Закат

Миона вошла в лекционный зал, и взгляды немногих присутствующих невольно задержались на ней. Она изменилась. Больше не было того испуганного ребёнка, который сжимался в углу фургона. Взгляд стал тяжёлым, выцветшим, словно за эти дни на арене она увидела нечто такое, что навсегда выстудило душу. Теперь она смотрела не на людей, а сквозь них, оценивая траектории и уязвимые места. В Гидре не терпели посредственности. Лекции по тактике и наноинженерии перемешались с идеологической обработкой. Ошибка в ответе каралась так же сурово, как промах на стрельбище. Миона сидела неподвижно, стараясь игнорировать фантомный зуд в теле — последствия бесконечных «пересборок»  организма. — Я Джеймс, — раздался рядом вкрадчивый, живой голос, так непривычно звучащий в этих стерильных стенах. Парень лет пятнадцати бесцеремонно занял соседнее место. Он был из мужской «элиты» — дерзкий, с вечной ухмылкой и шрамом на подбородке, который ничуть не портил его харизмы. Джеймс протянул ей руку. В его жесте не было угрозы, только странное, почти забытое здесь дружелюбие. Миона не шелохнулась. Она медленно перевела на него свои ледяные глаза, в которых застыло подозрение: в этом месте любая любезность обычно была прелюдией к удару в спину. — Не парься, я не кусаюсь, если не просят, — он ухмыльнулся, не убирая руки, хотя в зале повисло напряжение. — Просто стало любопытно. Каково это — быть мутантом с рождения? Ну, знаешь, когда ты «ошибка системы» не из-за шприца в заднице, а по праву крови? Миона смотрела на его ладонь так, словно это была заряженная бомба. Внутри неё шевельнулось странное чувство — крошечная, болезненная надежда, что кто-то в этом аду может просто хотеть поговорить. Но она тут же задавила. Надежда в Гидре была опаснее наноботов. — Это значит никогда не иметь выбора, — её голос прозвучал как хруст льда, сухо и безжизненно. — Это значит быть собственностью ещё до того, как научишься дышать. Она отвернулась к доске, всем своим видом показывая, что диалог окончен. — И если ты хочешь выжить здесь, Джеймс, — добавила она, не глядя на него, — тебе стоит перестать искать во мне собеседника. Я не человек. Я образец номер 404. А у образцов не бывает друзей. Джеймс не обиделся. Он медленно убрал руку, но его улыбка не исчезла, она просто стала чуть более понимающей. Он почувствовал ту же стену, которую возводил вокруг себя каждый день, только у Мионы эта стена была построена из чистой, концентрированной боли. Где-то в глубине его зрачков блеснул интерес, который не имел ничего общего с приказами Гидры. – Приятно познакомиться,  а я образец 405, я знаю , какого это, когда ты теряешь себя и становишься марионеткой чей-то игры, но нужно помнить, настоящего себя, это сказал мой друг, до того, как у него полилась ртуть... – последние слова для него, были слишком болезненные - Тогда ты должен понимать, как тяжело в принципе общаться с кем-то с большим риском остаться одному - вела она конспект, не отрываясь от доски. Прошли недели. Для Гидры это были недели успешных испытаний и калибровки новых оружейных систем. Для Мионы и Джеймса это были недели выживания в тишине. Джеймс больше не пытался лезть ей в душу с расспросами. Он просто был рядом. Он стал её «константой» в этом изменчивом кошмаре. Каждое утро в лекционном зале он неизменно занимал место слева от неё. Иногда он молча пододвигал ей лишнюю порцию белкового батончика, которую умудрялся стащить на кухне, а Миона, не глядя на него, делилась своими записями по нанотехнологиям, которые давались ей намного легче, чем остальным. Их дружба не была похожа на обычную. У них не было совместных прогулок или секретов о первой любви. Их близость измерялась короткими взглядами во время тренировок. Однажды на арене, когда Миона в очередной раз «лагала», теряя контроль над пространством, и один из манекенов уже заносил лезвие для смертельного удара, Джеймс нарушил протокол. Он выскочил на поле боя, на лету сбивая манекен мощным ударом плеча. Это стоило ему трёх дней в изоляторе и десяти ударов током. Когда он вернулся, осунувшийся и бледный, Миона впервые сама заговорила первой. — Зачем? — спросила она, когда они сидели в тени огромного тренировочного робота. — Ты же знаешь, я бы регенерировала. Это просто лишняя боль для тебя. Джеймс криво усмехнулся, поморщившись от боли в обожженной спине. — Регенерация чинит мясо, 404-я. Но смотреть, как