Часть 7

Ее мать встретила Тома примерно двадцатью минутами рева, обнимая и комментируя, как тот повзрослел, и Гермиона была уверена, что никогда в жизни не видела Тома таким смущенным. — Мам, — наконец вмешалась Гермиона, решив, что он достаточно настрадался. — Мам, он выглядит точно так же… верни его… — Мы купили тебе подарки на завтра, — сказала ее мать, когда Гермиона потянула его прочь. — Гермиона сказала мне, что ты не любишь подарки, но это же смешно… — Спасибо вам, миссис Грейнджер, — любезно ответил Том. — Ладно, мам, он пробудет здесь где-то полторы недели, можешь потом почудить, — перебила Гермиона, оттаскивая Тома за руку и направляя его к лестнице, чтобы показать гостевую комнату. Ее рука соскользнула с его руки на ладонь, и она даже не была уверена, сознательно ли Том переплел свои пальцы с ее, но она точно не осознавала, что сделала это, пока тащила его за руку вверх по лестнице. — Я пойду за продуктами, пока магазины не закрылись! — крикнула им вслед мать. — Вам что-нибудь нужно? — Нет, мам! — рассмеялась Гермиона. — Все нормально! — Она затащила Тома в гостевую комнату и закрыла за ними дверь, а Том бросил на нее раздраженный взгляд. — Подарки? — презрительно спросил он, бросая сумку на пол. Она пожала плечами. — Не пытайся встать между мамой и ее любимым праздником, — легкомысленно сказала она. — Она сказала, что ты получишь подарки, значит, получишь. Он закатил глаза и оглядел комнату. — Я тебе ничего не покупала, — заверила Гермиона его. Он всегда ненавидел получать подарки. Она предположила, что это может быть как-то связано с тем, как он рос: он ненавидел быть кому-то чем-то обязанным, а поскольку у него никогда не было денег, чтобы купить подарки другим (хотя она не была уверена, что он стал бы кому-то что-то покупать, даже если бы мог), ему не нравилась мысль о том, что кто-то может дать ему что-то бесплатно. — Ну, вообще-то купила, — призналась она, ухмыльнувшись, когда он зыркнул на нее. — Но не волнуйся, тебе это он не понравится. Его губы дрогнули в улыбке. — Разве мы не должны покупать подарки, которые понравятся тому, кому его дарят? — спросил он. — Ты особенный, — сказала Гермиона, плюхаясь на кровать, пока он изучал книжную полку в комнате. — Ты уже все это читал, — сказала она ему. Том не обратил на нее внимания, и она с жадным любопытством наблюдала, как его палец скользит по корешкам книг. Она отвела взгляд, пока он не заметил. Гермиона знала, что будет странно видеть его у себя дома. В конце концов, они впервые надолго остались наедине с тех пор, как она осознала силу своих чувств к нему. Но теперь все было по-другому. Все началось на платформе, когда он только приехал. Она так обрадовалась его приходу, что не обратила внимания на то, как глупо выглядит, летя через всю платформу и бросаясь к нему в объятия. А он обнял ее так крепко, словно так же жаждал этого, как и она. Она не думала о том, что чувствовала, когда он выдыхал ей в шею, когда его нос касался ее горла. Все было хорошо — она чувствовала, что немного сходит с ума, потому что постоянно искала повод прикоснуться к нему и позволить ему прикоснуться к ней, будь то в автобусе, когда она хватала его за руку и не отпускала, или когда запускала пальцы в его волосы, чтобы растрепать их, потому что всегда ненавидела эту дурацкую идеальную прическу, которую он носил, — но все было хорошо. Она никогда не переживала из-за того, что влюблена в него, даже если он не отвечал ей взаимностью, даже если ей суждено было остаться для него просто другом, просто… Она так сильно его хотела. И каждый раз, когда ее мысли уносились куда-то, куда им не следовало уноситься, Гермиона вспоминала Виктора и чувствовала себя виноватой. Она надеялась, что, когда Том вернется домой, она уже не будет испытывать прежних чувств. Думала, что после всего, что было с Виктором, прикосновение руки Тома не будет иметь такого значения по сравнению с прикосновениями Виктора. Но, как ни странно, прикосновения Тома стали еще приятнее. — Зачем тебе эта? — Спросил Том, отвлекая ее от размышлений. Она снова сосредоточилась на нем и на книге в его руках. — Это Пабло Неруда, — сказала она, — Стихи. — Да. — Он согласился, бросив на нее раздраженный взгляд. — Они же на испанском. Она нахмурилась. — И что? — Спросила она, и сама немного раздраженная. — И то, ты не умеешь читать на испанском. — Я могла его и выучить, — пробормотала Гермиона, но на самом деле купила эту книгу, потому что та красивая, а она любит Неруду, но даже не пыталась выучить испанский ради нее. Она закинула руки за голову и ждала насмешливого замечания, разглядывая гравюры на изголовье, но его не последовало. Она оглянулась на Тома и увидела, что он молча наблюдает за ней. — Я мог бы тебя научить, — предложил он через мгновение. Она прищурилась. — Ты не… не знаешь испанский, — неуверенно сказала она, потому что, честно говоря, Том вполне мог выучить испанский за тот год, что она его не видела. По его победоносному выражению лица она поняла, что так оно и есть. Он открыл книгу на случайной странице и медленно подошел к кровати. — No te amo como si fueras rosa de sal, topacio — я не люблю тебя так, как если бы ты была солончаковой розой, топаз. — Да ладно… — пробормотала она с улыбкой, слушая его голос и стараясь не обращать внимания на то, как у нее внутри все сжимается от того, что он читает ей стихи — пусть даже только для того, чтобы доказать, что она не права. — …o flecha de claveles que propagan el fuego. — Он продолжил: — Te amo como se aman ciertas cosas oscuras. — Том замолчал, присел на край кровати и на мгновение нахмурился. — Secretamente, entre la sombra y el alma. — Что это значит? — Спросила она, садясь и пододвигаясь на кровати, чтобы читать через его плечо, пока книга лежала у него на коленях. — Я люблю тебя так, как следует любить некоторые темные вещи, — перевел он. Его голос был низким и ровным, он проникал в её уши, а затем обволакивал сердце, словно тиски. — Тайно, между тенью и душой». — Тебе кажется, что это глупо, да? — спросила она, улыбаясь, пытаясь разрядить обстановку, в которой она чувствовала себя неловко, слушая, как Том читает ей стихи. — Мне кажется, это перебор, — признался он. — Я никогда не ценил поэзию так, как ты. — Но разве она не прекрасна? — настаивала Гермиона. Она увидела, как уголки