Часть 8

Том всегда ненавидел Рождество. Эта ненависть, как многие могут подумать, не была вызвана горечью от ужасных рождественских праздников, проведенных в приюте. Потому что, хотя детям без родителей явно не хватало рождественских подарков, в этом проклятом здании хватало рождественского веселья. На самом деле он в конце концов возненавидел Рождество из-за всей этой коммерциализации праздника. Он ненавидел музыку, которая играла по радио в приюте круглосуточно. Ненавидел кричащие огни, от которых у него болела голова, блестящую мишуру, рождественские елки, которые вечно падали (хотя иногда это было даже кстати, если кто-то его раздражал). Он ненавидел снисходительные разговоры взрослых о Санта-Клаусе. Он был так рад, что Гермиона не расплакалась, когда он случайно сказал ей, что Санты не существует, потому что дети часто так делают — плачут, когда выясняется, что их рождественский герой — выдумка. И хотя в приюте Том обычно говорил, что это для их же блага, ведь сиротам не полагается никаких подарков, ему не нравилось, когда Гермиона плакала. Он просто ненавидел все, что связано с Рождеством. Не считал это чем-то достойным. Это был апогей капиталистического потребительства, и сколько бы люди ни твердили ему: «О, истинный смысл Рождества — в семье и щедрости», — ему достаточно было выйти на Оксфорд-стрит за три дня до Рождества, чтобы понять: нет, это не так. Гермиона любила Рождество. Она всегда верила в Санта-Клауса, даже когда Том сказал ей, что его не существует, а на самом деле ее обманывают родители. Она по-прежнему была влюблена в Рождество. Он помнил, как в детстве она весь декабрь ходила в рождественских свитерах, юбках и колготках — это было ужасно, и Том это терпеть не мог. И хотя она ненавидела подарки — наконец-то нашелся кто-то, кто разделял его взгляды на этот счет, — с подарками от родных у нее проблем не было. — Почему бы тебе просто не открыть их сейчас? — спросил Том ее однажды, когда они были младше и она чуть ли не дрожала от предвкушения того, что может получить. — Том! — возмутилась Гермиона, — еще не Рождество, я не могу их открыть до… — Сочельник, — вставил он, — почти Рождество. — Не почти, Том! Ей всегда это нравилось. Нравилось из-за музыки, огней и рождественских елок, она любила холод — Том ненавидел холод, но и тепло тоже ненавидел. Она любила эти отвратительные мятные латте из этой ужасной сети кофеен, ей нравилось наблюдать за рождественскими ярмарками и гулять под огнями в парке — черт, она вечно просила его погулять под огнями в парке, и Том соглашался. Не потому, что ему нравились огни, — нет, — а потому, что ему нравилось, как свет отражается в ее волосах, подсвечивая выбившиеся пряди, и она кажется сияющей не только из-за освещения, но и потому, что на Рождество Гермиона всегда улыбалась как-то по-особенному. Но он всегда отказывался приходить к ней домой на Рождество. Однажды она пригласила его, и когда он сразу же ответил отказом, то выглядела такой растерянной и почти злой, что Том соврал, мол, в приюте этого не разрешат. Она поверила и больше не спрашивала. Ему просто это все не нравилось. Он ненавидел Рождество, считал его бесполезным, и хотя его доводы сводились к тому, что он просто не хочет сидеть и смотреть, как все вокруг радуются Рождеству, он понимал, что точно так же не хочет злить Гермиону в день, который, как он знал, она любила. Но в этом году у него не было выбора. Потому что ему больше некуда было идти. Гермиона разбудила его на рассвете — она ворвалась в комнату, выкрикивая его имя: — Том! Том, проснись! Рождественское утро, вставай! — и запрыгнула на его кровать. Во всех его фантазиях, в которых он просыпался от ее криков, такой раздражающей картины никогда не было. Но он позволил ей утащить себя вниз по лестнице к подаркам и, по крайней мере, был рад, что ее родители, судя по всему, решили остаться в постели и не мешать ей самой открывать подарки — и его подарки тоже, потому что мать, по какой-то непонятной причине, купила их и ему тоже. Подарки Гермионы были в основном легкомысленными: еще больше книг по поэзии, журналы по завышенным ценам, одежда. Он гадал, почему же для нее так важно получать все это на Рождество, когда они могли бы купить ей все это в любой момент и назвать это одолжением, а не подарком, но держал свое мнение при себе. Гермиона то и дело подталкивала к нему его подарки, чтобы он их развернул, и хмурилась, когда он спокойно и медленно отклеивал скотч, чтобы открыть коробку, не порвав бумагу. Заметив, что ее это раздражает, он стал делать все медленнее. — Ой, да ладно тебе, отдай мне, ты просто дурачишься, — усмехнулась Гермиона, выхватила у него из рук коробку и разорвала ее прямо у него на глазах. Так она и делала, перебирала подарки и с одинаковым восторгом разворачивала и свои, и его. Его подарки были такими же легкомысленными — экстравагантная и, скорее всего, слишком дорогая ручка заставила его снова возненавидеть этот праздник, — но ему нравилось наблюдать за ее восторгом, когда она их открывала. Впрочем, ему нравилось наблюдать за ней, когда она делала что угодно. И только когда она взяла в руки один из подарков и сказала: — О, только не этот… — и отложила его в сторону, Том по-настоящему заинтересовался. — Это от тебя? — спросил он, вспомнив ее предупреждение о подарке, который ему не понравится. — Этот мы откроем последним, — сказала она. — Откроем сейчас, — бросил Том вызов, потянувшись через Гермиону, чтобы взять подарок, но она выхватила его и отодвинула от Тома. — Нет, — отказалась она, — нет, этот — последним… — Дай мне подарок, Гермиона… — Мы откроем его последним, Том… Он потянулся к ней, заметив, что, когда она отклонилась назад, чтобы