Часть 9

Вернувшись в Хогвартс, Том проводил слишком много времени за мыслями о ней. Его слегка раздражало, что мысли о ней то и дело всплывали в голове. По большей части он мог сосредоточиться на учебе, но стоило ему хоть на мгновение отвлечься, как он тут же начинал думать о ней. В этом не было ничего необычного — она занимала довольно важное место в его жизни с тех пор, как в детстве пригрозила, что будет драться с ним, — но сейчас это почему-то отвлекало еще сильнее. Поначалу Том объяснял это тем, что их отношения стали более чувственными. Конечно, он и раньше представлял, как целует ее, но не ожидал, что ему это так понравится. Он никогда не был силен в выражении чувств через прикосновения и тем более не придавал этому особого значения. Ему нравилось держать ее за руку, когда они были детьми, потому что это был простой и непринужденный способ показать, что она ему небезразлична. Ему нравилось, когда люди видели, как он держит ее за руку, нравилось, когда люди знали, что они друзья. Отчасти это было связано с тем, что у него никогда раньше не было друзей, и хотя он никогда особо не стремился к дружбе, Гермиона вызывала у него особый интерес, но в остальном физическое взаимодействие доставляло ему сильный дискомфорт. По крайней мере, с кем-то, кроме нее. Том довольно быстро понял, что ему нравится любое ее прикосновение. Особенно ему нравилось, когда она позволяла ему прикасаться к себе. Но Гермиона оказалась более ранимой, чем он думал. Когда он в первый раз поцеловал ее, сжимая кулак в ее волосах, он почувствовал что-то, что заставило его испытать то же возбуждение, что и во время драки, что-то, от чего у него скрутило живот и участилось сердцебиение. Но этого чувства не было, когда он прижал ее к двери их комнаты в Литтл-Хэнглтоне и попытался забыться в ней, чтобы отвлечься от ярости, вызванной встречей с отцом. Она во второй раз в жизни испугалась его. Он уже видел такое выражение на ее лице однажды, в ту ночь, когда она ушла от него на пять месяцев. В каком-то смысле Том пытался загладить свою вину. Напомнить ей, что она принадлежит ему, не вызывая при этом застывшего выражения на ее лице. Отвлечься от холодного чувства, которое поселилось в его груди, когда он смотрел на человека, которого мог бы назвать «отцом». Он не был уверен, что когда-либо испытывал такое же удовлетворение, как в тот момент, когда он смотрел на Гермиону, раскрасневшуюся и дрожащую, когда она кончала из-за него. Она сильно извивалась, ерзала под ним, и он не был уверен, что был с ней так же нежен, как собирался изначально, но по тому, как она стонала, он представлял себе совсем не нежные сцены, и ему потребовалась вся его выдержка, чтобы не проигнорировать ее просьбу остановиться, потому что Том знал, что ей понравится, если он продолжит, знал, что ей понравится, если она просто позволит ему взять ее… Но она сказала «стоп», и хотя он наслаждался страхом детей из приюта или своих одноклассников в Хогвартсе, он никогда не хотел, чтобы его боялась именно Гермион. Он никогда не хотел, чтобы она его боялась. Том понял, что поступил правильно, сдержавшись, когда проснулся утром и обнаружил, что она обвилась вокруг него, как плюшевая игрушка. Ее голова давила ему на грудь, она была слишком теплой, и ему пришлось убрать ее волосы с лица, но они все равно щекотали подбородок; каждое неприятное ощущение напоминало ему о том, что она рядом. Он не привык спать рядом с кем-то и уж точно не привык к длительному физическому контакту — такое сочетание в лучшем случае выбивало из колеи, но он терпел, потому что это была Гермиона. Каждый раз, когда она вздыхала, он ощущал это как победу, как подтверждение того, что она по-прежнему принадлежит ему. Когда он приподнялся, чтобы положить руку ей на голову и убрать с лица растрепанные волосы, она обхватила его рукой, и Том вдруг почувствовал себя таким подавленным при мысли о том, как быстротечен этот момент. Однако вскоре он понял, что его частые мысли о ней во время учебы в университете были связаны не только с новыми физическими аспектами их отношений. Вкус ее губ, звуки, которые она издавала, когда он прикусывал ее плечо, одновременно неприятное и приятное ощущение от того, что она обвивалась вокруг него, — все это часто приходило ему на ум. Но чаще всего