Глава 8

Глава 8. Медлительность как форма протеста Если бы существовало соревнование по самому медленному передвижению в пространстве, мы с Браном и Халлом уже давно были бы коронованы как императоры черепах. Королевский поезд, со всей его громоздкой роскошью, золотыми колесами и капризными фрейлинами, остался где-то позади, окутанный облаком собственного пафоса и дорожной пыли. Мы обошли их на второй день пути, просто потому что мой мерин, в отличие от королевы Серсеи, не требовал остановки каждые полмили, чтобы поправить прическу или изящно упасть в обморок от вида немытого крестьянина. — Видишь их, Бран? — я указал плетью назад на едва заметную золотистую точку на горизонте. — Это величие. Оно движется со скоростью раненой улитки, потому что несет на себе груз собственной значимости. Мы же движемся медленно, потому что я так хочу. В этом принципиальная разница. Бран, сидевший на своем пони по имени Плясун, посмотрел на меня с недоумением. Его меховая шапка сползла на один глаз, делая его похожим на маленького разбойника, который только что ограбил лавку с пирожками и теперь не знает, куда спрятать добычу. — Но сир Эймонд, папа говорил, что нам нужно добраться до Речных земель до того, как начнутся осенние дожди, — заметил он. — Твой отец — человек долга, Бран. А я — человек здравого смысла и глубокой личной неприязни к спешке. Куда нам торопиться? Мир не станет лучше от того, что мы приедем в Дарри на три дня раньше. Наоборот, мы просто дольше будем смотреть на рожу моего отца. Поверь, это сомнительное удовольствие. Халл, ехавший чуть позади и сосредоточенно пытавшийся выковырять застрявший в зубах кусок вяленого мяса, громко хмыкнул. — Парень прав, Сир Одноглазый. Ты просто ищешь повод зайти в каждый трактир на этом тракте. Я уже сбился со счета. Мы остановились в "Хромом Гусе", в "Пьяном Медведе", в "Унылой Селедке"... Боги, да мы даже остановились у того корыта, которое называлось "Райский Уголок", хотя там из райского были только вши размером с кулак! — Это было стратегическое исследование местного колорита, Халл, — отрезал я, не оборачиваясь. — Я должен знать, чем живет простой народ. Оказывается, простой народ живет в основном надеждой на то, что следующий проезжающий рыцарь окажется достаточно пьяным, чтобы оставить кошелек на столе. Мы въезжали в очередную деревню, которая выглядела так, будто ее построили исключительно для того, чтобы в ней было удобно страдать. Серые избы, покосившиеся заборы и грязь, которая, кажется, обладала собственным сознанием и пыталась схватить прохожих за ноги. — Сир Эймонд, а почему мы опять останавливаемся? — спросил Бран, когда я натянул поводья у вывески, на которой было изображено нечто, отдаленно напоминающее то ли сапог, то ли мертвую курицу. — Это "Сапог и Курица", Бран. Лучшее заведение в радиусе десяти миль. В основном потому, что оно единственное. И мы останавливаемся здесь, потому что у меня в горле пересохло так, будто я съел мешок песка из Дорна. К тому же, это твой первый урок рыцарства. Бран оживился. Он всегда оживлялся, когда я упоминал уроки. — И какой это урок? Тактика? Стратегия? — Умение оценивать качество эля по выражению лица трактирщика, — наставительно произнес я, спрыгивая с седла. — Если трактирщик улыбается — эль разбавлен. Если он хмурится — эль кислый. Если он прячет руки под фартуком — он либо точит нож, либо пересчитывает твои деньги в уме. Иди сюда, Пакет. Помоги Халлу с лошадьми. Рыцарь должен заботиться о своем коне раньше, чем о своем желудке. Хотя в моем случае это правило часто нарушается из-за острого приступа экзистенциального голода. Мы вошли внутрь. Заведение встретило нас запахом горелого жира, старого дыма и безнадеги. Несколько крестьян в углу замерли, глядя на мой двуручный меч и шрам на лице. Я привык к таким взглядам. Обычно люди решали, что я либо пришел их убить, либо я — вестник какой-то очень неприятной болезни. Оба варианта их не устраивали. Я сел за самый темный стол и жестом подозвал Брана. — Садись, — сказал я. — И не вертись. В таких местах, если