оттолкнуть подарок, то упала на спину прямо на пол. И хотя Том уже привык к привычному распорядку с ней — дружескому распорядку, которому он следовал, потому что не верил, что Гермиона хочет его, — он вдруг вспомнил, какой она была в его руках прошлой ночью. Том чуть не поцеловал ее, но она расхохоталась, и он остановился. Он и не подозревал, что так давно не слышал ее смеха — раньше Гермиона всегда смеялась над чем-то, даже если ему это совсем не казалось смешным, — но он был уверен, что не слышал ее смеха с прошлого года. Она смеялась свободно, громко и непринужденно, как будто смех вырвался из ее груди без ее ведома, как будто она действительно была в восторге от него, и Том был застигнут врасплох тем, как ему нравился ее смех. После секундного замешательства, когда ему показалось, что грудь сдавливает, он все-таки поцеловал ее. На один блаженный миг ее губы коснулись его губ, а пальцы скользнули по его подбородку — нежно и восхитительно неуверенно, — но потом Гермиона оттолкнула его. — Том, — прошипела она, — моя мать может спуститься в любую… Он потянулся над ней и забрал подарок, пока она его отчитывала. — Том! — повторила она, на этот раз с таким же удивленным и раздраженным выражением лица. — Это было непристойно. На самом деле он не собирался ничего такого делать — по правде говоря, просто хотел ее поцеловать, — но не стал этого отрицать. Том разорвал упаковку так же, как она порвала свою. И тут же нахмурился. — Это что за херня… — Счастливого Рождества! — Громко поздравила Гермиона с широкой улыбкой на лице, когда он поднял ужасный кардиган. — Я это не надену. — Наденешь, — возразила она, поднимаясь, и Том только сейчас понял, что она все еще в пижаме, а ее шорты оставляют мало простора воображению. Он потянулся к ней, но Гермиона увернулась, и когда его рука скользнула по ее ноге, он заметил, как она покраснела. — Куда ты собралась? — спросил он, снова хмуро глядя на отвратительный кардиган у себя на коленях. — Смотри! — Он услышал ее взволнованный крик, а когда снова повернулся к ней, то увидел, что Гермиона надела точно такой же кардиган, который он держал у себя на коленях — тот был ей велик, рукава закрывали кисти, а подол почти доставал до колен. Она выглядела ужасно. — Ты купила два, — заметил он, не позабавленный ее почти злобной усмешкой. — У них были только очень большие, — сказала она ему, — остальные были распроданы… — Они распродали вот эту мерзость? — Том растягивал слова, насмехаясь над нелепым одеянием, когда Гермиона подошла к нему и села рядом на пол. — Надень его, — потребовала она. — Нет. — Том, — со смехом протянула Гермиона, выхватила свитер у него из рук и расстегнула его, как будто он и впрямь сейчас наденет этот ужас на себя. — Я лучше его сожгу, — ответил он. — Я вообще-то деньги на это потратила, — напомнила она, сверля его взглядом. Том остался невозмутим. — Это была твоя ошибка, — ответил он ровно. Затем Гермиона нахмурилась, очевидно поняв тот факт, что он был абсолютно серьезен. И он был. Том потворствовал ее нелепой нынешней традиции, но будь он проклят, если когда-нибудь наденет это забытое богом… — Либо надевай кардиган, либо я тебя не поцелую, — ровным голосом сказала она, прикусив губу, чтобы не улыбнуться, когда он прищурился. — Не буду, — пообещала она. — Не все так просто. — Я могу поцеловать тебя, когда захочу, — парировал Том. — Но я не обязана отвечать на поцелуй, — пожала плечами Гермиона, глядя на него так, словно одержала победу. Он почувствовал, как уголки его губ дрогнули. Это прозвучало как вызов. Том бросил быстрый взгляд на лестницу, чтобы убедиться, что ее мать и отец не спускаются, но, учитывая, что солнце еще даже не взошло, вряд ли они скоро выйдут. Он снова перевел взгляд на нее, наслаждаясь тем, как ее лицо исказилось от неуверенности, когда она поймала его взгляд, и, прежде чем Гермиона успела что-то сказать, Том обхватил ее за талию и придвинул к себе так, что они оказались наполовину скрыты за рождественской елкой. — Том! — прикрикнула она, но тоже рассмеялась. Даже когда он поцеловал ее, она отвернулась, но продолжала смеяться, и он наслаждался этим звуком. — Только когда наденешь! — строго сказала она. Он не обратил на это внимания, провел губами по ее щеке и шее и улыбнулся, услышав, как у нее перехватило дыхание. Но когда Том провел языком по ее ключице, Гермиона скрестила руки на груди, и он поднял глаза и увидел на ее лице упрямое, решительное выражение. Он прищурился. — Том, — строго сказала она, и он был уверен, что она хотела сказать что-то еще, но он прижался губами к ее плечу, стянул кардиган ниже, чтобы прикусить кожу, и услышал ее прерывистый стон. Он улыбнулся. Она грубо оттолкнула его, чем удивила, но затем крепко обхватила его плечи чем-то, и он не сразу понял, что это был кардиган. Но она уже жадно впилась в его губы, так что он позволил ей одержать эту маленькую победу и просунул руки в рукава, чтобы обвить ее ноги вокруг своего пояса и провести ладонями по ее обнаженным бедрам. Затем это чертово дерево рухнуло, и Гермиона закричала. — Что случилось? — услышал Том голос ее матери, и Гермиона оттолкнула его от себя, услышав приближающиеся шаги. — Все в порядке, мам! — Она обернулась и, улыбнувшись встревоженному лицу матери на верхней ступеньке лестницы, крикнула: — Елка просто… упала. — Боже, — ахнула мать, прижав руку к сердцу, — не пугайте меня так! — Прости, мам, — смущенно сказала Гермиона, — все в порядке, ложись спать! — Ну вот, разбудили уже, — сказала мама, спускаясь по лестнице и ведя за собой отца Гермионы. — Как вам ваши подарки? Том едва удержался от того, чтобы не нахмуриться. Он оставил кардиган на себе, подумав, что завтра сожжет его.

