Глава 18: Возвращаение Шао Кана и появление кроники

Тишину вечера на поляне разорвал не просто звук. Её распорола оглушительная симфония ломающихся законов времени — гул неизвестной энергии, скрежет камня о камень из несуществующих измерений и леденящий душу рёв, знакомый до боли. Воздух заколебался, как перед ударом молнии, и разорвался шрамом ослепительно-багрового света. И из этого шрама в самой ткани бытия выступила фигура. Шао Кан. Не тень, не воспоминание, не измождённый воскрешённый призрак. Он был плотью и кровью, воплощением тирании в её самом расцвете. Его титаническая броня, казалось, впитала в себя свет костра и погасила его, отливая лишь тусклым зловещим багрянцем. Каждая стальная пластина, каждый шип на его наплечниках и шлеме дышали угрозой. Молот «Убедитель», лежащий на его могучей, как ствол дерева, ключице, был не просто оружием — это был аргумент, выкованный в кузницах Преисподней для переубеждения целых миров. Его осанка была осанкой хищника, который уже видит дрожащую добычу и лишь выбирает, с какого куска начать. Он медленно, с невозмутимой, ледяной театральностью повернул свою голову, покрытую шлемом с костяными выступами. Его глаза, два уголька адского пламени в глубоких глазницах, скользнули по поляне. Они прошлись по перепуганным, застывшим зверям, по их родителям, по Нии, по бесстрастному Кенши, и на миг задержались на молодых, ещё не познавших всей грядущей боли лицах Лю Кана, Сони, Джонни, Китаны и других. И на его губах, скрытых под маской, появилось нечто ужаснее злой ухмылки. Узнавание, смешанное с абсолютным, непоколебимым презрением. — Так-так… — его голос грохнул, как оползень, низкий, тяжёлый, наполняющий собой всё пространство. В нём не было вопроса. Была констатация. — Маленькие защитники Земного Царства. Уже собрались. Как стайка испуганных птенцов перед бурей. Он сделал шаг вперёд. Земля под его ногой мягко осела с глухим стоном. — Я видел ваш жалкий мирок. Хрупкий. Наивный. Готовый сломаться от первого серьёзного удара. — Его взгляд упал на Лю Кана, и в нём вспыхнул холодный, интеллектуальный интерес палача к особенно упрямой жертве. — Ты… ты будешь первым, монах. Твоя смерть станет декларацией. Началом новой эры. Эры… моей империи. Он говорил не как враг, застигнутый врасплох в чужом времени. Он говорил как победитель, который только что вышел на арену и вот-вот даст сигнал к началу давно запланированного истребления. Это был Шао Кан с пика своей мощи и уверенности, тот самый, что стоял на пороге вторжения в Земное Царство, уже считая его своей собственностью. И теперь, по воле искорёженного времени, он явился сюда — не в прошлое и не в будущее, а в точку схождения, где столкнулись все линии его возможных побед и поражений. И в его взгляде читалась непоколебимая вера в то, что победа — всё равно будет его. Просто жертв стало больше. Голос Шао Кана, его титаническая, зловещая фигура и аура абсолютной, леденящей угрозы на секунду парализовали всех. Но первыми опомнились не воины. Опомнились родители. Мать Лео, Майя, инстинктивно заслонила своим телом Лео и Леонеллу, хотя её лапы дрожали. Отец Кубы, массивный кабан, издал низкое, предупреждающее ворчание и выставил вперёд клыки, вставая между Шао Каном и своим сыном. Другие взрослые звери — медведи, лисы, кошки и собаки — сгрудились вокруг своих детей, их страх постепенно вытеснялся животным, родительским инстинктом защиты. Именно тогда отец одного из котят из Котоградка, пушистый рыжий кот по имени Томми, выступил вперёд на шаг. Его голос дрожал, но звучал громко и чётко, нарушая гнетущее молчание: — Кто ты такой? — спросил он, прямо