ты слишком активно крутишь головой, люди думают, что ты ищешь, что бы украсть. А конкуренция в этом вопросе здесь высокая. Трактирщик, человек с лицом, напоминающим пожеванный сапог, подошел к нам, вытирая руки о грязный передник. — Чего желаете, милорды? У нас сегодня отличное рагу из... э-э... из дичи. И свежий эль. — Из какой дичи? — подозрительно спросил Халл, присаживаясь рядом. — Если эта дичь еще вчера гавкала у порога, я пас. — Это лесной заяц! — возмутился трактирщик, хотя его левый глаз при этом нервно дернулся. — Значит, лесной заяц с очень длинными ушами и привычкой гоняться за кошками, — пробормотал я. — Тащи три порции. И эля. Только не того, который вы делаете из дождевой воды и гнилых яблок. Налей из бочки для "особых гостей". Я рыцарь, а не паломник, ищущий искупления через диарею. Когда трактирщик отошел, Бран шепотом спросил: — Сир Эймонд, а почему мы не едим с остальными рыцарями короля? Там ведь была музыка и красивые скатерти. Я посмотрел на него своим единственным глазом, чувствуя, как внутри закипает привычная порция сарказма. — Бран, музыка и скатерти — это для тех, кому нужно замаскировать вкус тухлого мяса и яд в кубке. Здесь всё честно. Если тебя отравят, то это будет сделано просто из-за того, что повар перепутал соль с крысиным ядом, а не из-за сложной политической интриги. Это успокаивает. К тому же, здесь ты увидишь настоящую жизнь. Посмотри на тех парней в углу. Бран осторожно покосился на крестьян. — Они выглядят... грустными. — Они выглядят так, будто осознали, что зима действительно близко, а у них из запасов только две сушеные репы и долги лорду, — сказал я. — Это и есть философия Севера, парень. Жизнь — это череда мелких неприятностей, прерываемых крупными катастрофами. И рыцарь должен это понимать. Если ты думаешь, что рыцарство — это только скакать на белом коне и спасать принцесс, то ты ошибаешься. Чаще всего рыцарство — это попытка не вляпаться в навоз, когда ты слезаешь с этого самого коня. Принесли еду. Рагу выглядело подозрительно серым, но пахло на удивление съедобно. Бран нерешительно ткнул ложкой в миску. — Ешь, — приказал я. — В пути желудок должен быть как стальная топка. Туда можно кидать всё, лишь бы оно давало энергию. Если будешь привередничать, Халл съест твою порцию раньше, чем ты успеешь сказать "седьмое пекло". — Истинная правда, — подтвердил Халл, уже активно работая челюстями. — Я в походах ел вещи, которые даже собаки обходили стороной. Один раз в Дорне мне пришлось есть кактус. На вкус как старая мочалка с колючками, но жить захочешь — и не такое проглотишь. — Видишь, Бран? — я сделал глоток эля. — Опыт. Халл — ходячая энциклопедия по выживанию в условиях абсолютного отсутствия вкуса. Мы ели молча какое-то время. Я наблюдал за Браном. Он старался не показывать вида, но я видел, как он устал. Неделя в седле — это испытание даже для взрослого, а для семилетнего мальчика, который еще недавно летал с башен, это был настоящий подвиг. Но он не жаловался. В нем была эта старковская упертость, которая меня одновременно и раздражала, и вызывала подобие уважения. — Завтра начнем тренировки по-настоящему, — сказал я, вытирая рот рукой. — Хватит просто сидеть в седле и глазеть по сторонам. Я научу тебя правильно держать нож. Не так, как твоя сестра Арья — та пытается им проткнуть весь мир разом. Ты должен научиться точности. — Правда? — глаза Брана заблестели. — А когда мы перейдем к мечам? — Когда твои руки перестанут дрожать от вида куска жареного мяса, — отрезал я. — Меч — это ответственность. Двуручный меч, как мой Волчий Коготь, требует не только силы, но и осознания того, что каждый замах может стать последним. И не только для врага. Я положил руку на эфес своего клинка. Сталь была прохладной и успокаивающей. — Знаешь, почему я назвал его Волчий Коготь? — спросил я. — Потому что вы Волк? — предположил Бран. — Потому что коготь — это то, что волк выпускает в самый последний момент, когда зубов уже недостаточно. Это инструмент для финального штриха. Мой меч — это мой единственный