его губ опустились. — Мало что я считаю красивым, — сказал он, закрывая книгу и переворачивая ее, чтобы рассмотреть переплет. Гермиона придвинулась чуть ближе, подтянула колени к груди и села рядом с ним на кровати, пытаясь понять, что означает его внезапно помрачневшее выражение лица, пока он разглядывал книгу в руках. — Значит, что-то все-таки есть? — спросила она с улыбкой. — А я думала, тебе все кажется ужасным. Том повернул голову и пристально посмотрел на нее. — Есть кое-что, — спокойно признал он. Он не отвел от нее взгляда после этих слов, и у нее возникло отчетливое ощущение, что за этим утверждением кроется нечто большее, чем она понимает. Она знала, что не стоит давить, знала, что ответ может ей не понравиться, но он не отводил взгляд и не показывал, что пытается что-то скрыть, поэтому она спросила: — Например, что? Спросила просто чтобы удовлетворить свое любопытство. Его темные глаза спокойно скользили по ее лицу, изучая реакцию, и он выглядел очень решительным, когда просто сказал: — Ты. На самом деле Гермиона не знала, что ответить, и даже если бы знала, то не была уверена, что смогла бы. То, как он наблюдал за ее реакцией, было похоже на голод, то, как его глаза, казалось, горели, куда бы он ни посмотрел, и то, как многозначительно звучал его тон, — Том никогда не говорил ничего подобного. Ей бы повезло, если бы он признался, что скучает по ней; ей бы повезло, если бы он просто сделал ей комплимент, а теперь он сидел здесь и… это был не такой уж и большой комплимент. Он всего лишь назвал ее красивой, это не то же самое, что сделать ей комплимент по какому-то важному поводу, но… У нее было ощущение, что для Тома слово «красивая» означало совсем не то же самое. Всю свою жизнь он совершенно не обращал внимания на внешность и решил начать следить за собой только потому, что ему, по сути, сказала об этом Гермиона. У нее было ощущение, что для него это слово означало совсем другое. Она поняла, что молча смотрит на него, и ни один из них не двигается с места. На самом деле это признание не должно было так сильно ее поразить, но было так необычно, что Том был так откровенен — что он не только сделал ей комплимент, но и ждал ее реакции, как будто чего-то ждал. И она с поразительной остротой осознала, что отчаянно хочет, чтобы он пошевелился, чтобы поцеловал ее, и эта мысль вызвала у нее такое сильное чувство вины, потому что… у нее был парень, и она не должна была желать, чтобы другой парень ее целовал… Прочистив горло, Гермиона выдавила из себя лишь «о» и заметила, как у него дернулся подбородок, когда она спустила ноги с кровати и встала. — Ты привез домой какие-нибудь учебники? — спросила она вместо этого, подходя к его сумке и без спроса расстегивая ее. — Я подумала, что, когда ты закончишь этот год, я могла бы взять их себе? Думаю, если они тебе снова понадобятся, я просто отдам их тебе. — Да, можешь их взять, — спокойно согласился Том. Она прокручивала в голове все романтические мысли о Томе Риддле и делала вид, что ничего не происходит, потому что, по правде говоря, только так она могла справиться с осознанием того, что почти наверняка он только что флиртовал с ней. Ее телефон как раз выбрал подходящий момент, чтобы зазвонить в кармане. Вытащив его, она увидела на экране имя Виктора и поняла, что совсем забыла о встрече с ним. — Кто это? — услышала она вопрос Тома. Гермиона хотела было соврать, но это было бы глупо, поэтому она промолчала. — Это… Виктор, я, эм… — она подняла руку к своим волосам, которые, как всегда, были в беспорядке, но теперь даже хуже, чем обычно. — Черт, я совсем забыла, эм… — Что? — Спросил Том. Он встал с кровати и уже подошел к ней, наклонился, его рука легла поверх ее руки на телефоне и подняла его, чтобы он мог прочитать сообщение. — О. — Он был невозмутим. — Скажи ему «нет». — Что? — Гермиона усмехнулась, убирая руку и поворачиваясь к нему лицом: — Нет, так не... У нас заранее были планы, Том. — Скажи ему, что ты занята, — сказал он. — Я не занята, — подчеркнула она, уже чувствуя, что ее настроение падает из-за его раздраженного выражения. — Я вообще-то здесь. — Да, ты здесь, но ты ведь можешь подождать пару часов, Том. Я не собираюсь отменять свидание. — Он закатил глаза, как будто это она была не в себе. — Том, не заставляй меня чувствовать себя виноватой из-за того, что я иду на свидание. — Ты бы не чувствовала себя виноватой, если бы хотела уйти, — усмехнулся он. Гермиона стиснула зубы и не стала признавать его правоту. — Знаешь что? — резко сказала она. — Мне кажется, ты немного не в себе после поездки, так что я дам тебе вздремнуть, пока буду готовиться к свиданию. Том сверкнул глазами, когда Гермиона направилась к двери, но как только она открыла ее, его ладонь захлопнула ту обратно. Она уже была готова огрызнуться, но он обхватил ее запястье пальцами и ненадолго заставил замолчать. На его лице было странное выражение. — Когда ты вернешься домой? — тихо спросил он. И что-то в его тоне, в выражении его лица или в его отсутствии, что-то в том, как он заставлял себя говорить тихо и спокойно, насторожило ее, и внезапно она поняла, что все, что он делает, — это расчет. По выражению его лица, по тому, как он держал ее за запястье, по тому, как он прислонился к двери, она поняла, что он действует расчетливо — играет с ней. И тогда Гермиона поняла, что Том обращается с ней так же, как и со всеми остальными: он пытается манипулировать ею, подстраивать свои реакции под то, что ей нравится, и это ее ужасно злит. С самого детства Гермиона ясно давала понять, что ее бесит, когда он притворяется кем-то другим, когда он притворяется милым, приятным и обаятельным, и… может, сейчас он и не мил и не обаятелен, но у нее было ощущение, что его прежние высказывания были частью какого-то плана, какой-то цели, и… — Что ты делаешь? — тихо спросила она. Том удивился ее вопросу. — Что ты имеешь в виду? — ответил он. — Я имею в виду, что ты делаешь, Том? — резко сказала Гермиона, пытаясь вырвать запястье, но он крепко держал ее. — Я не понимаю, — спокойно сказал он, не отпуская ее, хотя она продолжала вырываться. — Я не сказал ничего такого, чтобы тебя разозлить. — Во-первых, — выплюнула она, прекратив сопротивляться, чтобы сосредоточиться на своих словах, — да, ты это сделал, как и всегда. Во-вторых, все, что ты