тебя раз за разом превращают в фарш... это ломает что-то другое. Миона замолчала. В этот момент она поняла, что «Образец 405» стал для неё чем-то большим, чем просто соседом по парте. Он стал свидетелем её боли, который не получал от этого удовольствия. Постепенно их холодное общение начало теплеть. Джеймс рассказывал ей о мире снаружи — о том, как пахнет дождь на асфальте и какая на вкус настоящая пицца. Миона в ответ иногда шепотом рассказывала о «красном парне в маске», который вечно влипал в истории. Джеймс смеялся, называя её отца психом, а она впервые за долгое время ловила себя на том, что её губы пытаются дрогнуть в подобии улыбки. Они создали свой маленький, невидимый для камер мир. Когда Миона чувствовала, что наноботы внутри начинают «кусаться» слишком сильно, Джеймс просто клал свою ладонь поверх её дрожащей руки. Реальность стабилизировалась. За обеденным столом, в женском коллективе, атмосфера была наэлектризована. Карен, не выдержав напряжения, подошла к Мионе. — Ну, приветик, — цедила блондинка, склонившись над Мионой. — Говорят, ты и Джеймс теперь не разлей вода на занятиях? Или вы решили проверить и повторить лекцию 1959 года Ричарда Филлипса Фейнмана? Миона медленно отложила вилку, её глаза цвета льда поднялись на Карен. — Меня не волнует твоё мнение, Карен. Хочешь новость? Я видела документы Гидры. — Миона поднялась из-за стола и подошла к блондинке вплотную. Она блефовала, но видела, как Карен начинает бледнеть от злости. — Там, большими, кроваво-красными буквами, стоит печать «Провал». Как думаешь, как быстро от тебя избавятся? — Да как ты смеешь?! Ты врёшь! Эти разработки никто никогда не смотрел! — Карен задыхалась от ярости, но тут из её носа что-то потекло. Она инстинктивно провела рукой по лицу, и на ладони блеснула серебристая, вязкая ртуть. В её глазах мгновенно вспыхнул животный испуг. Народ, наблюдавший за ними, с ужасом и тихим шепотом начал перешептываться. Спустя пять минут появились двое оперативников в тёмно-зелёной броне. Они грубо схватили Карен. Та вырывалась, кричала, умоляя о пощаде, но всем было всё равно. Её надрывные мольбы эхом растворялись в равнодушных стенах. Когда блондинку поволокли прочь, Миона осталась стоять одна, посреди множества других экспериментальных детей. Её желудок судорожно сжался, и к горлу подкатила едкая желчь. От этого дискомфорта хотелось блевануть. Вечером она сидела в своей каморке, пытаясь сосредоточиться на лекции по методам лазерной интерференционной микроскопии. Непонятные слова она выделяла красным текстовыделителем. Весь материал, кроме союзов и обычных предлогов, был залит ярким цветом, отражая хаос в её голове. Внезапно дверь со скрипом открылась. На пороге возник Главный — сама Гидра. От испуга Миона инстинктивно отпрянула назад, прижимаясь к холодной стене. — Пошли. Твоё время показать себя. Доказать, что чего-то стоишь, — его голос был сухим, как пустынный ветер. Он грубо схватил её за руку и поволок прочь. Дорога казалась бесконечной, но она узнала направление: он вёл её туда, где расстреливали проваливших эксперименты. С каждым шагом запах становился невыносимее: сырость, удушливая вонь разлагающейся плоти, едкий привкус ртути, смешанный с запахом застарелой крови. Наконец они остановились. Это было небольшое помещение с низким потолком, стены были из грубого бетона, покрытого тёмными, засохшими подтёками. В самом центре, дрожа от холода и ужаса, сидела Карен. Обнажённая, скрючившаяся, её платиновые волосы слиплись от пота и слез, а глаза были широко распахнуты от животного страха. Увидев Миону, она всхлипнула, её лицо исказила мольба. — Ты должна пристрелить её, — Голос Главного прозвучал в замершем воздухе, как приговор. — Тогда мы отпустим тебя, и твой дружок Джеймс тоже будет в порядке. В руку Мионы вложили холодный, тяжёлый пистолет. Его металлический вес оттянул ладонь. Она смотрела на Карен, на её молящее лицо, на белую кожу, усыпанную красными пятнами. Мир сузился до этих двоих. **На этот раз не было регенерации. Не было глитча. Была только она, пистолет и выбор, которого не было.