глядя на исполинскую фигуру в доспехах. — Что ты делаешь здесь? Это наша земля! Уходи! Вопрос, такой простой, прямой и лишённый какого-либо понимания масштаба происходящего, прозвучал как щелчок по лбу. Для Томми и других родителей Шао Кан был не Императором Внешнего Мира, не космической угрозой. Он был просто огромным, страшным незнакомцем, который ворвался в их дом и угрожает их детям. Шао Кан медленно, словно с трудом осознавая, что к нему обратилось существо столь низкого порядка, повернул к Томми свою голову. Его багровые глаза сузились. — Я? — его голос прозвучал тише, но от этого стал только опаснее. В нём слышалось ледяное изумление, что его вообще осмелились о чём-то спросить. — Я — ваша судьба. Я — тот, кто устанавливает порядок. Я — Шао Кан. Владыка Внешнего Мира. Будущий правитель всего, что есть. А вы… — он презрительно окинул взглядом всех зверей, — …вы — пыль под моими сапогами. Пища для моих воинов. Новая клетка в моём зверинце для развлечений. Он сделал шаг вперёд, и земля снова дрогнула. — Ваш вопрос неуместен, жалкий зверёк. Вам надлежит не спрашивать. Вам надлежит склонить головы. Или быть раздавленными. Его слова, произнесённые с холодной, безэмоциональной жестокостью, наконец-то донесли до родителей весь ужас. Это был не просто бука. Это было олицетворение зла, пришедшее забрать их детей. И в глазах родителей, рядом со страхом, вспыхнуло нечто новое — ярость. Та самая, первобытная ярость загнанного в угол зверя, защищающего своё потомство. Мама Мартика зашипела, выгнув спину. Мапа Пандига поднялся на задние лапы, его рёв, полный вызова, прокатился по тайге. Они не знали, как сражаться с таким врагом. Но они знали, что отступать некуда. А Лео, глядя на родителей, на их готовность броситься на верную смерть ради него, почувствовал, как внутри него что-то окончательно затвердевает. Его собственная боль, его месть, его взросление — всё это отступило на второй план перед простым, ясным долгом: не дать этому монстру коснуться его семьи. Даже если эта семья теперь включала в себя и этих безумных, чужих, но ставших своими людей из другого времени. Все взгляды метнулись к маленькой, хрупкой фигурке, что выступила вперёд из-за спины взрослых. Это была Соня — крошечный котёнок, вернувшийся с бледной, почти прозрачной шёрсткой и сеточкой синих венок под тонкой кожей. Та самая, которую Нитара выпила досуха. В её детских глазах не было ни следа прежнего страха. Только ледяная, не по годам взрослая решимость. Она встала между Шао Каном и группой самых маленьких зверят, её лапки дрожали, но она не отступала. — Не… не трогай их, — пропищал её тоненький, но удивительно чёткий голосок. — Уходи. Шао Кан, уже начавший поднимать молот для демонстративного удара, на котором он собирался раздавить пару пней (а заодно и пару родителей, если те не успеют отскочить), замер. Его багровый взгляд опустился вниз, на эту крошечную, бледную точку, смеющуюся бросить вызов ему. На его лице под маской промелькнуло нечто большее, чем презрение. Промелькнуло мимолётное, смутное узнавание, просеянное сквозь гордыню и жажду разрушения. — Ты… — его голос прозвучал ниже, с лёгким оттенком заинтересованного удивления, как у человека, заметившего знакомое насекомое под ногой. — Тебя же убили. На моих глазах. Та… вампирша. Высосала досуха. Я помню. — Он сделал паузу, его массивная голова склонилась набок. — Твоя смерть была… неэффективной. Пустой тратой биомассы. Но забавной. А теперь ты здесь. Целая. Или не совсем. Его аналитический, бесчувственный тон при описании её смерти был ужаснее любого рыка. Он говорил о ней, как о сломанной и починенной