирская, лезет на верхушку и всех строит)! Что скажете, публика? Точное попадание? Он ожидал смешка. Хоть какого-то. От зверей, от дочери, от кого угодно. Но получил молчание. Леденящее, тяжёлое молчание. Даже Мапа Пандига перестал вылизывать лапу и уставился на Джонни с немым укором, словно понимая, что тот только что наступил на запретную тропу. Соня Блейд не двинулась с места. Она даже не подняла головы. Она просто посмотрела на него. Этот взгляд не был взрывом ярости. Это было медленное, неотвратимое закипание тысячеградусной стали. В её глазах не было ни обиды, ни даже злости в привычном смысле. Было чистейшее, концентрированное намерение причинить физическую боль. — Кейдж… — прошипела она, и это было даже не слово, а звук рвущегося титана. Джонни, наконец, почувствовал ледяную волну, идущую от неё. Его ухмылка сползла. — Эй, солнышко, я же пошутил! Ты же знаешь, я… Он не успел договорить. Соня сорвалась с места. Не с криком. Беззвучно. Её движение было сокрушительно быстрым и смертосно точным. Это не был приём рукопашного боя. Это было нападение хищника. Она не побежала. Она взорвалась в его направлении. Первый удар — короткий, хлёсткий удар ребром ладони — пришёлся ему в солнечное сплетение, выбив из него весь воздух со звуком «УФ!». Прежде чем он успел согнуться, её нога, как плеть, обвилась вокруг его ноги и рванула на себя. Джонни пошатнулся, и в этот момент её локоть со всей силы врезался ему в плечо, заставляя его руку с бутылкой онеметь. Бутылка полетела прочь, к счастью, попав в мягкую траву. — О-о-о-ой! Соня, дорогая, это же… АЙ! Её колено встретилось с его бедром в болезненной, но не калечащей точке. Она не хотела его убивать. Она хотела его наказать. Глубже, сильнее и ощутимее, чем любыми словами. Джонни, профессионал, попытался парировать, схватить её за руку, но она была как ртуть — выскальзывала, отвечая градом коротких, болезненных ударов по рёбрам, по рукам, по ногам. Это была не драка. Это была порка. Демонстрация того, кто в этой «стае» на самом деле альфа, и каково будет тому, кто посмеет публично оскорбить альфу, сравнив её со свиньёй. — Я… сдаюсь! Белый флаг! Капитуляция! — выкрикивал Джонни, пытаясь укрыться за ближайшим пнём, но Соня вытащила его оттуда одним рывком за воротник куртки. — Свинья, говоришь? — её голос наконец прорвался, низкий и опасный. — Обезьяна? Я покажу тебе, как свинья делает из хряка отбивные! Последний удар — открытой ладонью по груди — отшвырнул Джонни на спину в куст папоротника. Он лежал там, кряхтя и хватая ртом воздух, его одежда была в пыли и листьях. Соня, тяжело дыша, выпрямилась. Она поправила свою майку, смахнула со лба выбившуюся прядь волос и обвела взглядом остальных. На её лице не было и тени смущения. Только холодное удовлетворение и непоколебимая уверенность. — Извинения принимаются, — произнесла она, глядя на копошащегося в кустах Джонни. — В письменной форме. На трёх листах. И с уборкой всей поляны завтра на рассвете. Всем понятно? Мапа Пандига одобрительно хрюкнул. Звери смотрели на Сонию с новым, глубоким уважением, смешанным с лёгким страхом. Ханзо едва заметно кивнул, в его глазах мелькнуло понимание — он знал цену слов и цену ответа за них. Джонни, постанывая, выполз из кустов. — Понял… принял… — простонал он. — Никаких больше сравнений с животным миром… кроме леопардов, тигров и медведей. Они адекватные… Соня лишь фыркнула и вернулась на своё место, ясно давая понять, что инцидент исчерпан. Её методы воспитания были грубыми, но эффективными. И все присутствующие ещё раз получили наглядный урок: некоторые границы с генералом Соней Блейд переходить не стоит. Даже если ты её муж и звезда голливудского экрана. В ледяной тишине, наступившей после «воспитательного момента», Соня Блейд стояла, глядя на откашливающегося в кустах Джонни. Её дыхание выровнялось, но в глазах продолжал бушевать не огонь ярости, а холодная, безжалостная усталость. Усталость не от боя, а от двадцати лет этого. От его шуток в самый неподходящий момент, от его неспособности понять, где проходит грань, от вечного чувства, что она замужем не за соратником, а за ходячей катастрофой с