** Джеймс. Её единственный проблеск света в этом аду. Её рука дрогнула. Дуло пистолета смотрело прямо в испуганные зелёные глаза Карен. Миона хотела кричать, хотела блевать, хотела, чтобы её тело разорвало на пиксели и унесло куда угодно, лишь бы не видеть этого. Но она стояла. Стояла, держа оружие, и чувствовала, как её душа, медленно, с хрустом, раскалывается надвое. Выстрел был оглушительным. Глухой хлопок разнёсся по камере, и тело Карен обмякло, откинувшись назад. Вспышка дульного пламени осветила её мёртвые глаза. В тот момент, когда пороховой дым заполнил лёгкие Мионы, она поняла: часть её самой умерла вместе с Карен. Слухи в стенах лаборатории распространялись быстрее, чем вирус. К утру следующего дня о произошедшем в расстрельном подвале знали все. Но это не было уважением к силе — это был первобытный, гнилой страх, смешанный с абсолютным презрением. Когда Миона впервые после убийства вошла в общую столовую, гул голосов оборвался мгновенно. Десятки детей — измученных, запуганных, злых — замерли, глядя в свои тарелки. Тишина была такой плотной, что слышно было, как гудят лампы под потолком. А затем начался шепот. — Смотри, идёт... — донеслось из угла. — Цепной пёс Гидры. — Говорят, она даже не моргнула. Просто пустила пулю в лоб Карен, пока та плакала. — Ртутная девка сдохла из-за этой суки. Миона шла к своему столу, чувствуя, как сотни невидимых игл впиваются в спину. Она больше не была «одной из них». Теперь она была палачом. Буллинг был лишён школьной наивности — он был профессионально жестоким. На её лекционном месте кто-то выцарапал глубокие борозды: «404 — HUMANITY NOT FOUND». Её учебники были залиты густой серебряной краской, имитирующей ртуть, а на страницах красовались грубые зарисовки расстрела. Каждый раз, когда она проходила мимо групп «элиты», они не нападали — они демонстративно расступались, словно боялись заразиться её предательством. — Эй, Уилсон! — выкрикнул кто-то из глубины зала. — Сколько тебе пообещали за голову Карен? Лишний кусок хлеба? Или право лизать сапоги Главному? Она молчала. Её лицо превратилось в неподвижную маску, но внутри наноботы сходили с ума, реагируя на её ярость. Воздух вокруг неё начинал мелко дрожать, картинка реальности «пикселила», выдавая её состояние. Хуже всего было то, что буллинг коснулся и Джеймса. Его больше не считали «душой компании». Теперь его называли «подстилкой убийцы». Когда он пытался заступиться за Миону, его просто сбивали с ног толпой, не давая использовать силу, и методично избивали, шипя: «Спроси свою подружку, когда придет наша очередь стоять у стенки». Однажды вечером, вернувшись в свою каморку, Миона обнаружила на двери надпись, сделанную чьей-то кровью: «ТЫ — СЛЕДУЮЩАЯ». Внутри всё было перевернуто. Её конспекты, которые она так старательно вела, были разорваны в клочья. А на кровати лежал мертвый лабораторный крысенок, чья голова была размозжена чем-то тяжелым — имитация того самого выстрела. Её изоляция стала абсолютной. Дети, которые раньше боялись Карен, теперь объединились в своей ненависти к Мионе. Она стала громоотводом для их общего отчаяния. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела лицо Карен и слышала этот оглушительный выстрел, а открывая их — натыкалась на стену издевательств и презрения. Она чувствовала себя прокаженной. Наноботы в шее пульсировали, напоминая, что она — собственность Гидры, а шепот за спиной подтверждал: для всех остальных она — монстр, у которого вместо сердца холодная металлическая пустота. Это был предел. Последняя капля упала, когда во время очередного обеда кто-то не просто прошептал гадость, а плеснул ей в лицо ледяной водой, смешанной с какими-то отходами, и весь зал — сотня детей — взорвался издевательским хохотом. Даже те, кто раньше дрожал перед ней, теперь смеялись. Миона не стала бить в ответ. Она просто встала и побежала. Ноги сами несли её по стерильным коридорам, мимо безразличных охранников, пока она не захлопнула за собой тяжёлую дверь своей каморки. Она сползла по стене, и плотина рухнула. Это не был плач двенадцатилетнего ребенка — это был надрывный, захлебывающийся вой раненого зверя. Она рыдала так, что не хватало воздуха, раздирая ногтями собственные плечи. Весь ужас последних недель: выстрел в Карен, запах ртути, избиения Джеймса, холодные глаза Главного — всё это выплескивалось наружу горячими, солеными слезами. — За что... за что... — шептала она, давясь рыданиями. - Её взгляд упал на обломок стального шпателя, который она спрятала под матрасом. В голове пульсировала только одна мысль: «Я хочу, чтобы это закончилось. Прямо сейчас. Навсегда». Дрожащими руками она приставила острый край к запястью. Глубокий вдох. Миона