Глава 5

      Глядя на этот стеклянный ящик с прозрачными стенками и, кажется, даже какими-то винтиками по углам, будто для особо ценных экспонатов, а внутри него, на маленькой бархатной подушечке (подушечке, Карл!), покоилось то самое сердце, а под ним было выгравировано: «Тот орган, который добровольно отдал своей любви, а она преподнесла чужое».       Я выдохнула, осознав, что не помню, когда в последний раз дышала нормально, и, обернувшись к нему, произнесла с тем выражением лица, которое должно было изображать лёгкое недоумение, а на деле выглядело как у человека, который только что осознал, что его жизнь окончательно и бесповоротно перешла в разряд тех, про которые снимают странные артхаусные фильмы.       — Ну, знаешь ли, — пожала плечами, стараясь, чтобы мой голос звучал относительно нормально. — Не должен же ты быть бессердечным. Тем более, как будешь меня любить, если у тебя внутри не будет для этого соответствующего инструмента, а?       Ринтаро, который до этого момента молчал и, кажется, вообще забыл, как дышать, потому что его грудная клетка почти не двигалась, вдруг как-то странно выдохнул, словно только что решился на что-то, чего боялся целую вечность, и начал читать стихи тихим, чуть охрипшим голосом, от которого у меня внутри всё перевернулось.       — Говорят, настоящий врач не должен бояться крови, — от его голоса мурашки побежали по коже. — Но я боялся твоих слёз. Я боялся, что, разрезав этот узел, не смогу зашить его обратно. Теперь я стою в Йокогаме, смотрю на корабли и думаю: а что, если бы каждый пароход, уходящий в Европу, вёз одно моё не отправленное письмо тебе? Их было бы достаточно, чтобы выстроить мост через два континента — мост из слов, которые я так и не решился сказать.       Он замолчал, и в этой тишине я услышала, как парень сглотнул, словно только что выложил на стол всё, что у него было, и теперь боялся посмотреть на мою реакцию, и это было настолько не похоже на Ринтаро, который всегда знает, что сказать и когда промолчать, что у меня внутри что-то сжалось и разжалось одновременно.       Поняла, что рот у меня, скорее всего, приоткрылся, и выгляжу как рыба, выброшенная на берег, покуда в голове крутилось одновременно три мысли: «Он это сейчас серьёзно?», «Боже мой, это нереально красиво!» и «Спаси меня кто-нибудь, потому что я не знаю, как на такое реагировать, а он сейчас, кажется, волнуется, и это самое трогательное, что я видела в своей жизни».       — Ого, — выдавила наконец, и голос мой прозвучал с какой-то противной хрипотцой, так как в горле вдруг образовался ком. — Ты где это нашел?       — Сам написал, — ответил он, и на его обычно спокойном лице вдруг проступило что-то очень отдалённо напоминающее смущение, а кончики ушей, как я заметила с каким-то диким удивлением, стали розовыми, и от этого зрелища мне захотелось одновременно смеяться и плакать, потому что Мори Ринтаро, пишущий стихи и краснеющий, — это был тот самый редкий вид катастрофы, к которой невозможно подготовиться.       — Сам? — протянула, намеренно растягивая гласную, чтобы дать себе время переварить информацию, и медленно отвернулась от импровизированного аквариума с его жутковатым содержимым. — Так, значит так, — сложила руки на груди, оглядывая его с притворной строгостью, хотя на самом деле внутри у меня сейчас всё пело и плясало. — Очки за романтичность, Мори, определенно попадают в твою копилку. Это, знаешь ли, будет даже поинтереснее, чем человечье сердце…       — Нет, — резко возразил парень с какой-то детской настойчивостью, и, помедлив секунду, присел на пол рядом со мной, так близко, что я чувствовала тепло его плеча и могла разглядеть, как подрагивают его ресницы. — Твой подарок более ценный, потому что ты ради него была готова на убийство, а это, знаешь, дорогого стоит в любых отношениях.       Я схватилась за голову, потому что было ощущение, что сейчас она треснет от количества совершенно не поддающегося логике счастья, которое в неё пыталось втиснуться, и от того, как этот обычно невозмутимый парень сейчас сидел рядом и, кажется, сам не верил, что всё это происходит на самом деле.       — Такой подарок, как у меня, ни один нормальный человек своему возлюбленному не подарит, — пробормотала скорее себе под нос, хотя на самом деле хотелось просто взять его за руку и никогда не отпускать. — Надо же, украсть чужое сердце в прямом смысле и подарить его другому человеку, — я снова схватилась за голову, потому что мысли разбегались. — Если кому расскажешь, они же не поленятся и отправят в психушку такого человека, причём нас двоих, потому что ты ещё и стихи в ответ написал, что делает тебя соучастником… Так… — и приложила пальцы к подбородку, делая вид, что глубоко задумалась, хотя на самом деле просто пыталась унять сердцебиение.       — Что-то случилось? — в его голосе была тревога, словно он боялся, что я сейчас встану и уйду, оставив его одного.       — Случилось, — сказала я, принимая позу мыслителя и пряча улыбку, потому что не могла позволить себе растаять прямо сейчас, хотя очень хотелось. — Случилось то, что теперь я должна преподнести тебе подарок, который будет соразмерен такому стиху, так что думаю, может, лёгкие? — перевела взгляд на него, прикидывая, как бы он отреагировал на эту шутку, и заметила, что Ринтаро выдохнул с облегчением. — Нет, лёгкие, наверное, не очень романтично. Почки? Потому что можно будет потом говорить такое: «От сердца и почек дарю тебе цветочек». Или лучше печень? — опять внимательно его осмотрела с ног до головы, будто прикидывала, какого органа ему не хватает для полного счастья. — Хотя, знаешь, по тебе не скажешь, что тебе нужна ещё одна печень, ты и так выглядишь вполне здоровым человеком… Селезёнку точно дарить не буду, она, говорят, не вкусная…       — Чего? — переспросил Мори, и выражение его лица в этот момент было таким, словно он пытался переварить услышанное и у него это получалось с большим трудом, но при этом уголки его губ подрагивали в попытке не улыбнуться, и эта борьба с самим собой делала его таким живым, что у меня защемило в груди.       И вот тут, глядя на его растерянное лицо, я вдруг осознала, что мы находимся в какой-то совершенно немыслимой точке наших отношений, которые, если честно, невозможно было назвать отношениями, потому что встречаться мне никто не предлагал, только говорили о бесконечной любви и писали стихи, и вот это молчаливое ожидание с его стороны начинало меня по-настоящему пугать.       — А ты её пробовал? — спросила, решив пока не трогать эту тему и сделать вид, что мы всё ещё обсуждаем органы, потому что обсуждать то, что творилось у меня в груди, была совершенно не готова, особенно когда он смотрел на меня так, будто я была единственным, что имело значение в этой комнате.       Но вместо ответа он просто продолжал смотреть на меня, дыхание его стало глубже, и в этом взгляде было что-то такое, от чего я вдруг почувствовала себя так, словно стою под тёплым дождём, которого давно ждала, и кожей ощущаю каждую каплю — и этот дождь был просто очень долгожданным, и я поняла, что он тоже этого ждал, так же сильно, как я, а может, даже сильнее. Это было странно — я никогда не верила во всю эту «романтическую чепуху» — это выдумки для дешёвых романов, но глядя на то, как его глаза становятся мягче, а сам он как будто теряет всю свою обычную уверенность и превращается в обычного двадцатипятилетнего парня, который боится сделать первый шаг, я была уверена, что это не просто слова.       — Так, — сказала я, решив, что пора брать быка за рога, пока он не ускакал в закат, и что если я сама не спрошу, то мы будем сидеть так до следующего утра, молча глядя друг на друга и боясь нарушить тишину. — А я тебе сейчас кто?       — Моя любовь, — ответил он, глядя на меня с той серьёзностью, которая выглядела как само собой разумеющееся, но в его голосе была робкая искренность, от которой у меня защемило сердце. — Самое дорогое и ценное существо на этой земле. Ты — моя жизнь, моё всё…       — Всё, всё, всё! — перебила, потому что если бы он продолжил, я бы просто растаяла в лужу где-то на этом полу, и он бы потом меня вытирал, и это было бы ужасно неловко. — Это я уже слышала от тебя в разных вариациях, — сказала, стараясь, чтобы голос звучал хотя бы отдалённо ровно, хотя на самом деле он предательски дрожал. — Правда, каждый раз, когда ты это говоришь, у меня возникает один и тот же вопрос: где ты во мне всё это хорошее нашёл? Но есть одно «но», и оно довольно большое. Ты мне говоришь, что я твоя любовь, а вот чтобы было прямое предложение быть в отношениях, такого нет.       — Ээээ… — протянул он, и я с удовлетворением отметила, что его лицо приобрело то самое выражение, которое появляется у людей, когда они понимают, что их загнали в логическую ловушку, и что он, кажется, только сейчас осознал, что всё это время говорил о любви, но ни разу не сказал главного.       — Да, намёками было, — согласилась, набирая обороты, потому что если остановиться сейчас, то точно разревусь. — Начиная от теста ДНК, но чтобы прям предложения — нет, — после чего сложила руки на груди и посмотрела на него с лёгким вызовом, хотя внутри всё тряслось, покуда сердце колотилось где-то в горле, и я молилась всем богам, чтобы он не заметил, как дрожат мои пальцы.       Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в нём было что-то такое, от чего я опять забыла, как дышать а потом Ринтаро улыбнулся со словами.       — Будешь моей девушкой?       — Ну, я не знаю… — сделала вид, что задумалась, хотя внутри меня сейчас плясали все демоны радости, какие только существовали в мире, и даже те, которых не существовало, присоединились к ним на всякий случай. — Подумаю…