сказал, меня злит. — Я не понимаю, — повторил он. Она снова потянула себя за запястье. — Перестань. — Сам перестань! — огрызнулась Гермиона. — Отпусти меня! — Ты ведешь себя неразумно. — Боже, прекрати! — выпалила она. — Ты ведешь себя так, будто... будто ты что-то замышляешь. Может, просто... может, просто не будешь злить меня в Рождество, Том? Рождество. — Она наконец вырвала руку, но не могла никуда уйти, потому что он стоял перед дверью. — И ты ведешь себя так, будто пытаешься манипулировать... — Я ничем не манипулирую. — Не ври мне, — отрезала она. — Я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы понять, когда ты что-то скрываешь, и... — Я что-то скрываю? — переспросил Том, и на его лице наконец появилось злое выражение, которое отчасти оправдал поведение Гермионы. — А ты никогда ничего от меня не скрываешь? — бросил он вызов. — Ты месяцами не говорила мне, что у тебя есть парень... — Как будто ты хотел знать! — перебила она. — Ты не такой — ты не из тех друзей, Том. Ты правда хотел, чтобы я рассказала тебе о Викторе? Ты бы предпочел, чтобы я ни с кем не встречалась и состарилась в одиночестве. — Нет, — ответил он, но не стал вдаваться в подробности. — Нет? — недоверчиво переспросила она. — Ладно, тогда… может, мне стоит начать рассказывать тебе обо всех своих свиданиях? — У него дернулся уголок рта. — Может, сегодня вечером мы с тобой сядем за мороженым и я буду взахлеб рассказывать, какой замечательный Виктор… — Том явно стиснул зубы, но, когда он ничего не ответил, ее гнев разгорелся еще сильнее. Позже она, возможно, вспомнит этот спор и поймет, что злилась не столько из-за того, что он что-то скрывал, не столько из-за того, что он вел себя так, будто пытался ею манипулировать, — в основном она злилась из-за того, что ее раздражала вся эта ситуация с Виктором и Томом. Она была расстроена тем, что он мог флиртовать с ней, неважно, всерьез или нет; тем, что у него хватило наглости злиться из-за ее свиданий, когда он сам никогда не делал попыток сблизиться с ней и вообще не имел права указывать ей, что делать. — Может, ты хочешь послушать, что он подарил мне на Рождество? — продолжила Гермиона. — Или, может, ты хочешь услышать, какие приятные вещи он мне говорил — например, что у меня сексуальный голос… — Она пыталась разозлить его, заставить огрызнуться в ответ и перестать вести себя так нелепо. Судя по тому, как внезапно потемнели его глаза, она была на верном пути, поэтому продолжила: — Может, мне рассказать тебе, чем мы занимаемся наедине? Я уверена, тебе бы хотелось узнать обо всем, что я позволяла ему со мной делать... Гермиона ожидала, что Том накричит на нее, но не думала, что он сделает хоть какое-то движение, по крайней мере в ее сторону. Единственный раз, когда он поднял на нее руку в гневе, она решила, что это из-за алкоголя в его крови, но, видимо, она ошибалась, потому что сейчас он был совершенно трезв и не сдерживался, когда отошел от двери и грубо толкнул ее к стене. Его руки легли ей на талию, удерживая на месте, но больше всего ее шокировали его слова и тон, когда он почти прорычал: — Расскажи мне. — Что? — выдохнула Гермиона, чувствуя себя глупо, но слишком шокированная его приказом, чтобы сказать что-то еще. Он был очень, очень близко к ней, и хотя не выглядел таким же разъяренным, как в тот раз, когда прижал ее к стене, его тон был гораздо более настойчивым. — Я хочу знать, — продолжил Том, и, хотя она могла оттолкнуть его, все же не пошевелилась. — Расскажи мне, как он тебя трогает. — Она почувствовала, как его руки напряглись на ее талии, словно он хотел убрать их, но остановился. Гермиона хотела ответить, послать его куда подальше, но не знала, что сказать. Было очевидно, что он не хотел ничего знать, это было понятно по тому, как он спрашивал, по тому, каким хриплым и злым был его голос. Она подумала, что Том, возможно, пытается ее запугать, и в каком-то смысле это сработало. — Скажи мне, что тебе понравилось, — прошипел он ей на ухо. Злобный тон его голоса контрастировал с почти интимным прикосновением к ее телу. — Когда он тебя трахает, ты кончаешь с его именем на губах или с моим? — Ты — последнее, о чем я думаю, когда я с Виктором, — выпалила Гермиона. Это была откровенная ложь, призванная отвлечь ее от того, как у нее скрутило живот. Она подняла руки и толкнула его в плечи, наконец-то отреагировав на происходящее. — Ты — единственное, о чем я думаю, — прошипел он, схватил ее за запястья и прижал их к стене над ее головой. Ее дыхание сбилось, и, несмотря на ярость, она чувствовала возбуждение совсем по другой причине, особенно когда он прижался лбом к стене рядом с ее головой и прошептал ей на ухо: — Я думаю о твоем голосе, твоей коже, о том, какая ты на ощупь, и... — его ногти впились в ее запястья, — я думаю о том, как тебя лапал Виктор Крам, и мне кажется, что я схожу с ума... — Хватит, — перебила его Гермиона. — Ты не имеешь права... — Я имею полное право... — начал он, отстраняясь, чтобы встретиться с ней взглядом, но она его перебила. — Ты не можешь держать меня в изоляции, Том, только потому, что не хочешь потерять друга... — Как ты до сих пор не понимаешь? — тихо спросил он, и Гермиона замолчала, потому что действительно не понимала, не знала, что могла упустить. Она знала, что он ревнует, злится и ведет себя как собственник, знала, что он всегда был немного другим, что их дружба всегда была немного другой, но... она не понимала, что Том имел в виду, что он хотел сказать. Его взгляд упал на ее губы, и когда он заговорил, его голос звучал хрипло: — Я хотел тебя с тех пор, как понял, что вообще могу чего-то хотеть. — Том... — она попыталась перебить его, потому что в животе у нее приятно сжался комок, и она чувствовала, что теряет контроль над собой. — Я не хочу убивать Крама, потому что он трогает то, что принадлежит мне, — прошипел он, — но потому, что это я должен трогать тебя, а не он или... — он резко выдохнул через нос, убрал руки с ее запястий и подхватил ее подбородок. Тихо, словно пытаясь взять себя в руки, он сказал: — Если бы ты знала, о чем я мечтал... — и замолчал, обдумывая свои слова. И в какой-то безрассудный, туманный момент, не в силах думать ни о чем, кроме его взгляда, того, как он обнимал ее, и жара его тела, прижатого к ней, Гермиона посмотрела ему в глаза и с замиранием