хорошими (иногда) рефлексами. Она не кричала. Её голос, когда она заговорила, был ровным, низким и невероятно, убийственно спокойным. Каждое слово падало, как камень в бездонный колодец, и отдавалось эхом полного, окончательного разочарования. — Ты… — начала она, и Джонни замер, почувствовав, что сейчас будет хуже, чем любой физический удар. — Ты не муж. Ты не партнёр. Ты даже не надоедливый клоун, Джонни. Клоуны хотя бы знают, когда шоу заканчивается. Она сделала крошечную паузу, чтобы убедиться, что каждое слово вбивается ему в сознание. — Ты — тупоголовый, необучаемый, эгоцентричный ребёнок в теле взрослого мужчины. Ты способен в разгар войны с богами носить в кармане бутылку вина. Ты способен сравнить генерала спецназа, который только что помог спасти несколько миров, со свиньёй перед лицом тех, кого мы защищали. Ты живешь в своём голливудском фильме, где всё — шутка, где всегда есть счастливый конец, и где ты — нерушимый герой. Она медленно покачала головой. — Мне надоело быть твоим сценаристом, постановщиком трюков и… единственным взрослым в комнате. Мне надоело просыпаться и гадать, каким идиотским поступком ты отметишься сегодня. Мне надоело извиняться за тебя. Мне надоело тебя. Последние слова прозвучали не как обвинение, а как констатация. Горькая, окончательная правда. — Завтра утром, — продолжила она всё тем же ледяным тоном, — как только мы вернёмся на базу, мои юристы подготовят документы. Я подам на развод. Чисто. Без делёжки твоего немыслимого гардероба или гонораров за твои провальные ситкомы. Я просто хочу, чтобы в моих документах в графе «супруг» стоял прочерк. И чтобы ты исчез из моей жизни так же эффективно, как исчезают титры в конце твоих фильмов. Она повернулась, чтобы уйти, но на секунду остановилась, бросив на него последний взгляд. В нём не было ненависти. Была лишь пустота. Пустота, страшнее любой злобы. — Продолжай шутить, Джонни. Только делай это где-нибудь подальше от меня. И от моей дочери. И она ушла. Не хлопнув дверью, потому что двери не было. Она просто растворилась в вечерних сумерках, оставив за собой гробовую тишину и Джонни Кейджа, который впервые за всю свою жизнь не нашёл ни единой шутки, ни одной ухмылки, ни капли бравады в ответ. Он просто сидел в пыли, смотря вслед женщине, которую только что окончательно и бесповоротно потерял не из-за злодея или апокалипсиса, а из-за самого себя. И от этого осознания ему стало холоднее, чем от любого льда Саб-Зиро. Слова Сони повисли в воздухе не как угроза, а как приговор, холодный и необратимый. Тишина, воцарившаяся после, была оглушительной. Мапа Пандига перестал жевать и уставился на людей с немым, медвежьим недоумением. Семейные разборки «двуногих» были для него дикой, непонятной драмой. Звери замерли. Лео и Леонелла переглянулись, в их глазах читался шок — они только что видели, как рушится что-то фундаментальное, казавшееся незыблемым даже среди всего этого хаоса. Тиг прижался к Лео, почуяв напряжение. Ханзо отвернулся, его лицо оставалось непроницаемым, но в уголке его глаза мелькнуло что-то вроде… понимания. Он знал цену разрывам, оплаченным годами боли. Кунг Джин и Такеда смотрели в землю, явно чувствуя себя неловко от того, что стали свидетелями такого личного краха. А Джонни… Джонни просто сидел в кустах. Вся его бравада, весь пафос, весь щит из сарказма — рассыпались в прах. Он выглядел не просто побеждённым. Он выглядел опустошённым. Его глаза, обычно такие яркие и насмешливые, были пустыми и потерянными, уставленными в то место, где только что стояла Соня. Именно в этот момент Кэсси встала. Её лицо было бледным, на нём читалась буря эмоций — боль за обоих родителей, страх, разочарование, и всёпоглощающее желание остановить это. — Стойте! — её голос прозвучал громко и чётко, нарушая ледяное молчание. Она посмотрела на отца, сидящего в пыли, затем в сторону, куда ушла мать. — Просто… стойте. Остановитесь. Оба. Она подошла к отцу, но не чтобы помочь ему подняться. Она встала между ним и направлением ухода матери, как живой барьер. — Пап… — её голос дрогнул. — Ты… ты перешёл все границы. Ты всегда их переходишь. Но… — она обернулась, обращаясь