с силой полоснула по вене, желая почувствовать, как жизнь наконец покинет этот проклятый «Образец 404». Кровь — густая, темная, мутировавшая — брызнула на пол. Но облегчение длилось лишь секунду. Она с ужасом и яростью наблюдала, как её тело предательски зашипело. Не успела первая капля крови коснуться бетона, как края раны начали стягиваться. Кожа срасталась с тошнотворным звуком, выталкивая кровь обратно. Миона полоснула снова — еще глубже, до кости, до дикой боли. И снова. Она кромсала себя в безумии, пытаясь перегнать собственную регенерацию, но тело было быстрее. Через пять секунд на запястье не осталось даже шрама. Только чистая, идеально гладкая кожа. Миона закричала от безвыходности ситуации, в ярости ударив кулаком в стену. Но стена была из бетона, а тело было тюрьмой, из которой не было выхода. Она была обречена жить. Прошло две недели. Миона выполняла каждое задание. Она была идеальным солдатом, надеясь на то, что Главный сдержит обещание. Она ждала того самого «куска хлеба» — обещанной свободы или хотя бы перевода в лучшие условия для неё и Джеймса. Её вызвали в кабинет Главного. Миона стояла, вытянувшись в струнку, с пустым взглядом, ожидая заслуженной награды за свою верность и убийство, которое разрушило её душу. — Я сделала всё, что вы просили, — тихо произнесла она. — Вы обещали... свободу. Главный медленно поднял глаза от документов. На его губах заиграла холодная, змеиная усмешка. — Свободу? — он рассмеялся, и этот смех был страшнее выстрела. — Ты действительно думала, что мы отпустим самое дорогое оружие в нашем арсенале? Твой «кусок хлеба» — это то, что ты всё ещё жива. – Он подошел к ней и грубо схватил за подбородок. — Ты убила Карен не ради свободы. Ты убила её, потому что ты — убийца. И теперь ты будешь убивать каждого, на кого я укажу. А твой дружок Джеймс... он останется в живых до тех пор, пока ты полезна. Это и есть твоя награда. Миона замерла. В этот момент она поняла, что её окончательно предали. Ей не дали свободы, просто туже затянули ошейник. Весь мрак лабораторий Гидры, вся боль и унижения внезапно превратились внутри неё в ледяной, расчетливый вакуум. Она вышла из кабинета, не чувствуя ног. Буллинг, шепот, издевательства — теперь это всё не имело значения. Миона Уилсон наконец поняла: в этом мире нельзя просить о пощаде или ждать наград. В этом мире можно только уничтожать тех, кто пытается тобой владеть. Прошел месяц. В этом аду Джеймс стал для Мионы не просто другом, а единственным живым щитом. Его сыворотка мутировала, даруя ему пугающую способность: он стал «зеркалом». Джеймс мог с идеальной точностью копировать любое движение противника, предугадывая удары еще до того, как они наносились, а его физическая сила возросла настолько, что он мог голыми руками гнуть стальные прутья решеток. Буллинг в сторону Мионы не прекратился, но он стал тихим, трусливым — шепот за спиной и ненавидящие взгляды, которые гасли, стоило Джеймсу оказаться рядом. Однажды ночью Миону разбудил не привычный гул ламп, а неистовый шум в коридоре. Она открыла глаза и увидела через решётку спину Джеймса. Он стоял в дверном проеме, напряженный, как натянутая струна. Снаружи бесновалась толпа озлобленных подростков — тех, кто считал Миону предательницей. — Только попробуйте! — орал Джеймс, перекрывая их гвалт. В его руках блеснул заточенный кусок арматуры. — Любой, кто переступит этот порог, будет зарезан! Мне плевать на правила! Назад! Его ярость работала. Первые часы толпа пятилась, видя в его глазах готовность убивать. Но тишину разорвал не крик бунтовщиков, а тяжелый, размеренный шаг подкованных берцев. Толпа мгновенно смолкла и расступилась, словно перед ликом самой смерти. По коридору шел Главный. В его руке тускло поблескивал пистолет. Он даже не замедлил шаг. Без лишних слов, без предупреждения он вскинул руку и нажал на курок. Пуля вошла Джеймсу точно в центр лба. Тот даже не успел вскрикнуть. Его тело, еще секунду назад полное жизни и ярости, обмякло и тяжело рухнуло прямо на пороге комнаты Мионы. Кровь медленно поползла по кафелю, достигая её пальцев. Дети вокруг застыли, боясь даже дышать. Джеймс, их «элитный» боец, пал как ненужная ветошь. Миона замерла. Мир вокруг неё рассыпался на серые пиксели. Она не кричала. Она просто смотрела на пустое, ставшее чужим лицо Джеймса. Главный перешагнул через труп и грубо схватил её за плечи. — Хватит