***

Гермионе потребовалось несколько часов, чтобы понять, что из-за того, как Том прикасался к ее шее, на ней остался след. В ванной у нее чуть не случилась паническая атака: она гадала, заметила ли мать синяк на ее плече и поняла ли, что это такое. Она провела пальцем по синяку на плече, плотнее натянула на шею свой огромный кардиган, чтобы следа не было видно, и заставила себя забыть о том, как приятно было, когда он это делал, потому что… неужели Том не понимал, что отношения нужно держать в секрете? Засосы уж точно ни от кого не скроешь. Она нашла его сидящим на диване и читающим одну из книг, подаренных ему на Рождество. Сердито села рядом и хлопнула его по плечу, чтобы он оторвался от чтения. Том раздраженно зыркнул на нее. — Что? — безучастно переспросил он. — Что? — повторила она, подтянув колени к груди и просунув пальцы ног под его бедро, чтобы согреть их, а также одернув кардиган, чтобы показать синяк. Выражение его лица почти не изменилось, но она была уверена, что он выглядит слишком довольным. — Вот что, Том, вот что. — Успокойся, — сказал он ей не то чтобы мягко, но и не грубо. — Твоя мама ничего не заметила. — Но рано или поздно она может заметить, если ты будешь продолжать в том же духе, — прошипела Гермиона в ответ, натягивая кардиган, чтобы прикрыть синяк, но он поднял руку и снова стянул ткань вниз, проведя большим пальцем по посиневшему участку. — Мне нравится, — просто ответил он. — А мне нет, — парировала она. Его темные глаза встретились с ее взглядом, и Гермиона запоздало подумала, что, возможно, зря села так близко к нему, пытаясь читать нотации. — Разве нет? — мягко спросил он. — Ты ведь не жаловалась, пока я это делал. — Том, — строго начала она, но он продолжил, не обращая на нее внимания. — Будь моя воля, — сказал он тем же низким, глубоким голосом, — ты бы вся в них была. В ответ у нее сжался желудок, а когда его большой палец заскользил по коже над ключицей, она в сотый раз пожалела, что родителей нет рядом. — Но ты не можешь, — сказала она. — Пока не можешь. — Когда? — тихо спросил Том, и она почему-то поняла, что он спрашивает не только о том, когда он сможет быть с ней наедине, когда ее родителей не будет рядом, но и о том, когда они смогут перестать держать это в секрете. Она закусила нижнюю губу. — Не знаю, — призналась она, глядя, как дергается его щека. — Сначала я думала, что только до твоего возвращения в университет, но… если ты останешься здесь на лето, то… — А что, если на лето я уеду в другое место? — спокойно возразил он. Гермиона нахмурилась. — Куда? — А что, если бы у меня было куда пойти? — спросил он, ожидая ответа. — Но у тебя нет такого места. — Может, и есть. — Где? — снова спросила Гермиона, и Том ответил не сразу, прищурившись и стиснув зубы. — Не в Лондоне, — признался он, — но и не так уж далеко. — Он задумчиво помолчал, прежде чем продолжить: — Ты могла бы приехать ко мне туда. Никто не узнает, чем мы занимаемся. — Где, Том? — спросила она в третий раз. — В поместье моего отца, — просто ответил он. Наступила тишина. — Твоего отца? — повторила она. — Ты… ты встретился со своим отцом… — Я нашел своего отца, — поправил он. — Я с ним не встречался. — Ты… ты… — задохнулась она, и Том убрал руку с ее плеча, словно почувствовав, к чему ведет этот разговор. — Ты нашел своего отца и… поместье? Ты сказал «поместье»? — Да, — сказал он, не отрывая взгляда от книги, как будто читал ее и лишь наполовину был вовлечен в разговор. — Как оказалось, он чрезвычайно богат. Гермиона уловила горечь в его тоне и замолчала, хотя у нее была тысяча вопросов, и молча смотрела на него. Теперь, когда он убрал руки, его пальцы обхватили книгу с обеих сторон, и она заметила, как он впился ногтями в обложку и как дергается его челюсть, словно он скрипит зубами. Она сделала глубокий успокаивающий вдох через нос, пытаясь унять любопытство, и постаралась говорить мягко. Она положила руку ему на плечо, перекинув локоть через спинку дивана, чтобы ей было удобно, а затем положила подбородок на пальцы, лежащие на его плече, и уставилась на слова в его книге, хотя и не читала их. Она почувствовала, как напряжение немного спало. — Хочешь, я пойду с тобой на встречу с ним? — спросила она. Том замешкался, но через мгновение поднял ближайшую к ней руку и обхватил ею ее ноги так, что его ладонь легла на внешнюю сторону ее икры, а большой палец заскользил по голой коже. В ответ он лишь промычал что-то невнятное, но Гермиона была уверена, что это согласие. Они больше ничего не говорили. Просто сидели и смотрели на его книгу, хотя никто из них не читал. Она лишь подняла руку, которой не обнимала его за плечи, и обхватила его лицо, чмокнула в щеку, а потом снова положила подбородок на пальцы, которыми обнимала его за плечи, и опустила другую руку на его ногу. После этого они сидели молча. Однако Том перестал скрипеть зубами, и Гермиона сочла это успехом.