сердца сказала: — Расскажи мне. Он моргнул один раз. Два. А потом, словно сорвавшись с цепи, прижал ее к себе, впился в ее губы, и Гермиона потеряла дар речи. Она вцепилась руками в его рубашку и притянула его к себе так близко, что уже не могла отличить себя от него. Том прерывисто вздохнул ей в губы, и скользнул рукой вниз, приподняв край ее рубашки ровно настолько, чтобы просунуть руку под него и прижаться к разгоряченной коже ее спины. Она почувствовала укус его зубов, прежде чем его язык скользнул между ее губ, и... это не было пробным движением, но определенно было исследованием: он словно изучал контуры ее рта, выяснял, что ей нравится, и он... быстро учился. Вскоре Том понял, что у нее перехватывает дыхание, когда он проводит языком по небу за ее зубами, и что ей больше всего нравится, когда он использует зубы. Ей казалось, что он все еще сдерживается, все еще держит себя в руках, и она чувствовала то же, что и всегда, когда Виктор целовал ее: она ждала и хотела, чтобы он просто отпустил себя и... Гермиона вспомнила о Викторе и отвернулась от Тома. Он провел губами по ее щеке и шее, запустив руку в ее волосы, чтобы приподнять ее голову и получить доступ к шее. — Том, — попыталась она сказать строго, но получилось что-то вроде вздоха, и он отреагировал на это: его руки внезапно сжались, ногти впились в ее бедра, он потянул ее за волосы, и Гермиона даже почувствовала, как его зубы сомкнулись на ее шее, прежде чем он взял себя в руки. Она даже не смогла сдержаться и застонала. Он замер всего на секунду, а затем снова сжал ее волосы и прижался губами к ее уху. Он неровно выдохнул и прохрипел: — Тебе нравится, когда больно, Гермиона? — Я дома! — услышала Гермиона голос матери. — Поможете с продуктами? Отвлекаясь на разговор, Гермиона смогла оторваться от Тома. Она схватилась за дверную ручку, распахнула дверь и поспешила вниз, на ходу надевая пальто и кроссовки, не заботясь о том, как она выглядит. — Мне нужно идти, мам, — сказала Гермиона. — Мне нужно идти... у меня свидание с Виктором, и я забыла… — О, хорошо, милая, ты... — Но прежде чем она успела что-то спросить, Гермиона выскочила за дверь и помчалась по дороге прочь от Тома и удушающей жары этой комнаты, на морозный воздух, чтобы наконец-то мыслить ясно, потому что, видит бог, она не может мыслить ясно, когда его губы касаются ее... И, о боже, о боже, Том целовал ее, он хотел ее, он... он хотел всего того же, чего хотела она. Гермиона чувствовала себя подавленной, разгоряченной, задыхающейся и... и злой. Потому что как он мог ждать до сих пор? Как он посмел целовать ее, когда она уже с кем-то другим, когда она уже... Она без тени сомнения знает, что ей нужно расстаться с Виктором. Знает это, потому что не может контролировать себя рядом с Томом, а ему неинтересно контролировать себя рядом с ней, и поэтому она злится, она в ярости, потому что не хотела расставаться с Виктором, но внезапно у нее не осталось выбора. При любых других обстоятельствах Гермиона, вероятно, была бы вне себя от радости из-за того, что Том ее поцеловал. Она вспомнила, как его тело прижималось к ее телу, а голос шептал ей на ухо: «Тебе нравится, когда больно?» — от этих воспоминаний у нее в животе все сжалось в тугой комок. При любых других обстоятельствах это было бы именно то, чего она хотела, но... Дело в том, что теперь она оказалась перед дилеммой: либо хранить в тайне, что Том поцеловал ее и она ответила на поцелуй, либо порвать с Виктором — расстаться с ним до Рождества, пока она не предала его еще больше. И в этом был виноват Том. Она стояла на автобусной остановке и писала Виктору, что уже в пути, и все это время паниковала.

***

Том смотрел, как она уходит, с нарастающим чувством ужаса, уставившись в открытую дверь целых пятнадцать секунд, и пытался восстановить самообладание, потому что хотя у него и была некоторая свобода крушить вещи или людей в университете, он сомневался, что здесь у него есть такая же свобода. Нужно было успокоиться прежде, чем он решил бы последовать за ней, намереваясь поймать до того, как она уйдет, а потом втащить обратно, запереть с собой в той гостевой комнате, пока он наконец не заставит ее понять, что она никогда не сможет вернуться к Виктору, пока не впечатает себя в нее, не выжжет себя на ней, не оставит следов. Но мама Гермионы перехватила его на полпути к двери, сладко позвав: — Том! Рада тебя видеть, помоги мне разгрузить продукты! И он услышал в ее тоне, что это не просьба. Он постоял в дверях, молча посмотрел на нее мгновение, а затем глубоко вдохнул, зная, что оставаться в фаворе у матери Гермионы так же важно, как и следить за самой Гермионой. И он знал, что не придумал ее реакцию на него — он пытался сдерживаться, пытался не причинять ей боли, потому что если спугнет ее, то только подтолкнет прямиком к Виктору, но она ведь застонала, пока он впивался ногтями в ее кожу. Он тихо закрыл дверь и подошел к миссис Грейнджер. — Все в порядке? — спросила она. — Мы… — он заколебался, — мы чуть поспорили. Сказать откровенную ложь было бы ошибкой, решил он, потому что миссис Грейнджер уже пристально разглядывала его, пока убирала продукты в холодильник. Он начал разбирать пакеты, выкладывая то, что нужно, в холодильник, и оставляя остальное на столешнице. — Должно быть, спор был серьезный, — осторожно сказала она. Том попытался наблюдать за ней, не показывая вида, попытался сформулировать ответ, который отвлечет ее подозрения, но прежде чем он успел, она положила руку на его предплечье и спросила осторожным голосом: — С тобой все в порядке? Он на мгновение опешил. — Прошу прощения? — Ты выглядишь расстроенным, — просто сказала мать Гермионы. Он уставился на нее. — Со мной… все в порядке, — медленно ответил он. Миссис Грейнджер слегка сузила глаза. — Хорошо, — осторожно сказала она, — С Гермионой все в порядке? Он стиснул челюсти. — Вам нужно спросить об этом у нее, — уклонился он. — Я бы спросила, но она только что сбежала из дома из-за вашей ссоры, — бесстрастно сказала она. Он нахмурился. — Она сказала, что у нее свидание с Виктором — это было причиной вашего спора? Они очень долго стояли в тишине, прежде чем он наконец, очень медленно, ответил: — …Да. Женщина вздохнула, поджала губы, кивнула и продолжила молча разгружать продукты, а Том не знал, чем все закончится.