сантиментов, номер 404. Пора к настоящим делам. Он с силой защелкнул на её запястьях тяжелые металлические кандалы — специальные блокаторы, которые жгли кожу и подавляли любую попытку сбежать. Миону потащили по бесконечным коридорам, пока впереди не открылись огромные ворота. Уличный свет ударил по глазам, ослепляя. Зажмурившись, слёзы непроизвольно потекли по щекам — она не видела солнца слишком долго. Воздух снаружи был холодным и пах хвоей, но этот запах не приносил облегчения. Девочку привели на огромную взлетную площадку, где ждал человек, чей взгляд был холоднее льда Антарктиды. Это была Руководитель «Красной Комнаты». Он осмотрел на Миону так, словно покупал породистую лошадь. — Значит, это и есть то самое чудо? — его голос был тихим и властным. — Посмотрим. Гидра утверждает, что ты можешь прятать целые миры. Перед ними возвышался огромный транспортный корабль. — Слушай внимательно, — прошипел ей на ухо Главный, сжимая кандалы так, что кости хрустнули. — Ты телепортируешь этот корабль в «неизвестное». Телепортируй его, чтобы он пропал со всех радаров, для всех спутников, для самой реальности. Только мы должны знать, где он находится. Сделай это, или я прикажу скормить тело твоего дружка псам прямо у тебя на глазах. Миона подняла голову. Сквозь пелену слёз и ослепляющее солнце она посмотрела на корабль. Внутри, под подавителями, выла и билась раненая мутация. Она ненавидела их. Ненавидела этот корабль. Но страх за то, что они осквернят даже память о Джеймсе, пересилил всё. Она закрыла глаза. Кандалы были сняты с рук. Воздух вокруг взлётной полосы начал дрожать и покрываться цифровыми помехами. Громадный корабль задрожал, его контуры начали «пикселить» и двоиться. Миона выплеснула всю свою боль, всю ненависть в этот прыжок. Раздался оглушительный звук, похожий на статический разряд, и корабль буквально растворился в пространстве, оставив после себя лишь облако озона. Он не исчез. Он просто ушёл с радара. Миона бессильно рухнула на бетон. Она выполнила задание. Она стала идеальным инструментом. Спустя три дня после того, как Миона продемонстрировала свою истинную мощь, спрятав корабль в складках реальности, за ней пришли. Но это был не очередной допрос. В дверях её камеры появился он – Генерал Дрейков. Хозяин «Красной Комнаты», человек, чьё имя в мире шпионажа произносили шёпотом. Он не был похож на мясников из Гидры. На нём был безупречный мундир, а на лице играла мягкая, почти отеческая улыбка, которая никак не вязалась с тем адом, который он возглавлял. Руководитель базы Гидры стоял рядом, подобострастно согнувшись. — Она готова, Генерал. Первый идеальный образец. Мутация стабилизирована, психика пересобрана. Она ваша. Дрейков сделал шаг к девочке. Миона инстинктивно вжалась в угол, ожидая удара, кандалов или тока. Но Генерал лишь протянул ей руку. — Бедное дитя... — нежно произнес он. Дрейков видел, как она отлично справилась с целью, перетащив и спрятав его корабль. — Посмотри, что они с тобой сделали. Эти варвары из лаборатории не знают цены настоящему искусству. Главный лишь усмехнулся, глядя на Миону: — Видишь, Уилсон? Я же обещал тебе свободу от этого места. Наслаждайся. Миона не слышала его. Она во все глаза смотрела на Дрейкова. Генерал подошел вплотную и, вопреки всем её ожиданиям, обнял её. Это было первое человеческое тепло, которое она почувствовала за бесконечные месяцы пыток. Его руки были сухими и крепкими, от него пахло дорогим табаком и сталью. Для двенадцатилетней девочки, чей единственный друг только что получил пулю в лоб, это объятие стало спасательным кругом. Её сердце забилось чаще. «Неужели... неужели это конец? Неужели он забирает меня отсюда, потому что ему жаль?» — пронеслось в её измученной голове. — Пойдем со мной, Миона, — прошептал Дрейков ей на ухо. — В «Красной Комнате» тебя ждет дом. Там ты будешь в безопасности. Там тебя будут ценить. Он мягко отстранился и, приобняв её за плечи, повел к выходу. За ними несли её вещи — жалок скарб, собранный в одну сумку. Миона шла рядом с ним, боясь дышать. Когда они вышли на взлетную полосу, перед ними возвышался величественный черный лайнер. Дрейков лично помог ей подняться по трапу. Он был так галантен, так мил, что Миона на мгновение забыла о горах трупов, по которым она шла к этому дню. Она верила, что это спасение. Верила, что объятие было искренним. Она не видела, как за её спиной Дрейков