***

Том был дома недолго, поэтому на следующий же день они купили билеты на поезд до Литтл-Хэнглтона (Гермиона сказала матери, что они собираются найти отца Тома, и умоляла не говорить Тому, что она в курсе). Она никогда не видела Тома таким… взвинченным. Она много раз видела его в гневе, но это был какой-то странный, нервный гнев, какого она никогда раньше не видела. Он не прикасался к ней и даже отпрянул, когда Гермиона попыталась взять его за руку в то утро. Она не знала, что делать, поэтому просто молча наблюдала за тем, как он нервничает, и пыталась позаботиться о нем, но так, чтобы Том этого не заметил, потому что, если она проявляла излишнюю настойчивость, он становился еще более раздражительным. Утром, перед отъездом, когда он принимал душ, она порылась в его сумке, нашла две пачки сигарет и выбросила их в мусорное ведро. Приятная атмосфера рождественского утра исчезла. В то утро Гермиона была так счастлива, в основном потому, что сильно нервничала, прежде чем пойти разбудить его. В тот первый день, когда он вернулся домой, все вдруг так быстро изменилось — их отношения стали гораздо более напряженными, — и она немного боялась, что все вдруг станет по-другому, и это ее пугало. Но все осталось по-прежнему. Том по-прежнему был упрямым и угрюмым, просто так уж вышло, что ему нравилось ее целовать — и кусать, — и в этом плане у нее не было никаких претензий. Или были бы, если бы не тот факт, что ей по-прежнему нужно было заботиться о родителях. Ее родители никогда не были… строгими. Они часто пропадали на работе и в основном позволяли Гермионе делать все, что ей вздумается, — не то чтобы они ее баловали, просто были так заняты карьерой, что многое из того, что делала Гермиона, пока ей ничего не угрожало, не имело значения. Иногда это ее раздражало — например, когда ей что-то удавалось, а они были слишком заняты, чтобы разделить с ней успех, — но по большей части они старались, так что Гермиона не испытывала к ним особой неприязни. Просто она до сих пор не знала, где проходит их граница. Она не хотела, чтобы между Томом и ее семьей возникала ненужная напряженность, если в этом не было необходимости, — а ее мать могла бы дойти до предела, узнав, что Гермиона и Том занимаются аморальными вещами в ее собственном доме. Она не хотела рисковать и потерять его. И поняла, что часто об этом думает. Она не хотела его терять. Это всегда было на первом месте — будь то гнев Тома, его склонность к насилию, характер их отношений — она всегда в первую очередь беспокоилась о том, как на них повлияют внешние факторы. Реакция ее родителей была второстепенной по сравнению с тем, как это повлияет на Тома. Она на мгновение задумалась, не вредно ли это для здоровья, но потом поняла, что Том чувствует примерно то же самое, так что ей было все равно. Как бы то ни было, ее беспокойство по поводу возможных перемен в их отношениях сменилось тревогой о том, сколько еще ей придется ждать, прежде чем она сможет просто забрать Тома себе. Как бы ни были прекрасны его губы, он не мог зайти слишком далеко, прежде чем их либо прервут, либо она почувствует знакомый ужас и сама его остановит. Ей было интересно, каким окажется его отец, в основном ради самого Тома, но еще и потому, что если он добрый, если ему понравится Том — а кому нет? — если он действительно так богат, как говорил Том, то это поместье могло бы стать решением их проблем. Допустим, его отец уедет куда-нибудь, и они смогут жить там вдвоем. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Гермиона должна была понимать, что все не так просто. Поездка на поезде была в какой-то степени мучительной только потому, что Том все еще был на взводе и злился, из-за чего отстранялся каждый раз, когда она пыталась взять его за руку, хотя раньше он никогда так себя не вел. Гермиона убеждала себя, что он имеет право нервничать, но после того, как в третий раз она положила руку на его ногу, которая беспокойно дергалась, а Том снова отпрянул, она вышла из себя. — Ты хочешь, чтобы я была здесь, или нет? — рявкнула она и тут же поняла, что он имел полное право волноваться, а она не имела права на него злиться, поэтому пошла на попятную: — Прости, я… — Я хочу, чтобы ты была здесь. — Резко бросил он, глядя в окно со сжатыми челюстями и кулаками. — Ты можешь сказать, что мне делать, чтобы помочь? — тихо спросила она после короткой паузы. Том резко повернулся и посмотрел ей в глаза, словно удивленный вопросом, хотя по его лицу этого не было заметно. Он просто молча смотрел на нее. — Нет, — наконец ответил он, но в его голосе не было категоричности или раздражения. Он говорил нерешительно, как будто действительно не знал, чем она может ему помочь. Гермиона на мгновение нахмурилась, а затем осторожно протянула руку и положила ее на его предплечье, медленно поглаживая его. На этот раз он не отпрянул. Дорога до города заняла всего пару часов, и, оставив вещи в гостинице — Гермиона была непреклонна в том, что они не станут за один день дважды ехать на поезде по два часа, а Тому было все равно или он был слишком рассеян, — они направились к особняку, стоявшему отдельно от остальных домиков в городе. — Боже мой, — вырвалось у Гермионы, когда они приблизились к поместью. Она с восхищением оглядела его просторы, но тут же взяла себя в руки и постаралась придать лицу невозмутимое выражение. — Э-э… как его зовут? — Том Риддл, — коротко ответил Том, и Гермиона заставила себя не задавать лишних вопросов — она не знала, что его назвали в честь отца. — Хорошо, — сказала она и, когда они подошли к входной двери, сама позвонила в звонок. — Не нервничай. — Я не нервничаю, — просто сказал он, и после недолгого наблюдения Гермиона поняла, что Том не лгал и не отрицал очевидное — он действительно не нервничал. И тут она с ужасом осознала, что он зол, и вдруг поняла, насколько неудачной может оказаться эта встреча. Дверь открылась раньше, чем она успела попятиться. — Да? — отрывисто спросил