игрушке, которая внезапно снова оказалась на пути. Соня-котёнок даже не дрогнула. Она лишь прижала уши и прищурилась, её бледная шёрстка стала ещё белее. — Меня вернули, — сказала она просто. — И я не дам тебе сделать с другими то, что сделали с нами. Шао Кан издал короткий, сухой звук, похожий на лопнувший сустав. Смех. — Вернули? Какой сентиментальный… и глупый жест. — Он снова поднял молот, теперь уже явно целясь в её сторону, но не с яростью, а с холодным, экспериментальным любопытством, будто собираясь раздавить странный гриб. — Посмотрим, насколько прочно это «возвращение». Может, на этот раз получится… эффективнее. Его движение было неторопливым, почти ленивым. Он даже не смотрел на неё, его взгляд был уже прикован к Лю Кану, как к главной цели. Молот начал своё пугающе медленное падение. Но для маленькой Сони это была падающая гора. И в этот миг всё завертелось. Кенши, до этого не двигавшийся с места, исчез и появился рядом с котёнком, его рука уже лежала на рукояти катаны. Лео с рыком бросился вперёд, не думая о боли. Прошлая Соня Блейд и Джонни Кейдж рванулись с мест одновременно, забыв на секунду о собственном временном парадоксе. Но первым среагировал не воин. Первым среагировал отец Сони — обычный, не воинственный домашний кот из Котоградка. С тихим, отчаянным мяуканьем он прыгнул прямо под опускающийся молот, чтобы оттолкнуть свою дочь. Шао Кан даже не заметил его. Молот продолжал свой путь. Падение молота Шао Кана замерло в дюйме от отчаянно мяукающего отца Сони. Не потому, что его остановили. Просто всё остановилось. Звук исчез. Движение прекратилось. Даже пыль в воздухе застыла, как в янтаре. Цвета потускнели, будто мир стал старой фотографией. Лео замер в полупрыжке. Кенши — с наполовину вытащенной катаной. Слеза на щеке Кэсси повисла в воздухе идеальной сферой. Рёв Мапы Пандиги превратился в немую, застывшую гримасу. Единственная, кто могла двигаться, была Соня, котёнок. Она стояла, сжимая в дрожащих лапках странный, блестящий предмет — часы на цепочке, которые она инстинктивно схватила с земли в момент хаоса. На их циферблате горел призрачный синий свет. Она нажала на единственную кнопку… и остановила мир. Она тяжело дышала, её огромные глаза с ужасом обводили застывшую картину. И тогда она увидела Её. На фоне серого, неподвижного мира выделялась единственная фигура в безупречно белом, струящемся платье, которое, казалось, было соткано из самого времени — то ли шёлк, то ли туман. У неё не было ни волос, ни бровей, ни ресниц. Её голова была абсолютно лысой, идеальной сферой, и на её макушке сиял сложный, геометрический голубой круг — не татуировка, а словно встроенный в саму кожу светящийся символ. Её лицо было лишено возраста и эмоций, лишь бездонные, спокойные глаза цвета омута смотрели на Соню. Она стояла в нескольких шагах, и время обтекало её, как вода вокруг скалы. Часы Сони не имели над ней власти. Соня отшатнулась, её лапки чуть не разжались, выпуская часы. — Кто… кто ты? — прошептала она. — Почему… почему ты не остановилась? Женщина в белом сделала лёгкий, бесшумный шаг вперёд. Её голос, когда она заговорила, был подобен тихому перезвону хрустальных колокольчиков, но в нём слышалась неземная, абсолютная власть. — Я — Хранительница. Кроника. Я — сама река, а не камень в её потоке. Ты остановила течение. Я — течение. Она посмотрела на часы в лапках Сони, и в её глазах мелькнуло что-то вроде… печального понимания. — Эти часы — ключ. Но не от двери. От клетки. Клетки, в которую ты только что заперла всех, кого хотела защитить. Она обвела взглядом застывшее поле битвы: яростного Шао Кана, готовых к