обменялся коротким, холодным кивком с командиром Гидры. Не видела, как он незаметно вытер руку о платок, словно коснулся чего-то грязного, как только она отвернулась. Для Дрейкова она не была ребенком, которого нужно спасти. Она была экзотическим товаром, нового поколения, первой в списке его личных достижений. Его «доброта» была лишь смазкой для шестеренок послушания. Миона вошла в корабль с надеждой, не подозревая, что это была самая страшная ложь в её жизни. Она не спаслась — девочку просто перепродали более искусному кукловоду, который вместо кандалов использовал ласку, чтобы сделать рабство абсолютным. Первые два дня на борту корабля Генерала Дрейкова были похожи на сон. После месяцев кошмара в Гидре, Миона оказалась в мире, где царила чистота и порядок. Дрейков относился к ней с удивительной заботой. Он обеспечил ей отдельную, просторную каюту, приносил еду, которая хоть и была безвкусной, но не вызывала отвращения, и даже разрешал читать. Он говорил с ней о её будущем, о том, какой она уникальный образец, и как важно её «развивать». — Ты — особенная, Миона, — говорил он, его голос звучал мягко, как бархат. — Твои способности — дар. И мы поможем тебе использовать их во благо. Мы — твоя новая семья. Миона, хоть и с подозрением, но начала верить. Её раны от буллинга и пыток ещё кровоточили, и эта иллюзия спокойствия казалась ей спасением. Она даже начала доверять ему, этой фальшивой доброте, которая так отличалась от грубости Гидры. На третий день Дрейков сообщил: — Миона, настало время тебе стать полноправной частью нашей команды. Ты проделала долгий путь, и теперь мы готовы раскрыть твой полный потенциал. Для этого потребуется небольшая процедура. Всё будет для твоего блага. Ребёнок, уже привыкшая к «процедурам», без колебаний кивнула. Спасение, о котором она мечтала, казалось, было так близко Первые два дня на борту корабля Генерала Дрейкова были похожи на сон. После месяцев кошмара в Гидре, Миона оказалась в мире, где царила чистота и порядок. Дрейков относился к ней с удивительной заботой. Он обеспечил ей отдельную, просторную каюту, приносил еду, которая хоть и была безвкусной, но не вызывала отвращения, и даже разрешал читать. Он говорил с ней о её будущем, о том, какой она уникальный образец, и как важно её «развивать». — Ты — особенная, Миона, — говорил он, его голос звучал мягко, как бархат. — Твои способности — дар. И мы поможем тебе использовать их во благо. Мы — твоя новая семья. Миона, хоть и с подозрением, но начала верить. Её раны от буллинга и пыток ещё кровоточили, и эта иллюзия спокойствия казалась ей спасением. Она даже начала доверять ему, этой фальшивой доброте, которая так отличалась от грубости Гидры. На третий день Дрейков сообщил: — Миона, настало время тебе стать полноправной частью нашей команды. Ты проделала долгий путь, и теперь мы готовы раскрыть твой полный потенциал. Для этого потребуется небольшая процедура. Всё будет для твоего блага. Миона, уже привыкшая к «процедурам», без колебаний кивнула. Спасение, о котором она мечтала, казалось, было так близко. Следующие полтора года стали для Мионы новым витком ада, но не грубого, животного, как у Гидры, а изощренного, психологического. Красная Комната не ломала — она лепила. Её целью было не просто сломать волю, а перепрограммировать саму суть человека. Утро начиналось не с ударов, а с балетного станка. Изящные движения, гибкость, грация — всё это вбивалось в неё до изнеможения, чтобы потом, на задании, её движения были неотличимы от смертельного танца. Затем шли часы боевых искусств: от классического карате до бокса и крав-маги. Её тело, вечно регенерирующее, стало идеальным полигоном для отработки самых жестоких приёмов. Лекции по шпионажу, контрразведке, языкам, хакерству, психологии. Мозг, словно губка, впитывал информацию, но каждый факт, каждое знание были призваны стереть её личность и заменить её на идеальную машину. Психологическая промывка мозгов была тонкой, почти незаметной: внушение верности, абсолютного послушания, стирание эмоций. Она должна была быть бесстрастным инструментом. Миона стала одной из лучших. Её физические данные, её острота ума, её способность к быстрому обучению — всё это сделало её образцом для подражания. Но была одна проблема: её мутация. Для начала операции хирурги использовали карбонадиевые лампы и инструменты. Излучение этого металла замедлило регенерацию