мужчина средних лет, глядя на них сверху вниз. Сначала она поразилась тому, как сильно Том похож на него. Оба были необычайно красивы, хотя у Риддла-старшего по бокам головы виднелась седина, а лоб и губы были испещрены морщинами. Она могла себе представить, что в молодости он был очень похож на Тома. Но глаза у него были другие. У Тома глаза были темные, а у Риддла-старшего — тревожно-яркие, голубые. Ей больше нравились глаза Тома. — Здравствуйте, — поздоровалась она, когда мужчины просто уставились друг на друга. — Простите, что беспокоим вас… — У меня тут табличка, на которой написано: «Посторонним вход воспрещен», — резко сказал он. — Если вы не уйдете, я вызову… — Мы не промоутеры, — перебила его Гермиона, не обращая внимания на то, что он, похоже, был очень раздражен ее вмешательством. — Нам нечего продавать. На самом деле мы здесь по более личным причинам… — Оставьте свои контактные данные, и я решу, стоите ли вы моего… — Нет, — решительно перебила она и, когда его голубые глаза сузились, добавила: — Сэр, — он не выглядел довольным, — я понимаю, что это ни к чему, но меня зовут Гермиона Грейнджер, а это… — Мисс Грейнджер, — устало перебил ее мужчина, — и друг, — добавил он без тени сочувствия. Том прищурился. — Вы можете считать, что вы достойны моего внимания, но уверяю вас, это не так. — Гермиона была ошеломлена его грубостью и не нашлась, что ответить. — Полагаю, вы из какой-то благотворительной организации, так что можете… — Я ваш сын, — перебил его Том. Мистер Риддл замолчал на полуслове. — Это невозможно. — Меропа Гонт — моя мать. Мистер Риддл стиснул зубы, и какое-то время все трое стояли в тишине, пока он, похоже, не взял себя в руки. — Как Меропа? — спросил он. — Мертва, — безучастно сказал Том. Гермиона удивилась, что его напористость сработала — видимо, время, проведенное с избалованными богатыми придурками в Хогвартсе, не прошло даром, — и Риддл-старший отошел от двери, пропуская их. — Чаю? — предложил он. — Нет, спасибо, — вежливо ответил Том, прижимая руку к спине Гермионы и ведя ее за собой. Гермиона никогда бы не смогла понять, как именно очень богатые люди взаимодействуют друг с другом. И как Том мог так легко это имитировать. Она сидела рядом с Томом на невероятно дорогом на вид диване, а его отец — напротив, в таком же дорогом кресле. Все в этом доме выглядело так, будто сошло с обложки журнала, и она не могла представить, сколько денег они потратили, чтобы добиться такого эффекта. На самом деле ей все это не нравилось, но она всегда ненавидела фальшивое совершенство. Какое-то время они сидели в напряженном молчании. — Полагаю, вы здесь из-за денег? — прямо спросил мистер Риддл. Гермиона едва удержалась, чтобы не огрызнуться в ответ на его ужасную попытку наладить отношения с сыном: — Не думаю, что ты получил большого наследства от своей матери. — Я здесь, чтобы поговорить с отцом, — протянул Том, откидываясь на спинку дивана и положив руку на подлокотник. Она почувствовала, как его большой палец едва заметно поглаживает ее плечо, и задумалась, пытается ли он успокоить ее — она сидела очень напряженно, едва сдерживаясь, чтобы не бросить гневный взгляд на старшего Риддла, — или себя. — Я уверен, — ответил мистер Риддл таким же язвительным тоном. — Как умерла твоя мать? — Роды, — спокойно ответил Том. Гермиона почувствовала, как его рука легла ей на спину между лопатками, когда она напряглась, потому что знала, что Том терпеть не может говорить о своей матери, и до сих пор не могла понять, делает ли он это ради нее или ради себя. Его голос звучал на удивление легкомысленно: — Она прожила достаточно долго, чтобы дать мне твое имя. — О чем вы не спросили, — заметила она, потому что он и правда не спросил. Он узнает, что у него есть сын, и даже не спрашивает, как его зовут. Но потом она задумалась, а вдруг он прекрасно обо всем знал, и потому не спросил? Мистер Риддл взглянул на нее так, словно она была не более чем грызуном, а затем снова сосредоточил свой взгляд на Томе: — Значит, ты вырос в приюте. — Как мило, — непринужденно сказал Том, — что ты притворяешься, будто ничего не знал. Гермиона перевела взгляд на Тома, чтобы увидеть выражение его лица. Она отчаянно жалела, что не задала все те вопросы, которые хотела задать раньше. Ей было неприятно чувствовать себя неподготовленной, но… она ожидала, что его отец хотя бы притворится, что рад встрече с сыном. И уж совсем не ожидала, что старший Риддл знал о младшем. — Чего ты хочешь? — настаивал мистер Риддл. — Если ты надеялся, что я встречу тебя с распростертыми объятиями, то знай, что я не из тех, кто проявляет нежность. — Я тоже, — спокойно сказал Том. — Будь уверен, я не хочу иметь с тобой ничего общего. Твои деньги меня также не интересуют. Гермиона почувствовала, как его рука погладила ее по спине, и ей захотелось взять его за руку, но она не была уверена, понравится ли ему это, пока он разбирается со своим мерзотным отцом. — Тогда зачем вы здесь? — холодно спросил мистер Риддл. — Я твой наследник, — просто ответил он, — и хочу получить это поместье. Повисла долгая, напряженная, ледяная тишина. — Как ты смеешь? — наконец тихо произнес мистер Риддл. — Ты заявляешься в мой дом без предупреждения и требуешь… — Как я смею? — с любопытством переспросил Том. — Ты спрашиваешь так, будто у меня нет на это права. По-моему, у меня гораздо больше оснований просить об этом, чем у тебя. — Несмотря на спокойный тон, Гермиона почувствовала, как его ногти впиваются ей в бок, и, не раздумывая, положила руку ему на колено. Мистер Риддл, казалось, не заметил этого в порыве гнева. — Я ничего не сделал, — парировал он, но Гермиона заметила, как его пальцы впились в подлокотники кресла. — Ничего? — эхом повторил Том. — Ты выбросил на улицу мою мать, чтобы скрыть внебрачного ребенка в отчаянной попытке спасти отношения с женщиной, которая все равно бы тебя бросила — и называешь «ничего не сделал»? Гермиона отчаянно хотела понять, о чем