уже к невидимой в темноте Соне, повышая голос, чтобы та услышала. — И ты, мама! Ты действительно хочешь вот так? Здесь? После всего? Из-за его… его абсолютно идиотской, кретинской, непростительной, типично джонни-кейджевской шутки?! Она говорила быстро, отчаянно, пытаясь заткнуть плотиной слов ту пропасть, что только что разверзлась между её родителями. — Вы двадцать лет прошли через ад! Через Шао Кана, через Шиннока, через воскрешения и измены! Вы стояли спиной к спине, когда весь мир рушился! И вы хотите разойтись из-за… из-за сравнения со свиньёй?! Это же смешно! Это трагично и смешно одновременно! Она выдохнула, её глаза блестели. — Он — клоун. Он — тупоголовый. Он всё портит. Я знаю! Я живу с этим всю жизнь! — крикнула она. — Но он также тот, кто всегда, всегда приходил на помощь. Кто спасал тебя, мама, даже когда это выглядело глупо. Кто учил меня не бояться и верить, что можно выйти сухим из любой, самой идиотской переделки. Он — часть этого… этого безумного уравнения, которое называется «наша семья»! Без его безумия… что мы? Просто ещё один унылый, эффективный, несчастный спецназовский отряд? Она посмотрела на отца, и в её взгляде была не только дочерняя любовь, но и суровая правда. — И ты, папа. Ты должен перестать. Прямо сейчас. Не завтра. Не когда-нибудь. Сейчас. Искать не шутку, а нужные слова. Хотя бы раз в жизни. Затем она снова обернулась к темноте. — А ты, мама… ты имеешь полное право на ярость. Но подумай. Подумай о двадцати годах. Не об одном вечере. Пожалуйста. Кэсси стояла там, дрожа, её слова повисли в напряжённом воздухе. Она не просила их помириться прямо сейчас. Она просила их не рубить с плеча. Просила дать шанс — не друг другу, может быть, но ей. Шанс не терять семью, и без того потрёпанную войной, в ещё одной, на этот раз совершенно ненужной битве. Её речь не была пафосной. Она была искренней, сырой и полной той самой боли, которую дети несут, когда их родители забывают, что они — не просто два солдата или два актёра в своих ролях, а мать и отец. И от её слов даже суровые воины и звери почувствовали холодок стыда и сочувствия. Она бросила вызов не просто ссоре. Она бросила вызов самому духу бесконечной войны, который грозился поглотить и их последний островок чего-то, что могло бы быть названо домом. Напряжение после слов Кэсси висело в воздухе густым, тяжёлым туманом. Казалось, ещё секунда — и всё рассыплется окончательно. Но затем, из вечерних сумерек, на край поляны, под сенью древнего дуба, вышла Соня. Её лицо было скрыто тенью, но в осанке читалась не прежняя стальная непреклонность, а глубокая, вымотанная усталость. Она не смотрела на Джонни. Она смотрела на Кэсси. На свою дочь, которая стояла между ними, готовая стать живым щитом против их собственной глупости. И в глазах Сони что-то дрогнуло. Не ярость. Не обида. Тот самый лед, что сковал её сердце, дал трещину. Джонни, всё ещё сидя в пыли, поднял голову. Не для шутки. Он смотрел на спину дочери, на её сжатые в кулаки руки. И в его опустошённых глазах медленно вспыхнула искра не бравады, а чего-то похожего на стыд и осознание. Он медленно, с трудом поднялся, отряхиваясь. Не с привычным щегольством, а как очень уставший, побитый человек. — Кэсс… — его голос был хриплым, чужим. — Ты… ты права. На все сто. — Он повернулся к тени, где стояла Соня. — Соня. Я… прости. Не за шутку. За всё. За двадцать лет того, что я не видел, как это… ранит. Я клоун. И я, кажется, забыл, что даже клоунам иногда нужно снимать грим. Соня не ответила. Она просто стояла. Но её молчание уже не было ледяной стеной. — Обещаю, — продолжил Джонни, и в его голосе, к удивлению всех, не было ни капли пафоса. Была лишь голая, неприкрытая искренность. — Обещаю пытаться… быть лучше. Не сравнивать тебя ни с чем, кроме самого смертоносного и прекрасного явления во всех реальностях. Которое, кстати, до сих пор соглашается быть со мной. Хотя… черт возьми, не знаю почему. Из тени раздался тихий, едва слышный вздох. Потом Соня медленно шагнула в круг света от костра. — Ты никогда не изменишься до конца, Кейдж, — сказала она, но её голос уже не резал. Он был усталым, почти… смиренным. — Но… я