он думал о ее голосе, о том, как она морщила нос, когда он говорил что-то, с чем она была не согласна, как она фыркала, прежде чем собрать волосы в нелепый пучок на макушке, когда они мешали ей читать. Это не значит, что он не думал о ее шее, когда она запрокидывала голову в экстазе, или о каплях воды, стекавших по ее ключицам после душа. Просто он думал об этом так же часто, как и обо всем остальном. — Какие источник ты использовал для ответа на третий вопрос? — услышал он голос, на мгновение прервавший его воспоминания. Том поднял глаза от книги и встретился с обеспокоенным взглядом Абраксаса Малфоя. — Займись своей работой, Малфой, — спокойно сказал он, втайне радуясь тому, как Малфой поспешно опустил глаза, словно боясь, что побеспокоил. — Не понимаю, почему ты вечно спрашиваешь Риддла, Малфой, — сказал Лестрейндж с другого конца стола. Том резко повернулся к нему. — Лучше бы ты обратился за помощью к Белле, а мы все знаем, что она беспомощна. — Не я провалила наш последний экзамен, Родольфус, — спокойно возразила Белла, не отрываясь от чтения. Лестрейндж скривил губы и бросил быстрый взгляд на Тома, прежде чем заговорить. — Это потому, что я не мог учиться в больнице, — выплюнул он. — Лучше бы там и остался, — пробормотала она в ответ. — Я тебя туда отправлю, если… — Лестрейндж. — Том холодно перебил его. Мальчишка, о котором шла речь, встретился с ним взглядом, и хотя Том видел, что он рассержен — возможно, даже в ярости, — он все же закрыл рот и промолчал, услышав предупреждение. Белла подняла глаза, чтобы на мгновение взглянуть на Тома с явным весельем, прежде чем снова уткнуться в книгу, но этот взгляд остался незамеченным, поскольку Том продолжал разглядывать Лестрейнджа. Несмотря на то, что насилие возымело эффект и Лестрейндж успокоился, Том не мог отделаться от мысли, что это лишь временное затишье. Он узнавал в Лестрейндже многие черты — его ярость, ум и отчаянное стремление к власти и богатству были ему близки, — но разница между ними заключалась в воспитании. Лестрейндж был избалованным, безрассудным и самонадеянным, родился с серебряной ложкой во рту, но все равно считал, что ему чего-то не хватает. Он привык получать все, что хотел, закатывая грандиозные истерики. Это было опасно. Том начал склоняться к мысли, что на данном этапе было бы лучше дать Лестрейнджу почувствовать свою власть. Лучше позволить Лестрейнджу ощутить свое превосходство в первые годы их союза, потому что, пока у Тома не будет достаточно связей, он не сможет справиться с ним иначе, как с помощью страха. И хотя страх в целом был надежным инструментом, бывали случаи, когда он порождал отчаяние, что было гораздо хуже. Том отказался от идеи приручить Лейстрейнджа и решил держать в узде до тех пор, пока не избавится от него — или не позволит Белле сделать это, если она не шутила, когда говорила, что выйдет за него замуж и убьет. Ему было в целом плевать, что она там с ним сделает. Именно с этой мыслью — о том, что Лестрейндж явно страдает из-за того, что находится под каблуком у Тома, — он решил обсудить с ним вопрос об отце. Том знал, что, если обратится в суд и потребует провести тест на установление отцовства, отец не сможет отказать ему в том, что Тому в самом деле причитается. После его смерти дом перейдет к нему, как и хотел Том. Единственная проблема заключалась в том, что ему пришлось бы ждать смерти старика. Он хотел, чтобы тот умер прямо сейчас. Хотел получить поместье на лето. Хотел того, что принадлежало ему: поместье, деньги и Гермиону. Он мог бы получить это все до конца года, если бы старик просто умер. Но было бы слишком подозрительно убивать его сразу после того, как он заставил его пройти тест на отцовство, тем более что Том был уверен, что его отец поднимет шум, пытаясь избежать теста и дискредитировать самого Тома. В конце концов, Том знал, что, если будет готов подождать, то получит все, чего заслуживает, но он так устал ждать и немного опьянел от чувства победы — когда получаешь то, чего хочешь, а не ждешь, пока это придет к тебе само. Это чувство пробудила в нем Гермиона. Поэтому ему нужно было заставить отца включить его в завещание, но не совсем законными способами. Конечно, для того, чтобы завещание вступило в силу, ему понадобился бы адвокат, но тут на