бою воинов из прошлого, перепуганных зверей. — Ветви времени сломаны. Кто-то рвёт полотно. И обрывки падают сюда. Но это не решение — заморозить один обрывок, пока другие продолжают падать. — Она снова посмотрела на Соню. — Ты носишь смерть в своей шёрстке, маленькая. И жизнь, дарованную вопреки всему. Ты — аномалия. Живой шрам на ткани бытия. Ты притягиваешь разломы, как магнит. И часы в твоих лапах… это лишь усилитель. Кроника протянула руку. Её пальцы были длинными и изящными. — Отдай их. Пока ты не заморозила их навсегда. Пока твоё желание «остановить всё плохое» не стёрло и всё хорошее, что у тебя ещё есть. Соня смотрела то на неё, то на застывшего отца, которого она чудом спасла. Потом на Лео, на своих друзей. Мир был тих, мёртв и безопасен. И бесконечно, невыносимо одинок. В её лапках лежала сила стать богом этого застывшего кошмара. И сила эта была тяжелее любой горы. Она дрожала. Но медленно, очень медленно, разжала лапки. Часы, тихо щёлкнув, повисли на цепочке. Свет на их циферблате погас. В тот же миг мир взорвался звуком, движением и цветом. Молот Шао Кана с рёвом обрушился на землю там, где секунду назад был отец Сони, выбивая кратер. Но кот был уже в сторях, отшвырнутый невидимой силой, которая мягко отбросила его в безопасное место. Время снова текло. Но Шао Кан, воины из прошлого, родители зверей — все они исчезли. Будто их и не было. На поляне, залитой обычным вечерним светом, стояли только Соня-котёнок и невозмутимая, прекрасная и пугающая Хранительница времени. Кроника поймала падающие часы и бережно закрыла их в ладони. — Они вернулись в свои моменты. Пока что. Но разлом остаётся. И тебе, маленький шрам, предстоит решить — будешь ли ты дырой, через которую хлынет хаос… или нитью, что поможет всё сшить заново. — Она повернулась, и её белое платье заколебалось несуществующим ветром. — Мы встретимся снова. Когда стрелки сойдутся. В Земном Царстве, в настоящем времени. Командный центр на базе был погружён в привычное напряжение, но теперь оно было отягощено новым, леденящим знанием: Рейден с амулетом Шиннока стал непредсказуемой угрозой, а временные разломы множились. Отряд основных бойцов вернулся с поляны зверей в подавленном, но решительном настроении. Там их уже ждал новый приказ. — Спецзадание, уровень «Призрак», — отчеканила старшая Соня Блейд, её лицо было гранитной маской. На голографической карте светилась точка в разрушенном промышленном секторе Мегаполиса. — Данные со спутников. Аномальная активность, совпадающая с сигнатурой реванентов. Но не массовая. Точечная, словно… патруль. Или засада. Мы идём, проверим и, если возможно, захватим образец для изучения. Кэсси, Джекки, Ханзо, Такеда — со мной. Остальные на связи и готовы к экстракции. Выдвинулись молча. Тишина в бронетранспортёре была красноречивее любых слов. Каждый думал о тех, кого оставили на поляне — о зверях, о «прошлых» версиях себя, о Шао Кане и загадочной женщине во времени. Разрушенный завод оказался гробницей из ржавого металла и теней. Они вошли тихо, как призраки. И почти сразу же увидели их. В луче света, пробивавшегося через разбитую крышу, стояли трое. Лю Кан, Китана и Кунг Лао. Но не те, что были на поляне. Это были ревенанты. Их кожа отливала мертвенным синеватым оттенком, глаза пылали холодным, бездушным огнём. Они не двигались, просто стояли, будто каменные стражи в центре пустого цеха. — Контакт. Цели визуализированы, — тихо сказала в ком Соня. — Окружаем. Не открывать огонь первыми. Попытка установить… контакт. Но как только они вышли из укрытия, реваненты пришли в движение. Не с яростью, а с механической, безэмоциональной