тоже обещаю. Не рубить с плеча. Давать… второй шанс. И третий. И двадцатый. Потому что… — она на секунду замолчала, глядя на Кэсси, — …потому что некоторые вещи… дороже принципов и даже здравого смысла. Это не было примирением в классическом смысле. Не было объятий или слёз. Это было перемирие. Хрупкое, натянутое, но настоящее. Признание того, что их связь, какая бы дурацкая и сложная она ни была, пережила слишком многое, чтобы быть разорванной из-за одной (пусть и чудовищно идиотской) шутки. Облегчённый выдох пронёсся по поляне. Кэсси закрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза. Звери переглянулись, чувствуя, как тяжесть рассеивается. И именно в эту хрупкую минуту покоя, пока взрослые люди разбирались в своих немыслимых отношениях, раздался другой, тихий голос. Это была мама Мартика — изящная, пушистая кошка, один из родителей из Котоградка. Она подошла ближе, её большие глаза были полны не страха, а смущённого, наивного любопытства. Она смотрела на людей, на их серьёзные лица, на шрамы на своих детях. — Простите, что перебиваю… — начала она робко. — Мы слышали, как вы говорите эти… имена. Шиннок. Шао Кан. — Она произнесла их с трудом, как что-то чужеродное и тяжёлое. — Кто… кто это такие? Это… те самые «плохие парни», из-за которых всё это было? Из-за которых наши дети… — её голос дрогнула, и она не договорила, но все поняли: «из-за которых наши дети умерли и вернулись такими». Вопрос, заданный таким простым, материнским голосом, прозвучал как удар колокола. После всех битв, интриг и космических угроз, самый главный вопрос задавала та, чей мир ограничивался уютными домами и заботами о котятах. Она хотела понять врага. Чтобы дать имя тому ужасу, что пришёл в её жизнь. Вопрос мамы Мартика, такой простой и такой страшный, повис в воздухе. Другие родители, медведи, лисы, кабаны, кошки и собаки, притихли, их взгляды были полны того же немого вопроса. Они видели шрамы на своих детях. Они слышали отзвуки ужаса. Теперь они хотели имя и суть того кошмара. Тишину нарушил не человек, а Лео. Он встал, его движения были осторожными из-за свежего шва на животе, но голос был твёрдым. — Они не «хорошие», мама Мартика. — Он посмотрел на своих родителей, на родителей друзей. — Они… зло. Настоящее. Не как в сказках про злого волка. Хуже. Ния поддержала его, её аналитический ум искал самые простые слова. — Шао Кан был императором. Он правил миром, где царили только сила, боль и страх. Он завоевывал другие миры, чтобы сделать их частью своей империи. Людей… и других существ… там убивали для забавы, превращали в рабов, или… пожирали. Его армия пришла и к нам. — Она кивнула на окровавленное место на поляне, где погиб отец Лео. Родители ахнули, сжимая своих детей крепче. — А… Шиннок? — спросил отец Кубы, его низкий голос дрожал. — Он был… богом, — сказал Кунг Джин, его лицо было серьёзным. — Старшим Богом. Но он хотел не защищать, а владеть всем сущим. Он считал, что всё живое — это ошибка, хаос, который нужно стереть и заменить своим идеальным, мёртвым порядком. Он хотел… переписать саму реальность. Стереть наши миры, ваши миры… всё. Объяснения, простые и страшные, медленно доходили до сознания родителей. Это были не просто «плохие парни». Это были силы, масштаб зла которых был непостижим для их мирного существования. — А… а что они в своём мире делают? — спросила мама Буси, её голос был шёпотом. — То есть… кроме как нападать на других? Джонни Кейдж, всё ещё бледный и притихший после разборок с Соней, на этот раз ответил без тени шутки. Его голос был усталым и горьким. — Что делают? В их мире, малышка… это и есть их мир. — Он обвёл рукой горизонт, как бы показывая не поляну, а всю вселенную Mortal Kombat. — Там не «делают» что-то ещё. Вся жизнь — это бесконечная война. Турнир за выживание, где проигравший теряет не просто бой, а свою душу, свою землю, всё. Они строят не дома, а арены. Воспитывают не детей, а солдат. Искусство? Это искусство убивать. Наука? Это наука создавать большее оружие или более изощрённые пытки. Там нет пикников на поляне. Там есть пир после победы, где едят поверженных врагов. Его слова, мрачные