они говорят, особенно когда бледная кожа мистера Риддла, казалось, побледнела еще сильнее. — Убирайся, — прошипел он, — убирайся из моего дома. Ты мне не сын — я не знаю, кто ты такой, но у меня нет сына. — Вы думаете, мы лжем? — возмутилась Гермиона, и, когда его внимание снова переключилось на нее, он бросил взгляд на ее руку, лежащую на колене Тома, но тут же снова уставился на Тома. — Убирайся ты и твоя шлюха из моего дома… — Она почувствовала, как их с Томом мышцы напряглись одновременно, и впилась ногтями в его колено, пытаясь удержать его от насилия. — Послушай-ка, ты, рептилия, — выплюнула она в лицо мужчине, который к этому моменту побагровел и в панике и гневе переводил взгляд с одного на другого. — Если ты думаешь, что мы хотим находиться здесь в твоем присутствии, то глубоко заблуждаешься. Я уверена, что никто на этой земле не смог бы выдержать твоего общества дольше пяти минут, не захотев покончить с собой. — Мужчина весь напрягся от гнева. — Мы хотим лишь того, что ты должен ему как своему сыну, которого бросил в приюте на всю жизнь: чтобы, когда ты неизбежно умрешь здесь, в одиночестве и всеми ненавидимый, ты наконец сделал хоть что-то полезное и подумал хоть о чьей-нибудь заднице, кроме своей. Том-старший усмехнулся, как будто сама мысль о том, чтобы что-то кому-то дать, была для него большой шуткой. — Я вам ничего не должен, — усмехнулся он, стоя и глядя на них сверху вниз. — Убирайтесь из моего дома, пока я не вызвал полицию. Они оба встали. Гермиона едва сдерживала дрожь от ярости, а Том спокойно подвел ее к двери, положив руку ей на поясницу и впившись ногтями в кожу. — Если ты когда-нибудь вернешься сюда, я вызову полицию и подам на вас обоих в суд за клевету… — Тебе стоит пересмотреть свое решение, — спокойно сказал Том, слегка повернувшись, когда они подошли к двери, чтобы встретиться взглядом с отцом. — Только в гробу, — выплюнул тот. — Хорошо, — согласился Том, и в его голосе прозвучали мрачные нотки, — я буду на связи. Риддл-старший захлопнул за ними дверь. Гермиона не осмеливалась заговорить, пока они шли обратно к гостинице, пока не убедилась, что они достаточно далеко от дома этого ужасного человека и их не услышат. — Все прошло хорошо, — сказал Том со странной искренностью в голосе, когда они вышли из поместья Риддла и зашагали по узким улочкам города. — Хорошо? — Резко подорвалась Гермиона. — В каком смысле «хорошо»? Том, все прошло ужасно! — Она отметила, что Том все еще был очень напряжен, и его рука не покидала ее поясницы. Она чувствовала, что вот-вот взорвется от гнева. — Жалкий старый змей! Я никогда в жизни не была так зла! Добрая пожилая женщина, хозяйка мини-гостиницы, с тревогой посмотрела на них, когда они вошли. Том ободряюще улыбнулся ей — он всегда умел притворяться, — а Гермиона продолжала разглагольствовать, даже не заметив женщину. — Как он посмел вообще? — продолжала она, пока они поднимались по лестнице. — Как он может быть таким… таким злым и эгоистичным, что ему нет дела даже до собственного сына… — Том спокойно открыл дверь в их комнату и пропустил ее вперед. — Лучшее, что может сделать для тебя этот монстр, — это умереть. Он захлопнул дверь и тут же прижал ее к ней, набросившись на нее с такой яростью, что Гермиона обомлела от шока. На мгновение она позволила ему это, потому что ей всегда нравилось, когда он ее целовал, и в том, как его язык требовательно проникал в ее рот, а ногти впивались в талию, было что-то отчаянное. Она подумала, что на ее теле наверняка остались полукруглые следы от всех тех раз, когда она позволяла ему вонзать в нее ногти. Но потом он совсем обезумел. Его зубы впились в ее губы, а затем в шею, он сорвал с нее пальто и запустил руки под рубашку. Прижал ее к себе так крепко, что Гермиона едва могла дышать, а потом провел ногтями по ее спине, и она издала такой же отчаянный стон. Ей было хорошо — даже слишком хорошо. Ей было так хорошо, что это ее немного пугало, особенно когда она осознала, что родителей нигде нет и на этот раз их ничто не остановит. У нее не было оправданий, чтобы все это остановить, когда он прильнул губами к синяку, который оставил накануне. Целоваться с Виктором всегда было приятно, это доставляло удовольствие, успокаивало и радовало, но сейчас все было совсем по-другому. Это было ошеломляюще и удушающе, и дело не в том, что она этого не хотела, — хотела. Просто она хотела так сильно, что это пугало ее, ей казалось, что она стремительно теряет контроль над собой. — Том, — выдохнула Гермиона, прижимая руки к его плечам, — Том, остановись. — Он перехватил ее руки, обхватил пальцами запястья и поднял их над головой, словно не слышал ее. Она почувствовала, как к горлу подступает паника. — Том, — сказала она с отчаянием, — остановись. Он притормозил. — Остановиться? — переспросил Том, замерев всем телом, словно молясь, чтобы она ошиблась. — Да, остановись… — Почему? — спросил он, отстраняясь ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. — Почему… потому что я так сказала, Том… — раздраженно ответила Гермиона, глядя, как он хмурит брови, и видя раздражение в его глазах, которое он пытался скрыть. Том отпустил ее запястья и отстранился, так что ей стало холодно. — Нет, нет, — сказала она, разрываясь между сожалением о том, что попросила его остановиться, и облегчением от того, что он послушался. Она обняла его за шею и притянула к себе, прижавшись щекой к его шее. Ему потребовалось мгновение, чтобы ответить на объятие, и он осторожно обнял ее за талию, словно боялся, что она снова отстранится. Гермиона провела пальцами по его волосам, пытаясь убедить себя, что бояться нечего, хотя сердце готово было выпрыгнуть из груди. Она ненавидела себя за то, что ей было страшно. В других случаях страх был оправдан: она боялась предать Виктора, боялась, что мать застанет их вместе, — но теперь она боялась просто так, без всякой причины. Это был Том — Том, которого она любила и хотела, но каждый