***

— Мне так жаль, что я опоздала, — сказала Гермиона, положив руку на плечо Виктора. Он улыбнулся, увидев ее, наклонился, чтобы поцеловать ее в губы в знак приветствия, и она на секунду застыла. — С тобой все в порядке? — спросил он. Гермиона на мгновение замешкалась. — Я… да, со мной… все в порядке. Его брови нахмурились в ответ. Она сделала глубокий успокаивающий вдох. — Мне… мне нужно… — Гермиона, — осторожно сказал он, — все хорошо? Ей показалось, что у нее сейчас случится паническая атака. Он наблюдал за ней краткое мгновение, а затем осторожно произнес: — Твой друг… он же сейчас дома, верно? Она глубоко вдохнула через нос. — А, я понимаю, что это значит, — сказал он с небольшой, самоуничижительной улыбкой. — Виктор… — Успокойся, Гермиона, — медленно сказал он, — Давай… сядем. Давай. Он усадил ее рядом с собой на скамейку — они планировали посмотреть огни и провести вместе сочельник, так как все Рождество она будет с семьей, и, хотя Виктор не праздновал Рождество, он был рад разделить с ней праздничное настроение. Наверное, теперь он будет не так рад. — Что случилось? Гермиона замешкалась, но через мгновение осторожно высказала все, что продумала по дороге в автобусе: — Я знаю, что это ни с того ни с сего, и прямо перед Рождеством… — Я не праздную Рождество, Гермиона, — он тихо рассмеялся. — Я знаю, — настаивала она. — Но… — Но ты расстаешься со мной, — закончил он. Она смотрела на него широко раскрытыми, испуганными глазами, пока он тяжело вздыхал. — Я это предвидел. — Виктор… — начала она, но он покачал головой. — У меня было предчувствие, — сказал он ей, — что когда он вернется домой, ты… поймешь, что это не работает. — Мне так жаль, — сказала Гермиона ему. — Я знаю, — мягко заверил он ее. — Я пыталась… Виктор положил руку ей на колено в утешительном жесте. — Я знаю, что ты пыталась. — Ты должен злиться на меня. Он покачал головой. — Я зол, — сказал он. — Не на тебя. Не на него. Я зол, что не встретил тебя раньше — может, у меня был бы шанс. — Я знаю его с семи лет, — тихо призналась Гермиона. Он выдавил сухой смешок. — Тогда, может, и нет, — сказал он. — Мне так… — Пожалуйста, не сожалей, Гермиона, я не хочу, чтобы ты сожалела, — сказал Виктор с легким раздражением. — Я бы… предпочел, чтобы ты сказала мне прямо сейчас, чем оставалась со мной, если не хочешь этого. Она не была уверена, что сказать. — И я думаю… я думаю, я это предвидел. — А я нет, — пробормотала Гермиона. — Не понимаю, как ты могла не предвидеть. Он — часть тебя, я думаю. Он всегда ею был. — Но ты идеален, — сказала она с отчаянием, — ты милый, и забавный, и… — Гермиона, — медленно сказал Виктор, — я знаю, ты стараешься, но это только все усугубляет. Она замолчала, не зная, что сказать и что сделать, чтобы не стало хуже. Она хотела, чтобы Виктор разозлился на нее — она знала, как обращаться с гневом. Но он просто сидел, выглядя немного печальным, но в основном неудивленным, и… — Может, мы сможем остаться друзьями? — неуверенно предложил он, и Гермиона не могла понять, серьезно ли он говорит или нет, но надеялась, что да. — Я бы хотела этого, — правдиво сказала она. Виктор улыбнулся. Он оставил ее там, и она оставалась в том парке еще целый час, одна, кипя от злости, чувствуя себя ужасно, ведь она никогда раньше ни с кем не расставалась. Единственный раз, когда она разрывала отношения с кем-либо, это был Том, и он этого заслуживал. Она сидела и смотрела на огни, пока, пожалуй, не случилось самое худшее: она заплакала, и как только слезы полились, ее нашли Рональд Уизли и Лаванда Браун. (Так ей и надо — плакать в публичном парке). — Гермиона? — ахнула Лаванда, и пока Гермиона торопливо вытирала лицо, она была уверена, что они уже увидели слезы — ее ведь хорошо освещали огни. Лаванда замешкалась лишь на мгновение, прежде чем поспешно оттолкнуть Рона. — Рон, эм, может, ты сходишь… купишь мне горячий шоколад… — Но что насчет… — Иди, — строго сказала она, а затем кокетливо заморгала. — Пожалуйста? Я люблю тебя. Немного неуверенно, но он сделал, как Лаванда попросила, и Гермиона ненадолго была впечатлена, но совсем не удивлена той властью, которую Лаванда имела над Роном. Как Лаванда и делала в последнее время, она села рядом с Гермионой и смотрела на нее, будто они были близки. И Гермиона считала, что в каком-то смысле так и было, даже если бы она никогда не подумала об этом год назад. Лаванда была невероятно настойчива, и с того момента, как она «спасла» (как она это называла) Гермиону в канун Нового года, она настойчиво добивалась их дружбы. Хотя Гермиона никогда особо не ладила с Падмой и Парвати (хотя они были милыми), ее отношения с Лавандой были удивительно… приятными. У нее раньше не было подруги, по крайней мере близкой. Она вроде как подружилась с Джинни, и у них в прошлом была парочка очень интересных разговоров, в основном о феминистской литературе, но у Джинни уже был целый круг друзей из ее футбольной команды, а Гермиона просто никогда не была заинтересована в развитии отношений. Но ей даже не нужно было ничего добиваться с Лавандой — так же, как и с Роном, она прилипла к Гермионе с рвением, которое, честно говоря, было впечатляющим. Удивительно, но Гермиона нашла кого-то, с кем могла поболтать о парнях, с кем могла расслабиться — это было даже в каком-то смысле мило. Но только не сейчас, потому что Лаванда плюхнулась рядом с ней после ухода Рона, а Гермиона просто хотела, чтобы ее оставили одну кипеть в своей злости. — Что случилось? — спросила Лаванда, казалось, совершенно не заботясь о том, не слишком ли она навязчива. Гермиона фыркнула. — Ничего. — Ну, очевидно же, не ничего, ага. Почему ты здесь одна? — настаивала она. Гермиона бросила на нее косой взгляд. — Я рассталась с Виктором, — призналась она через мгновение. Выражение лица Лаванды внезапно сменилось с озабоченного