и откровенные, заставили зверей содрогнуться. Родители смотрели на него с ужасом, пытаясь представить такое существование. Соня, стоявшая чуть поодаль, добавила ровным, безжалостным тоном: — Они правы. Их мир построен на иерархии силы, предательстве и завоевании. Доброта там — слабость. Сострадание — смертный приговор. Они не «приходят» оттуда, чтобы сделать что-то ужасное. Они являются этим ужасом. Это их естественное состояние. Ханзо тихо произнёс, глядя на пламя: — И они верят, что это единственно правильный путь. Что все остальные — слабаки, недостойные существования. Они не монстры из тёмного леса, которых можно задобрить или избежать. Они — буря, которая сметает всё на своём пути, просто потому что может. И потому что считает это своим правом. Наступила долгая, тяжёлая пауза. Родители смотрели на своих детей, на их шрамы, на пустые, повзрослевшие глаза. И наконец, они поняли. Поняли не детали, а масштаб. Поняли, что их дети столкнулись не с лесным пожаром или наводнением, а с самой концепцией абсолютного, беспричинного зла, воплощённой в разумных, могущественных существах. Мама Мартика медленно кивнула, и в её глазах стояли слёзы, но уже не только от страха. От осознания. — Значит… вы сражались… не просто с врагами. Вы сражались с самой… тьмой? Лео встретился с её взглядом и тоже кивнул. — Да. И мы победили. Ценой… большой. Но мы победили. И мы будем охранять наши миры, чтобы эта тьма больше никогда сюда не пришла. Это была не хвастовство. Это было обещание. И родители, слушая его, впервые по-настоящему осознали, во что превратились их дети. Они больше не были просто детёнышами. Они были воинами, хранителями порога между светом их миров и всепоглощающей тьмой другого измерения. И от этого осознания им стало и горько, и бесконечно гордо. Вечер тянулся, наполненный тихими разговорами, шепотом воспоминаний и медленным угасанием костра. Даже странное, горькое вино Джонни, разлитое по крошечным чашечкам из бересты (под бдительным взглядом Сони, которая следила, чтобы ни одна капля не досталась детям), казалось, помогло растопить лёд. Оно было крепким, терпким и оставляло послевкусие далёких, чужих земель, но в этой компании оно стало символом выживания — странным, но своим. Еда, принесённая из домов зверей — печёные коренья, лесные ягоды, копчёная рыба и нежное мясо, приготовленное по таёжным рецептам — казалась невероятно вкусной после пайков и стресса базы. Для людей это был глоток другой, чистой жизни. Для зверей — вкус дома, который они боялись больше не почувствовать. Когда последние крошки были съедены, а пламя костра превратилось в тлеющие угли, наступила естественная, тяжёлая пауза. Все понимали, что пора. Первым поднялся Ханзо. Его движение было бесшумным, но все обратили на него внимание. — Мне пора, — сказал он просто. — У меня есть… долг. И путь. — Он поклонился зверям и их родителям — коротко, уважительно. — Спасибо за гостеприимство. И за напоминание о том, за что стоит сражаться. Он посмотрел на Лео, на его шрам. — Береги свой лес, детёныш леопарда. И своих. И, не дожидаясь ответа, он растворился в ночной тени тайги так же тихо, как и появился. За ним поднялись Кунг Джин и Такеда. Монах поклонился. — Нам тоже следует вернуться. Нужно доложить о… произошедшем. И подготовиться к тому, что может последовать. — Он имел в виду Рейдена. Все это понимали. Такеда кивнул зверям, его взгляд на секунду задержался на отце, Кенши, который оставался сидеть неподалёку, всё так же безмолвный и наблюдательный. — Если что… вы знаете, как найти нас. Кэсси и Джекки встали рядом с Соней. Соня смотрела на поляну, на зверей, на Джонни, который тихо сидел, глядя в угли. — Операция завершена, — произнесла она своим командирским тоном, но в нём не было привычной резкости. Была констатация. — Мы возвращаемся на базу. Канал связи остаётся открытым. Ния, ты остаёшься на связи. Джонни медленно поднялся. Он не шутил. Он просто подошёл к Лео и протянул ему руку — не для рукопожатия, а так, ладонью вверх. — Береги себя, малыш. И свою стаю. Если эта… тьма снова постучится… ты знаешь, к кому звонить. Даже если этот кто-то — старый, тупоголовый