точностью. Лю Кан медленно обернулся, его искажённое лицо было обращено к Соне. — Соня… Блейд… — его голос был скрипучим эхом того, каким он был. — Ты… следующая в списке… Куан Чи. Это была ловушка. И не просто ловушка — личная. Из тьмы за колоннами вышли остальные — реваненты Джакс, Кабал и другие. Они не просто охраняли точку. Они ждали именно её. Завязался бой. Отчаянный, яростный. Но реваненты были нежитью, не чувствующей боли, и их было больше. Ханзо бился с Лю Каном, Такеда и Джекки отбивались от Кунг Лао и Джакса. Кэсси прикрывала фланг. И тогда Китана-ревенант, игнорируя всех, прошла сквозь строй, её клинки были направлены на Соню. Та, сжав зубы, приняла бой. Удар, парирование, серия выстрелов из браслета. Но Китана была быстрее, сильнее, её магия льда сковала движения Сони на долю секунды. Этого хватило. Из тени, прямо из-за спины Сони, материализовался ещё один реванент — Смоук. Его рука, обернутая ядовитым паром, пронзила её сзади насквозь, выйдя окровавленной из груди. Время для Кэсси остановилось. Она увидела, как мать ахнула, глаза её на миг встретились с дочерними — в них не было страха, только мгновенная боль и… приказ. Последний приказ генерала. «Уходи. Живи». — МАМА! — её крик разорвал воздух. Ханзо, увидев это, в бешенстве отбросил Лю Кана и рванулся на помощь, но было поздно. Реваненты, выполнив задачу, начали отступать в тени, растворяясь, как и появились. Ханзо и Такеда, не в силах преследовать, бросились к Соне. Она была ещё жива. Но её рана была смертельной. Она что-то прошептала Ханзо, кивнула на плачущую Кэсси, и её взгляд стал стеклянным. Рука, державшая оружие, обмякла. --- Возвращение на базу было кошмаром. Кэсси не помнила дороги. Она сидела в транспорте, сжимая холодную руку матери, не веря, не понимая. Потом были медики, констатация, белые простыни. Она нашла его в тире. Джонни Кейдж бесцельно палил из пистолета в немую мишень, его лицо было пустым, глаза красными. Он услышал шаги, обернулся, увидел её лицо — и всё понял без слов. Пистолет выпал из его рук с глухим стуком. — Папа… — голос Кэсси сорвался, превратившись в сдавленный стон. Она не могла выговорить это. Просто стояла, трясясь, слёзы текли по её грязному, исцарапанному лицу. Джонни медленно подошёл. Он не обнял её сразу. Он стоял перед ней, и его собственная маска окончательно рассыпалась, обнажив такую бездонную, немую агонию, что Кэсси едва выдержала этот взгляд. — Она… — начала Кэсси, захлёбываясь. — Это была засада. Ревенанты. Их было много. Лю Кан, Китана… Они… они сказали, что она «в списке». Они ждали её. Смоук… сзади… я не успела… я… Она не могла больше. Её ноги подкосились. И тогда Джонни поймал её. Не как отец, утешающий дочь. А как двое раненых зверей, нашедших друг в друге единственную точку опоры в рушащемся мире. Он держал её, и его собственное тело тряслось от беззвучных рыданий. — Она… она посмотрела на меня… — шептала Кэсси в его плечо. — И велела… уходить. Последний приказ. Джонни закрыл глаза, крепче прижал дочь к себе. Вся его бравада, весь сарказм, вся показушная неуязвимость — испарились. Остался только отец, потерявший жену, и солдат, понимавший, что значит «последний приказ». И ярость. Тихая, холодная, всесжигающая ярость, которая начинала кристаллизоваться на месте разбитого сердца. Ярость не на реванентов. На того, кто их создал. На того, кто развязал эту войну. На Куан Чи. И, возможно, на того, кто допустил, чтобы всё это стало возможным. На нового, беспощадного Рейдена. В тире, пахнущем порохом и горем, родилась новая, страшная решимость. Война только что стала для них предельно личной. И счёт был открыт.