раз, когда он прикасался к ней, ей казалось, что она сходит с ума — в хорошем и плохом смысле этого слова. — Ты боишься? — спросил он, обнимая ее. Его горячее дыхание коснулось ее уха. — Нет. — Гермиона солгала, теперь, когда ее сердце успокоилось. Его большие пальцы поглаживали взад-вперед ее спину, и она перестала запускать пальцы в его волосы, чтобы вычерчивать узоры на его лопатках. Она была уверена, что они никогда раньше не обнимались так долго. — Да, — невозмутимо возразил он. — Я просто не хочу, чтобы ты целовал меня, когда злишься, — сказала она. — Я не злюсь. — Злишься, — запротестовала она, подражая его тону. — У тебя есть на это полное право. Этот человек ужасен. — Том согласно хмыкнул, и, хотя по его молчанию она поняла, что он явно не хочет об этом говорить, все же не удержалась и спросила: — Что он сделал с твоей матерью? Том вздохнул, прежде чем ответить: — После того как я был зачат, он сделал так, чтобы мою мать отрезали от всего. Думаю, он надеялся, что она умрет до моего рождения. — Это ужасно, — пробормотала она. — Он не хотел, чтобы его невеста узнала, — тихо сказал он. — Она все равно ушла от него. — Если это тебя утешит, — начала Гермиона, отстраняясь достаточно, чтобы видеть его лицо, — то он умрет в одиночестве. Он издал смешок, больше похожий на выдох через нос: — Все мы умрем в одиночестве. — А ты — нет. Я буду с тобой. — Ты можешь умереть первой, — тут же ответил Том, словно его совсем не удивило, что она фактически заявила, что будет с ним до самой его смерти. Она улыбнулась в ответ. — Нет, ты точно умрешь задолго до меня. Том недоверчиво приподнял бровь: — Это ты назвала человека рептилией у него дома, — напомнил он. Гермиона действительно не понимала, при чем тут это. — Я вышла из себя, — оправдывалась Гермиона. — Из-за своего характера ты можешь помереть, — спокойно сказал он. — Заткнись, — беззаботно огрызнулась она, — как будто ты сам не выходишь из себя… — По крайней мере, я держу себя в руках, если есть свидетели… — Прекрати, — сказала она, на этот раз чуть более серьезно. — Никаких свидетелей — ты говоришь так, будто мы обсуждаем убийство или что-то в этом роде. — Он нахмурился, и Гермиона почувствовала нарастающее беспокойство. — Том, — строго начала она, — зачем ты сказал ему, что свяжешься с ним? — Потому что так и будет, — пренебрежительно ответил он. — Том. — Я не собираюсь делать ничего противозаконного, — заверил он ее, повернув голову, чтобы посмотреть в окно слева от них. — На самом деле все совершенно законно. — Она нахмурилась, глядя на его лицо. — Может, он и богат, но у него внушительное количество секретов. Я планирую ими воспользоваться. — Это и называется «незаконно», — просто сказала она. — Мы примем деловое решение, — сказал он. — Совершенно законное. Он сделал паузу, и Гермиона подумала, что, может быть, стоит что-то сказать, чтобы его переубедить, но ей было все равно, даже если бы он превратил жизнь этого ужасного человека в ад, поэтому она промолчала. — Знаешь, оно могло бы стать нашим, — сказал Том, и она проследила за его взглядом, устремленным в окно, на поместье. В его тоне было что-то странное, как будто он ждал от нее одобрения или разрешения, хотя она понятия не имела, чего именно. — Вычурное слишком, — сказала она через мгновение. — Мне не очень нравится. Она скорее почувствовала, чем увидела, как Том усмехнулся. — Тогда пусть будет летний домик, — предложил он. — Летний домик? — повторила она. — Ну и ну, не слишком ли много пафоса… Он снова поцеловал ее, на этот раз нежнее, словно сдерживался, чтобы не напугать. Гермиона убрала руки с его плеч и запустила их в его волосы, а он обнял ее за талию и притянул к себе. Том был очень осторожен, отметила она, очень внимателен, и хотя она понимала, что это ради нее, ей это не особенно нравилось. Она разрывалась между осознанием того, что такие поцелуи безопаснее, потому что она может их контролировать, и желанием других поцелуев, от которых кружилась голова и тянуло в животе. На этот раз она первой коснулась его языком. Когда его руки скользнули к ее бедрам, она провела языком по его небу, как он всегда делал, и почувствовала, как его руки сжимают ее сильнее. Том отстранился, и на мгновение она подумала, что, возможно, все испортила, испугавшись. Она подумала, что он будет вести себя как Виктор, отстраняться всякий раз, когда ей станет неловко. Но Гермиона должна была знать, что Том никогда не будет таким, как Виктор. Вместо этого он прижался губами к уголку ее рта и целомудренно покрыл поцелуями ее щеку, пока не добрался до уха. — Скажи, когда остановиться, — скомандовал он, и Гермиона, затаив дыхание, кивнула. Том продолжал покрывать поцелуями ее щеку, разворачивая ее и толкая к кровати. — Том, — неуверенно начала она. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — спросил он. Она ударилась задней стороной колен о матрас и подогнула ноги, сев на край кровати. — Нет, — сказала она с гораздо большей уверенностью. — Тогда помолчи, — приказал Том, и от тона его голоса ей вдруг стало очень тепло, а в животе все сжалось в комок, пока он продолжал покрывать поцелуями ее шею, ключицы, грудную клетку. Она почувствовала, как участилось ее дыхание, когда его руки снова скользнули под ее рубашку, но на этот раз он сразу задрал ее сильно вверх, а его губы, минуя место, где рубашка прикрывала кожу, продолжили путь вниз по центру живота. Его руки, обхватившие ее талию, прижали ее к матрасу. Ей казалось, что она вот-вот задохнется. Должно быть, он заметил, что она тяжело дышит. — Можешь попросить меня остановиться, — прошептал он, касаясь языком ее живота. — Нет, — выдохнула Гермиона, — нет, не останавливайся, я не хочу, чтобы ты останавливался. Она была почти уверена, что почувствовала его ухмылку на своем животе, но прежде чем успела опустить взгляд и проверить, его зубы коснулись ее тазовой кости, и она отвлеклась. Гермиона почувствовала его язык на коже прямо над джинсами, и без