честный собеседник. Он никогда не врет и всегда говорит прямо: либо ты живешь, либо ты умираешь. Очень простая философия. Мне она нравится. В этот момент дверь трактира распахнулась, впуская струю холодного воздуха и двух подвыпивших гвардейцев из обоза короля. Они были в цветах Ланнистеров — красное и золото, сияющее даже в этой дыре. Они огляделись с таким видом, будто зашли в свинарник. — Эй, трактирщик! — крикнул один из них, сбивая шапку с головы проходящего мимо старика. — Принеси нам вина! И поживее, пока мы не решили, что твое заведение нуждается в небольшом пожаре для очистки воздуха. Я почувствовал, как внутри меня шевельнулось что-то холодное и острое. Депрессия депрессией, но наглых львов я не переваривал на генетическом уровне. — Смотри, Бран, — тихо сказал я, не меняя позы. — А вот и второй урок. — Какой? — прошептал мальчик, вжимаясь в скамью. — Урок о том, что золото не делает тебя умнее, а красный плащ — это отличная мишень для плевка. Халл, приготовься. Если эти джентльмены решат, что они здесь главные, нам придется объяснить им правила местного гостеприимства. Ланнистеры заметили нас. Точнее, они заметили мой герб на накидке, брошенной на скамью. Одноглазый серый волк. — О, посмотрите-ка, — громко сказал второй гвардеец, подходя к нашему столу. — Это же тот самый бастард-рыцарь, который воображает себя великим воином. Сир Эймонд Бездомный, если я не ошибаюсь? Я медленно поднял взгляд. Мой правый глаз под шрамом смотрел прямо на него. — Вулфхай, — поправил я спокойным голосом. — И если ты ошибаешься еще раз, у тебя может появиться лишнее отверстие в горле для лучшей вентиляции легких. Садись за свой стол, львенок, пока я не решил, что твой плащ отлично подойдет для того, чтобы вытереть мои сапоги. Гвардеец схватился за рукоять меча, но его напарник, заметив Волчий Коготь и то, как спокойно я держу руку на столе, придержал его. — Оставь его, Том. Это тот самый псих, который поймал сына Старка. Говорят, он спит с обнаженным мечом и завтракает битым стеклом. Пойдем, вино само себя не выпьет. Они отошли, но продолжали бросать на нас злые взгляды. — Почему они такие злые? — спросил Бран. — Потому что им скучно, Бран. А скука для глупых людей — это повод для агрессии. Они служат Ланнистерам, а Ланнистеры считают, что весь мир — это их личная песочница. Наша задача — напомнить им, что в песочнице иногда попадаются очень острые камни. Я допил эль и встал. — Пошли, Пакет. Нам нужно найти место для сна. Халл, найди конюшню, где не крадут лошадей. Если такая существует на этом тракте, я буду очень удивлен. Мы вышли в сумерки. Деревня погружалась во тьму, и только огни "Сапога и Курицы" слабо мерцали позади. — Сир Эймонд, — позвал Бран, когда мы шли к лошадям. — А вы правда завтракаете битым стеклом? Я остановился и посмотрел на него. На моем лице проступила тень улыбки — той самой, которая больше похожа на угрозу. — Только по воскресеньям, Бран. В остальные дни я предпочитаю младенцев и очень горькую капусту. Иди уже, герой. Завтра будет длинный день. Мы должны проехать еще пять миль, чтобы найти следующий трактир. — Но зачем? Мы же только что поели! — Потому что там, по слухам, трактирщица умеет гадать на бараньих костях. А мне очень нужно узнать, когда наконец закончится этот поход и я смогу сесть под деревом и никого не убивать хотя бы пару часов. Мы двинулись дальше в ночь. Холодный северный ветер дул нам в спины, словно подгоняя прочь от дома, в мир, где львы кусаются, волки воют, а одноглазые рыцари пытаются научить маленьких мальчиков, что жизнь — это не только падение с башни, но и умение вовремя встать и отряхнуть грязь с колен. — Сир Эймонд? — Опять? Чего тебе? — А я правда стану рыцарем? Я вздохнул, глядя на звезды. — Если не сдохнешь со скуки от моих лекций — обязательно станешь, Бран. Обязательно. Мы ехали медленно. Очень медленно. И в этой медлительности был единственный смысл моей нынешней жизни. Потому что когда ты идешь медленно, ты успеваешь заметить, как красив этот проклятый мир, прежде чем он решит тебя прихлопнуть.