на шокированное. — О, ты… о. О-о, — затараторила она. — Просто так… просто взяла и? Вау. Перед Рождеством? Гермиона уронила голову в ладони. — Я знаю, Лаванда, я ужасна, не надо мне напоминать — боже, он выглядел таким расстроенным и просто ушел, будто… — Эй, — сказала Лаванда, придвигаясь ближе и потирая спину Гермионы, — все в порядке, люди расстаются все время… — Да, но это хуже, — по-детски настаивала Гермиона. — Виктор — полнейший красавчик, он найдет кого-нибудь еще через, типа, неделю… Гермиона выпрямилась и пристально посмотрела на Браун. — Ты правда думаешь, что это помогает? — резко сказала она. Лаванда фыркнула, полуусмехаясь. — Приятно видеть, что тебе это кажется смешным, — сухо продолжила Гермиона, стряхивая руку Лаванды со своего плеча. — Ладно, прости — сказала Лаванда. — Но, ты же сама с ним рассталась, я не очень понимаю, почему ты расстроена… — Я не хотела этого! — отчаянно сказала Гермиона. — Но у меня не было выбора. — Это не имеет смысла, Герм, — сказала Лаванда. Гермиона насупилась из-за этого ужасного прозвища. — Я… — Она замешкалась, глянула в сторону, куда ушел Рон, чтобы убедиться, что он не подслушает, потому что он наверняка взбесится, и тихо призналась: — Я целовалась кое с кем другим, или… ну, меня поцеловали, но я ответила. — Чего? — почти взвизгнула Лаванда. — О боже мой, Гермиона, ну и шлюшка ты! — Я знаю! — воскликнула Гермиона. — Я знаю, это ужасно, я такая… — О господи, Гермиона, я же пошутила, — проворчала Лаванда. — Ты иногда такая мелодраматичная… — Я изменила… — Гермиона, — строго перебила Лаванда. — Кто-то тебя поцеловал. Ты ответила, и ладно, ты все еще могла сесть с Виктором и рассказать ему, что случилось, позволила бы ему во всем разобраться, но ты не сделала этого. Гермиона задумчиво замолчала. — В смысле, если бы я кого-то поцеловала — чего я бы не сделала, потому что люблю Рона… — Гермиона закатила глаза, потому что от этого ей стало только хуже, — …я бы объяснила ему и надеялась, что мы сможем это пережить, особенно если это было один раз. Ты не изменяла ему. — Изменяла, — настаивала Гермиона. — Ладно, чуть-чуть изменяла, — возразила Лаванда. — Ты прекратила все, как только это случилось... — А что я должна была сделать? — спросила Гермиона. — Ну… я не знаю, — пожала плечами Лаванда. — Я просто думаю, что… если кто-то тебя поцеловал, ты ответила, и ты хочешь целоваться с ним снова, то хорошо, что ты порвала с Виктором. А если бы ты любила Виктора, твоим первым порывом было бы разобраться, а не бросать его. Гермиона нахмурилась. — Но я хотела быть с Виктором, — грустно сказала Гермиона. — Очевидно, что нет, — снова пожала плечами Лаванда. — Иначе ты была бы с ним. — Но это не так просто… — Ладно, неважно, мы ходим по кругу — просто интересно, — перебила Лаванда с задорной улыбкой на лице. — Это был Том? — Что? — опешила Гермиона. — О боже мой! — взвизгнула Лаванда, хватая Гермиону за руки и тряся ее. — О боже мой, я так и знала! Он тебя поцеловал? Это невероятно, расскажи мне, что случилось… — Лаванда, — отчитала ее Гермиона. — Это не невероятно, он все разрушил… — Но ты же любишь его, помнишь? — подсказала Лаванда. Гермиона почувствовала, как от интенсивности ее хмурого взгляда заболели глаза. — Ты что, говоришь, что я должна просто простить его за то, что он разрушил мои отношения? — усмехнулась Гермиона. — Ну, э-э… — Лаванда рассмеялась с недоверием. — Ты его видела? Он буквально ангел… — Он демон… — Если бы он захотел поцеловать меня, я бы точно не отказалась… — Лаванда! — Что? — рассмеялась она. — Я говорю это только потому, что такого никогда не случится. Он слишком занят поцелуями с тобой. Гермиона не была уверена, почему она вообще думала, что ей нравится обсуждать мальчиков с Лавандой, потому что в данный момент ей хотелось умереть. — Кто целует кого? — спросил Рон, с трудом балансируя с тремя стаканчиками горячего шоколада в руках, приближаясь к ним. Его лицо искажалось пополам от беспокойства и гнева. Лаванда вскочила на ноги и взяла одну кружку из его рук, чтобы он не мучился. — Я целую тебя, — сладко сказала она ему, целуя его в губы, пока Гермиона чувствовала, как ее глаза закатываются в череп. Рон отстранился, улыбаясь, и Гермионе пришлось признать, что Лаванда определенно хорошо отвлекала его от гнева. Сама Гермиона просто сказала бы, что это не его дело, и тогда он, наверное, взорвался бы. Когда он протянул ей горячий шоколад, она поблагодарила его. — Я, эм… пойду, — немного неловко сказала Гермиона, только потому что он все еще смотрел на нее так, будто она вот-вот снова расплачется. Рон всегда был неловок с плачущими девочками. — Ты… э-э… То есть, ты в порядке? Или, по крайней мере, типа, не… — Я в порядке, Рон, — настаивала она. — Совсем в порядке, просто… — Раздражена, — подсказала Лаванда, затем обняла Гермиону на прощание и прошептала ей на ухо: — Сексуально раздражена. И если бы они обе не держали обжигающе горячий шоколад, Гермиона бы ее оттолкнула. — Ты нормально доберешься домой? — спросила Лаванда. — Я в порядке, — пробурчала Гермиона, глядя на Лаванду, которая в ответ показала язык. — Ты уверена? — спросил Рон. — Я могу… или мы можем… — Я поеду на автобусе, — заверила их Гермиона. — Еще не так поздно, просто темно. — Ладно. Напишешь мне, когда доедешь, да? — Хорошо, — сказала Гермиона. — Пока. Поездка домой в одиночестве была приятна только потому, что дала ей достаточно времени, чтобы обдумать совет Лаванды. Эта девчонка читала слишком много любовных романов, чтобы быть по-настоящему здоровой, поэтому Гермиона воспринимала ее советы по отношениям с долей скепсиса, но потом… Браун ведь была с Роном в отношениях уже несколько лет, и они казались очень счастливыми, так что в ее словах должна была быть какая-то ценность. И она была права в некотором смысле. Гермиона могла бы