предупреждения его зубы впились в ее плоть, а язык тут же успокоил кожу, и от этого прикосновения ее словно пронзило насквозь. Она прерывисто застонала, беспокойно ерзая под ним, пока он расстегивал ее джинсы и медленно спускал молнию. Том зацепил пальцами пояс и стянул ткань ниже, а его губы скользнули вниз по бедру, минуя то место, где, как ей казалось, пульсировала боль, и только потом он снял с нее джинсы. Она не могла отделаться от мысли, что все это выглядит довольно деланно-аккуратно, и задалась вопросом, не пытается ли Том таким образом сгладить ее панику. Она хотела сказать ему, что дело не в том, что ей не нравится, а в том, что ей слишком нравится, что она никогда раньше не чувствовала себя такой потерянной, но тут он стянул с нее джинсы, и она почувствовала его губы, его язык на своем белье и забыла обо всем на свете. Однажды Виктор уже делал это. Она помнила, как его руки ласкали ее бедра, как он делал это осторожно, пробуя на вкус. Хотя у них никогда не было секса, во многих других отношениях он был ее первым, поэтому она думала, что знает, чего ожидать от Тома, но очень быстро поняла, что понятия не имеет. В отличие от нежных движений рук Виктора, которые мягко скользили вверх и вниз по ее бедрам, рука Тома обхватила ее за талию и заставили замереть, когда она попыталась привстать. Он зацепил зубами край ее нижнего белья и потянул вниз, просунув палец под стринги и медленно стягивая их с нее, пока она извивалась на кровати. Гермиона впервые посмотрела вниз — до этого она смотрела в потолок, пытаясь разобраться в своих чувствах, — и почти пожалела об этом, когда встретилась с ним взглядом. Том стянул с нее трусики вниз по коленям, так что они упали на пол, и одарил ее поистине дьявольской улыбкой, прежде чем его губы коснулись ее обнаженного лона. Она застонала и запрокинула голову. Первые несколько минут были очень похожи на те, что были с Виктором: не такие неуклюжие, но все же исследовательские, как будто он пытался понять, что ей нравится, изучить ее тело, выяснить, какую реакцию вызывает каждое прикосновение или движение языка. Разница была в том, что Том был неумолим: его руки прижимали ее к матрасу, как бы она ни пыталась вырваться, его язык безжалостно терзал ее, он вылизывал ее всю, прежде чем перейти к клитору. Ей казалось, что комната кружится вокруг нее, она могла лишь запрокинуть голову и стонать в знак согласия, а когда его зубы слегка коснулись ее клитора, она всхлипнула. Том убрал одну руку с ее бедра и почти раздраженно прижал ее к матрасу, когда она тут же приподняла бедра, подаваясь к нему. — Лежи спокойно, — приказал он, не отрываясь от ее губ, и его голос звучал хрипло. Она всхлипнула, и этот всхлип перерос в почти жалобный стон, когда его палец скользнул в нее. Ей хватило одного движения его языка по клитору и одного движения его пальца внутри нее — Виктор точно никогда такого не делал, — чтобы кончить. Гермиона была уверена, что никогда раньше не испытывала такого сильного оргазма. Ей потребовалось какое-то время, чтобы прийти в себя и осознать, что, хотя его губы оставили ее промежность, чтобы покрыть влажными поцелуями внутреннюю поверхность ее бедер, его палец все еще двигался внутри нее, толкаясь дальше сквозь оргазм. Когда его губы снова оказались там, а язык коснулся ее клитора, она резко дернулась. — Все, все, — выдохнула она, чувствуя, что он уже слишком настойчив, — хватит. Том остановился, а потом начал покрывать поцелуями ее живот, грудь, ключицы. Ее руки скользнули по его плечам, и она, все еще тяжело дыша, спросила: — Может, мне… Она хотела спросить, не нужно ли ей что-то сделать — отплатить ему тем же, — но Том покачал головой, прижался губами к ее щеке, а затем к шее, провел руками по ее бокам и опустил вниз. Когда ей перестало хватать воздуха, она обхватила его лицо ладонями и притянула к себе, чтобы поцеловать. Гермиона чувствовала свой вкус на его языке и гадала, каким бы он был, если бы Том не сдерживался, если бы не пытался быть нежнее. Она гадала, когда же перестанет так бояться.

***

— Ты выкинула мои сигареты? — спросил он ее позже тем же вечером. Гермиона оторвалась от книги и посмотрела на него. Том стоял у открытого окна, и она думала, а не собирается ли он закурить прямо у нее на глазах. — Понятия не имею, о чем ты, — она пожала плечами и почти не стала развивать эту тему, но через мгновение подняла глаза от книги и снова посмотрела на него. — Ты собирался покурить? И заметила, как его губы дрогнули в улыбке. — Нет, — ответил он таким тоном, что стало ясно: он имел в виду совсем другое. — Если ты не перестанешь курить, я тебя целовать не буду, — сказала она. Том усмехнулся и даже имел наглость закатить глаза, отвернувшись к окну. Гермиона поняла, что он смотрит на поместье. — Я могу целовать тебя, когда захочу, — пробормотал он. — Это мы посмотрим. Он сел у окна и долго сидел там, глядя на поместье. Она уснула, представляя его, и в этом было что-то милое и согревающее: профиль Тома, залитый лунным светом, был последним, что она увидела перед сном. На следующее утро Гермиона проснулась раньше него. Солнечные лучи, проникавшие в комнату через окно, разбудили ее. Она увидела, что он лежит на самом краю кровати спиной к ней, и, немного раздраженная тем, что он решил спать как можно дальше от нее, придвинулась к нему сама и обняла за талию. Она уткнулась носом в его спину между лопатками и вдохнула его запах. Том пошевелился, повернулся в ее объятиях и сонно посмотрел на нее. — Спи дальше, — сказала она, придвигаясь к нему так, чтобы положить голову ему на плечо, когда он перевернулся на спину. Он не стал возражать и уснул за считанные секунды, а она продолжала бодрствовать, проводя пальцами по тонкой хлопковой футболке на его груди, плече и руке. В полудреме Том поймал ее руку, чтобы она перестала рассеянно водить по его телу, и прижал ее к своей груди. Она задавалась вопросом, поймет ли он когда-нибудь, как сильно она его любит.