клоун. Лео посмотрел на его руку, затем положил свою лапу сверху. Не пожав, а просто прикоснувшись. — Спасибо. За всё. Один за другим они стали прощаться. Объятия, кивки, обещания. Родители зверей низко кланялись, благодарили на своём языке. И вот, когда последние тени людей растворились в направлении портала, на поляне остались только они. Звери. Их родители. И тишина, теперь уже не тревожная, а мирная, нарушаемая лишь шелестом листьев и сверчками. Они смотрели на тлеющие угли, на звёзды, встающие над тайгой. Война с богами и некромантами была позади. Но они знали — она оставила шрамы не только на телах. Она изменила их навсегда. Они были дома. Но этот дом уже никогда не будет прежним. Зато он был их. И они были готовы его защищать. Вместе. Воздух на краю поляны, где ещё недавно горел прощальный костёр, снова задрожал. Но это была не стабильная вибрация знакомого портала Земного Царства. Это было искажение, вспышка золотистого света, смешанного с бирюзовой дымкой — энергетическая сигнатура, отдалённо напоминающая магию Эдении, но более чистая, незамутнённая тенью некромантии. Из этого разрыва в реальности вышли фигуры. И у всех, кто ещё оставался на поляне — у зверей, у Нии, даже у затаившегося в тени Кенши — дыхание перехватило. Это были они. Но не те. Лю Кан шёл первым. Его лицо было сосредоточенным, но на нём не было и тени той ледяной, вечной ярости. Его глаза были тёплыми, карими, полными знакомой доброты и решимости. Одежды монаха были целыми, не опалёнными. Рядом с ним — Соня Блейд в своей старой, синей форме спецназа, с короткой стрижкой, её взгляд был острым, профессиональным, но не выжженным двадцатью годами безнадёжной войны. Джонни Кейдж — в своей культовой красной куртке, с беззаботной, ещё не уставшей ухмылкой на лице. Китана в своих голубых боевых одеяниях, с достоинством принцессы, а не с холодным презрением реванента. Кунг Лао с игривым блеском в глазах, вертящий свою шляпу. И даже Джакс с его массивными металлическими руками и Джейд с посохом — все они выглядели… моложе. Целыми. Настоящими. Они остановились, оглядывая поляну с лёгким недоумением, как путешественники, попавшие не туда. Лео, ещё не отошедший от прощания, замер как вкопанный. Его разум отказался понимать. Он только что видел их — вернее, их искажённые, синеватые тени, ломавшие двери на базе. Он слышал, как Соня и Джонни говорили об их гибели и воскрешении в виде реванентов. А теперь они стоят здесь, живые, здоровые… и выглядят так, будто сошли с той самой поляны двадцать лет назад, в день первой битвы с Шао Каном. — Вы… — хрипло начал Лео, его голос сорвался. — Вы же… ревенантами стали. Вас же… Куан Чи… Слова застряли у него в горле. Он не мог закончить. Китана, её взгляд упал на Лео, на его свежий шрам, на его взрослое, искажённое болью лицо. Её собственное лицо отразило чистейшее, неподдельное недоумение и тревогу. — О чём ты говоришь, детёныш? — спросила она, её голос был твёрдым, но лишённым той ледяной остранённости. — Какие реваненты? Куан Чи? Мы только что… — она обменялась взглядами с Лю Каном, — …отразили атаку сил Шао Кана на периметр Земного Царства. Портал сработал странно, он привёл нас сюда. Где это «здесь»? И кто вы? Её вопросы, заданные с полной искренностью, были подобны удару молота по стеклу. Все кусочки реальности, которые звери и люди из будущего с таким трудом собрали, снова разлетелись. Эти люди… они не знали. Они не знали о двадцати годах войны. Они не знали о своей гибели. Они не знали о Шинноке, о воскрешении, о реванентах. Они были вырваны из своего времени и брошены сюда, в будущее, где их собственные тени были врагами, а их будущие «я» — уставшими, израненными ветеранами, только что ушедшими с этой самой поляны. На поляне воцарилась оглушительная, сюрреалистичная тишина. Прошлое и будущее стояли лицом к лицу, разделённые пропастью не прожитого времени и непрожитых ужасов. И в центре этого стоял Лео, который должен был объяснить принцессе Эдении, что она и её друзья уже давно мертвы, а потом воскрешены как проклятые слуги тьмы. И что их «будущие я» только что ушли, едва помирившись после ссоры из-за идиотской шутки.