разобраться с Виктором, но ее первым порывом было порвать — это был ее выбор. И как бы она ни не хотела это признавать, она определенно не возражала, когда Том целовал ее. Но он все равно был козлом, все равно перешел черту, и Гермиона все еще злилась. И когда она вернулась домой, Том курил на заднем дворе, и это, конечно, только ухудшило все. — Да ты, блядь, шутишь, — выпалила она, первое, что сказала, когда нашла его, скрывающегося в темноте на их заднем дворе. Она чуть ли не хлопнула сетчатой дверью за собой и была благодарна, что ее мама и папа были в своей комнате, а не в гостиной, так что она не получила нагоняй за свой язык, потому что сейчас она действительно не могла этого вынести. — Как прошло свидание? — спросил он, стряхивая пепел с кончика сигареты и наблюдая за ней краем глаза. Его бесстрастное отношение только разозлило ее сильнее. — Зачем ты куришь? — скривилась она, говоря сквозь стиснутые зубы. — Я в стрессе, — сказал он, и его тон был наполнен совершенно неоправданным саркастическим ядом. — Ты… Ты в стрессе? — Она рассмеялась без тени юмора. — Ты в стрессе? — Как прошло свидание? — повторил он. Он все еще не повернулся к ней лицом, оставаясь прислоненным к дому и бесстрастно глядя куда-то в темноту, и он все еще, блин, курил, поэтому она забыла свой первоначальный план сказать ему, что рассталась с Виктором, забыла план попытаться заставить его понять, что он не может просто брать все, что хочет — и вместо этого солгала. — Прекрасно, — выплюнула она, и, вспомнив слова Лаванды, продолжила врать сквозь зубы: — Я рассказала ему, что ты меня поцеловал, и он отнесся с пониманием. — Ты, блядь, издеваешься надо мной сейчас? — спросил Том, его голос стал опасно тихим, и он наконец полностью повернул голову к ней. Он выпрямился, оттолкнувшись от стены, бросил сигарету и раздавил ее ногой. — Нет, Том, я не издеваюсь, — сказала Гермиона сквозь стиснутые зубы, зная, что не может ругать его за язык, раз первая начала материться. Она скрестила руки на груди отчасти потому, что была зла, а отчасти потому, что замерзла. — Ты думал, я расстанусь с ним только потому, что ты меня поцеловал? — Ты ответила на поцелуй, — ровно напомнил он, медленно приближаясь к ней. Гермиона же стояла на своем. — Это не имеет значения, — выплюнула она. — И знаешь почему это не имеет значения, Том? — Она пользовалась тем, что теперь знала о его чувствах к ней, позволяя своему гневу двигать ее вперед. — Потому что я люблю Виктора… — Нет, не любишь, — парировал он с снисходительным смешком, и он был уже достаточно близко, чтобы она могла сильно толкнуть его в грудь. — Ты не имеешь права говорить мне, кого я люблю, Том! — резко сказала она, но прежде чем успела отдернуть руки, он поймал ее запястья. Том бросил взгляд через ее плечо — она предположила, что он смотрит в дом, потому что она все еще была на виду из гостиной, и шторы были открыты — прежде чем быстро оттащить ее в тень и снова прижать к стене. — Ты… почему ты всегда так поступаешь?! — Что ты ему сказала? — спросил он, его голос приобрел тот фальшиво-приятный тон, который всегда просачивался, когда он подводил к чему-то ужасному. — Сказала, что все произошло так быстро, а ты все время думала о нем? Она пристально смотрела на него, узнавая в его подходе тот же, что он использовал ранее в своей комнате. Он заметил перемену в ее реакции, Гермиона видела это в легкой смене его выражения, и он быстро сменил подход на что-то гораздо более прямое. Его руки скользнули под ее пальто, сразу под рубашку, так что он мог развести ладони по ее талии — Гермиона резко вдохнула и списала это на то, что его руки были ледяными, а не на тот факт, что он просто касался ее. Но она совсем не чувствовала холода. — Он знает, что ты этого хотела? — спросил Том, так близко, что его дыхание коснулось ее губ. Он пах дымом. — Он знает, что тебе понравилось? — У тебя нет права пытаться разрушить мои отношения с парнем, — сказала она, отказываясь отступать и позволять ему соблазнять себя, даже если он был в этом слишком хорош. — Ты никогда не проявлял ко мне интереса, пока я не начала встречаться с кем-то еще… — Ты помнишь Новый год? — спросил он ее. Его голос внезапно стал мягким, но его глаза были совсем другими. Она не ожидала такого вопроса, поэтому просто нахмурилась и ждала, когда он пояснит. — Ты пьяная сказала, что хочешь просыпаться рядом со мной, — напомнил он, его глаза теперь сосредоточились на ее губах. — Я никогда в жизни так сильно ничего не хотел. Ее сердце билось так сильно о грудную клетку, что она чувствовала это в голове, слышала, как кровь шумит в ушах. Том убрал одну руку, скользнув ею к пояснице и медленно проводя вверх вдоль позвоночника, но это движение было каким-то менее целенаправленным. Момент вдруг сместился в сторону чего-то менее яростного, менее расчетливого. Больше он не использовал ее чувства к нему, чтобы лишить ее тормозов, но Гермиона обнаружила, что тихий способ, которым он смотрел на ее губы, и рассеянный способ, которым двигались его руки — все это было еще хуже. Это была не злость, не сладострастие и отчаяние, а тихое, горячее подавление. — Ты так меня злишь, — тихо сказала она. Его глаза мгновенно встретились с ее глазами, уголок его губ дрогнул, будто он чувствовал приближение прощения. — Я знаю, — ровно сказал он. — Почему ты ничего не сказал… — Я хотел подождать, — объяснил Том, — пока ты сама не придешь ко мне. Она наблюдала, как дергается его челюсть, пока он делал паузу между словами. — Но ты не пришла. Гермиона не могла перестать думать о том, что он влюбился в нее в тот самый момент, когда влюбилась в него она. Она думала, что они оба поступили довольно глупо — она злилась на него месяцами и заставляла себя двигаться дальше к парню, который ей не подходил, а он прятался и ждал, пока она сама его найдет. Она