с «мгновенной» до «человеческой». Это дало им окно в несколько часов, чтобы провести саму операцию по удалению. Они ввели в организм специально разработанный материал. Это миллионы микроскопических роботов, покрытых карбонадиевой оболочкой. Как только действие ламп прекратилось, и регенерация Мионы включилась на полную мощь, тело попыталось вырастить орган заново. Но этого не получалось. После операции, способности стали хаотичными и непредсказуемыми. Преподаватели приходили в ярость. Их «идеальное оружие» оказалось дефектным. За каждую неудачную попытку использовать мутацию Миона получала наказания: разряды тока, голод, избиения, часы стояния у стены, где транслировались крики сокурсников. Полтора года. Дни сливались в бесконечную череду боли, тренировок, провалов и наказаний. Снова и снова она пыталась приручить свои способности, и снова и снова наказания за то, что они были непредсказуемы. Она ненавидела их. Ненавидела себя. Но однажды, во время особо жестокого спарринга, когда Миону зажали в угол, а тело болело так, что она не могла сосредоточиться, она сдалась. Перестала пытаться Манекен замахнулся для удара. Миона закрыла глаза и позволила глитчу проявиться. Вместо того чтобы телепортироваться, она буквально «рассыпалась» на пиксели, но не переместилась. На её месте появился… кухонный комбайн, который со скрежетом упал на манекен, ломая его конечность. Секундой позже Миона «собралась» в пяти метрах сзади. Она увидела это. Впервые она поняла. Её силы не были сломаны — они просто стали отражением её внутреннего состояния: хаотичного, непредсказуемого, разбитого, но смертоносного. Миона Уилсон перестала бояться. Она начала экспериментировать. Вместо того чтобы пытаться телепортироваться туда, куда нужно, она «блинкала» в случайном направлении, используя это как непредсказуемую защиту или отвлекающий маневр. Вместо того чтобы пытаться вытащить конкретное оружие, она выхватывала из кармана Измерений всё подряд, превращая поле боя в настоящий бедлам, где её противники были дезориентированы потоком случайных предметов. *** 2016 год.*** Мионе исполнилось пятнадцать, Красная Комната рухнула. Не от внешнего врага, но изнутри, подорванная собственными же ошибками. Ей было всё равно, кто именно это сделал — её не волновали политические игры. Важно было лишь то, что в один из дней по тревожным коридорам пронеслись не команды, а крики. Сирены выли, взрывы сотрясали бетонные стены. Миона двигалась механически. Ей отдали приказ: «Эвакуация по протоколу 7». Это означало пробиваться к ближайшему выходу, попутно устраняя всех, кто мешает. Она делала это с холодной эффективностью, которую в неё вбили. Но потом она увидела их. Две фигуры, скользящие по коридорам, как тени, — Наташа Романофф и Елена Белова. Они не были врагами. Они были причиной разрушения этого ада. Впервые за годы Миона не получила нового приказа. Не было цели. Не было цели. Она выскользнула из разрушающегося комплекса через аварийный люк, пробираясь по трубам вентиляции, пока не увидела чистое ночное небо. Холодный воздух ударил в лицо, пахнул свежестью и озоном. Она была на свободе. Не той "свободе", которую обещал Генерал Дрейков, а настоящей, пугающей, бесцельной свободе. Спустя 10 дней, Миона моргнула, и вместо холодной земли под ногами ощутила мягкий, влажный грунт. Вокруг были деревья, пахло влажной землёй и… домом. Канада. Сердце, которое она считала давно мёртвым, забилось в бешеном ритме. Она побежала по знакомым тропинкам, пока сквозь густую листву не проступил свет. Её дом. Тот самый, в котором она родилась, в котором её похитили. Дрожащими руками Миона нажала на дверной звонок. Спустя мгновение дверь открыл Уэйд. Он застыл на пороге, его обычно болтливое лицо окаменело. — Миона? — прошептал он, словно призрак увидел. За его спиной появилась Ванесса. Она увидела дочь и на секунду застыла, а потом из горла вырвался крик. Это не были приветствия. Это был поток слёз, объятий, неистовых прикосновений, будто проверяли, не мираж ли она. Три года. Три долгих года они искали дочь, не отчаиваясь, не теряя надежды. — Доченька! — Ванесса крепко прижала девочку к себе, и Миона наконец почувствовала тепло, которое не было обманом. — Ты вернулась... Моя девочка вернулась, — Уэйд, обычно неубиваемый и невозмутимый плакал навзрыд, прижимая к себе своего ребёнка так сильно, что даже регенерации шатенки стало немного больно. Они не заваливали вопросами. Они просто были рядом. Дни слились в один нескончаемый поток объятий, тихих разговоров и горячего супа. А потом, однажды вечером, сидя у камина, Миона заговорила. Она рассказала всё. О Гидре, о детях, о ртути, о Карен, о Джеймсе, о Красной Комнате, о балете и бесконечных тренировках, о всех лецтях и о том, как её заставили убивать,через психологическую промывку мозгов, а потом и химическую, да из-за регенерации она не работала на все сто, но эти препараты сыграли значительную роль в жизни ребёнка.