вспомнила, каково это было, когда Том целовал ее, когда касался ее, будто ее тело гудело, будто давление между ног пульсировало и скручивало, а сердце стучало в груди так громко, что она не могла думать — даже о том, как долго ждала этого, этой мечты, что Том может чувствовать к ней то же, что она к нему. Гермиона глубоко вдохнула через нос. Он наблюдал за ней. — Я… — Она замешкалась, встретившись с его глазами. — Я рассталась с Виктором. Она почувствовала его реакцию скорее, чем увидела. Его руки напряглись на ее коже, ей показалось, что его плечи тоже напряглись, но на лице ничего не отразилось. Прошло очень долгое мгновение, прежде чем он ответил: — Ты солгала, — заключил он. — Да, ну, ты очень меня разозлил… — начала Гермиона, но прежде чем успела закончить, его руки на ее талии притянули ее ближе, и его губы жадно нашли ее. Это было так же яростно и подавляюще, как и прежде, но почему-то без вины от осознания, что ей действительно не следовало бы этого делать — так Гермиона чувствовала больше контроля. Она обвила руками его шею, одна рука вплелась в его волосы, притягивая его ближе. Она чувствовала, как все ее тело пульсирует, отчаянно желая, чтобы Том касался ее больше, чтобы его руки двигались. Она сжала кулак в его волосах, чтобы ослабить напряжение, и почувствовала его выдох на своих губах. — Ты всегда была такой ужасной лгуньей, — сказал он ей, покусывая нижнюю часть ее челюсти и спускаясь по горлу. — Кажется, я только что тебя одурачила… — сказала она, задыхаясь, и он издал нечто среднее между смешком и хрипом, прежде чем его руки отпустили ее талию, чтобы подцепить под бедра и поднять ее к стене, обвив ее ногами его талию. Он внезапно тесно прижался к ней, и Гермиона почувствовала, как его ногти скребут по ее джинсам, а язык — по горлу. Она чувствовала его возбуждение, но все равно казалось, что всего этого недостаточно, поэтому она зацепилась лодыжками за его бедра и толкнулась своими вперед, издав глубокий горловой стон, когда почувствовала его зубы на своем горле. — Том, я… — начала она, но не смогла закончить — Мне нужно… — Я знаю, — вздохнул он, его дыхание веером расходилось по ее горлу, рука скользила вверх по ее бедру все ближе и ближе к самому чувствительному месту… Звук открывающейся сетчатой двери заставил ее изо всех сил оттолкнуть Том от себя, ударившись о стену, когда ее ноги соскользнули с его талии. Она поблагодарила любого бога за то, что ее матери потребовалось пару секунд, чтобы заметить их двоих, стоящих в затемненной части двора. — О! — сказала она, увидев их. — Вот вы где! Что вы делаете на улице? Здесь же мороз! — Ага, — пропищала Гермиона. — Мы прямо сейчас заходим. Она бросила матери напряженную улыбку и поспешила мимо нее внутрь, прямиком к лестнице, поднимаясь по две ступеньки за раз. — Ты голодна? — крикнула ей вслед мать. — Уже поела! — крикнула в ответ Гермиона, торопясь в свою спальню, закрывая и запирая дверь. Было краткое мгновение покоя, прежде чем она услышала, как кто-то пробует дернуть дверную ручку, и она резко повернула голову к двери. — Гермиона, открой дверь, — услышала она усталую команду Тома. Она подошла и отперла ее, открыла дверь и выглянула через его плечо, прежде чем снова закрыть, запереть, но потом подумала, что это, наверное, будет еще более подозрительно, поэтому отперла, а затем повернулась к нему. Он приподнял одну бровь. — Ты не можешь целовать меня при моих родителях, — просто сказала она. — Почему? — спокойно, почти снисходительно спросил он. — Потому что… Том… — она сделала акцент, сохраняя голос тихим, — Ты живешь в моем доме, если мама узнает, она сойдет с ума… — Успокойся. — Я абсолютно спокойна, — настаивала Гермиона, пока он медленно приближался к ней, выглядя крайне позабавленным ее панической реакцией. — Я хочу сказать, я уверена, что ее бы не волновало, если бы ты был в университете, но я почти уверена, что она бы напряглась из-за того, что ты живешь в комнате напротив моей, если бы узнала... Его руки снова нашли ее талию, и она не поняла, как он так близко подошел. — Том, — строго сказала она, но он, казалось, не обращал внимания на ее тон, мыча в ответ, пока наклонялся и зажимал мочку ее уха между зубами. — Том, — попыталась она снова, надеясь прозвучать более строго, но получилось гораздо более прерывисто, чем она хотела. Он подтолкнул ее назад, и Гермионе потребовалось мгновение, чтобы понять, что он толкает ее к кровати. — Нет, — сказала она. — Нет? — эхом отозвался он у ее уха. — Нет, Том, — повторила она, оттолкнув его на расстояние вытянутой руки, а затем оттеснив дальше к двери. Он немного надулся, как ребенок, пока она открывала дверь и указывала наружу. — Уходи, — приказала она. Он глянул в коридор, прежде чем повернуться к ней, прижал ладонь к двери и снова закрыл ее, приблизившись. — Через мгновение, — скромно сказал он, его оказались руки на ее ребрах, большой палец гладил ее бок, снова встречая ее губы своими. Она позволила себе краткий, снисходительный миг, ее собственные руки потянулись вверх, провели пальцами вдоль линии его челюсти, пока не смогли вплестись в волосы над ушами. — Ладно, все, — начала она, потянувшись к дверной ручке, но как только она открыла дверь хотя бы на дюйм, Том прижал ладонь к дереву и захлопнул ее, отказываясь отрываться от ее губ. Она рассмеялась, но решительно отстранилась снова, демонстративно игнорируя его нахмуренные брови, когда распахнула дверь и вытолкнула его. Мелькнула мысль, что она не уверена, как долго сможет хранить его в секрете, особенно учитывая, что первоначальный план предполагал, что он останется с ней и на лето, но в данный момент она отказывалась об этом думать. Вместо этого она думала о том, какими были его губы на ощупь, и жалела, что была слишком напугана, чтобы пересечь коридор и остаться в его комнате на ночь.