Она рассказывала сухо, монотонно, без эмоций, словно пересказывала чужую историю. Ванесса слушала, закрыв лицо руками. Уэйд молчал, его глаза горели невиданной яростью. Когда Миона закончила, повисла тяжёлая тишина. — Гидра, — наконец произнёс Уэйд, его голос был низким и опасным. — Эта помойка. Несколько месяцев назад... их основная база, которую мы еле отследили, была уничтожена. До основания. Ничего не осталось. Никто не посмеет забрать тебя, крошка. Никто. Миона смотрела на огонь в камине. Гидра уничтожена. Красная Комната разрушена. Она была дома. Рядом с отцом, и матерью, которая обнимала так, словно девушка была самым хрупким сокровищем. Наконец-то Миона была свободна. Но за три года, проведенные в аду, потеряв часть себя, которую, возможно, уже никогда не сможет Четыре месяца пролетели как во сне, словно и не было ада. Миона пыталась вернуться к нормальной жизни. Ходила в школу, училась заново смеяться над шутками отца и пробовать мамины пироги. Но кошмары из прошлого никуда не делись. Они жили внутри, ей всё ещё снились крики и запах ртути. Однажды вечером, когда семья Уилсонов мирно ужинала, в дверь постучали. Уэйд, заинтригованный, обычно к ним никто не стучал, а сразу ломился, открыл. На пороге стояли трое в строгих костюмах, от которых веяло официальщиной и какой-то… стерильностью. Они представились как агенты Щ.И.Т.а. — Миона Уилсон, — произнесла невысокая женщина с проницательным взглядом. — Нам известно о ваших уникальных способностях и о вашем прошлом. Мы хотели бы сделать вам предложение. Стажировка в Щ.И.Т.е. Миона замерла. Вилка со звоном упала на тарелку. «Щ.И.И.Т.» — эти слова моментально перенесли её обратно в лаборатории, где ей обещали «свободу» и «семью». Она посмотрела на агентов с ледяным подозрением. Доверие было выжжено в ней дотла. Ей не хотелось иметь ничего общего с организациями, которые «знали о способностях» и «делали предложения». — Мисс Уилсон, — терпеливо начала женщина. — Мы не Гидра и не Красная Комната. Щ.И.Т. — это организация, созданная для защиты мира от таких угроз, как те, что вас преследовали. Именно благодаря нашей работе Гидра была окончательно уничтожена. Миона подняла глаза на отца. В его обычно беззаботных глазах промелькнула серьёзность, редкая и искренняя. Он посмотрел на агентов, потом на дочь. — Она права, крошка, — тихо сказал он. — Щ.И.Т. — это те, кто помогал мне вычищать этих ублюдков. Они не всегда идеальны, но они хотя бы пытаются делать правильные вещи. Долгое молчание повисло в воздухе. Миона смотрела на агентов, потом на родителей. Внутри неё боролись две части: которая кричала «не верь никому, они просто хотят тебя использовать!», и та маленькая девочка, которая когда-то мечтала о спасении и справедливости. Отец редко был серьёзен, но сейчас его слова звучали убедительно. Идея о том, что она может использовать свои способности не для убийств, а для чего-то… хорошего, казалась почти чужой, но притягательной. — Что это за стажировка? — спросила Миона, её голос был хриплым. — Какие условия? — Ты будешь продолжать учиться в школе, как обычный подросток, — объяснила женщина. — Но несколько раз в неделю ты будешь приходить в наш учебный центр. Мы поможем тебе понять твои способности, научиться контролировать их и использовать для защиты. Никаких пыток, никаких принуждений. Ты будешь учиться быть героем, Миона. Если захочешь. Героем. Это слово было для неё таким же чуждым, как и «дружба» или «любовь». Но оно звучало лучше, чем «образец» или «оружие». Внутри всё ещё боролся страх. Но впервые за долгие годы, к страху примешалась маленькая искорка любопытства. — Я согласна, — тихо произнесла Миона. Агенты Щ.И.Т.а обменялись понимающими взглядами. Они знали, что взяли на стажировку не просто мутанта, а измученную душу. Теперь им предстояло убедить её, что мир может быть другим.