помощь мог прийти Лестрейндж. У его семейки было немало грязных делишек с законом и немало адвокатов, готовых лгать ради них. Том бы воспользовался им в присутствии Лестрейнджа, просто чтобы дать ему почувствовать, что у него есть какая-то власть, пусть и несуществующая, которая будет держать мальчишку в напряжении до тех пор, пока Том не сможет его разоблачить. Он уедет на несколько месяцев. Потом вернется, убьет своего никчемного отца и заберет то, что ему причитается. Лестрейндж воспринял это спокойно. Том наблюдал за тем, как он приподнял бровь, глядя на него, и был уверен, что тот будет вспоминать об этой «услуге», которую он ему оказал, каждый раз, когда Том будет хотя бы просто смотреть в его сторону. И Том улыбнулся, потому что рассчитывал на самоуверенность и раздутое эго Лестрейнджа, которые заставят его подчиниться, пока он не разберется с ним окончательно. — Я просто хочу быть уверенным, что получу то, что мне причитается, — сказал Том. — И я хочу, чтобы было как можно меньше проблем. — И что же я получу взамен? — парировал Лестрейндж с нескрываемым удовольствием. — Твою благосклонность? Том натянуто улыбнулся. — И мою благодарность. В конце концов Лестрейндж согласился, но уже без улыбки, но с тем же выражением превосходства на лице. Он позвонил своему адвокату, и они втроем сели в самолет (Том никогда раньше не летал на самолете, и ему пришлось собрать все свое самообладание, чтобы не показать, что ему не по себе, когда самолет взлетел) и прибыли в дом Тома Риддла-старшего в пятницу утром в феврале. — Привет, отец, — поздоровался он, пока пожилой джентльмен с покрасневшим лицом переводил взгляд с одного на другого. Должно быть, он узнал Лестрейнджа — неудивительно, ведь семья Лестрейнджей была ну очень знаменита, — потому что промолчал. Том назвал его отцом только потому, что знал, что это разозлит Риддла-старшего. — Не хочешь поболтать? Шантажировать отца было до смешного просто. Для человека, который так тщательно скрывал свою личную жизнь, он явно слишком переживал о том, что о нем думают окружающие. Незаконнорожденный сын — это одно, но незаконнорожденный сын, которого он сознательно пытался убить еще до рождения и бросил гнить в приюте, вряд ли улучшит его репутацию. Самое пикантное заключалось в том, что, поскольку у него больше не было детей кроме Тома, наследство досталось бы государству. — Ты ведь гордишься своим домом, — заметил Том, оглядывая роскошные украшения, окружавшие их. — Будет очень жаль, если его снесут. Или… перепрофилируют. Например, сделают из него приют для сирот. Риддл-старший сверкнул глазами. Его сын улыбнулся в ответ. — Ты мне угрожаешь, — заметил Риддл-старший, но Том продолжал улыбаться. — Я предлагаю заключить соглашение, — поправился Том. — Я не заинтересован в каких-либо отношениях с тобой и не испытываю особого удовольствия от твоего присутствия. Я готов хранить молчание и позволить тебе жить спокойно при условии, что, когда ты умрешь, — он многозначительно огляделся по сторонам, прежде чем снова встретиться взглядом со старшим Риддлом, — все это станет моим. В конце концов отец согласился. Перспектива жить, не беспокоясь о том, что мир узнает о его внебрачном сыне, и особенно о том, что его не будут обременять семейные обязанности, была слишком заманчивой, чтобы от нее отказываться. Так они составили завещание, и Том представил, каково это — сжимать руками горло старика, пока его лицо не посинеет, а глаза не вылезут из орбит. Но он этого не сделал. Возможно, позже. По дороге домой Лестрейндж выглядел немного самодовольным, как будто только благодаря его любезной помощи Тому удалось сколотить хоть какое-то состояние. Том не стал его поправлять, потому что самодовольный Лестрейндж был гораздо сговорчивее, чем прижатый к стенке. Если честно, Том был немного взволнован. Но не подавал виду, потому что проявлять какие-либо положительные эмоции в присутствии Лестрейнджа было ошибкой, которую он не собирался совершать в ближайшее время. Поэтому он дождался, пока вернется в Хогвартс, пока адвокат Лестрейнджа не оставит ему свою визитку и не уйдет, пока Том не останется один в своей комнате и Лестрейндж не попрощается с ним. А потом он позвонил Гермионе. — Алло? — запела она в трубку. — У тебя счастливый голос, — безучастно отметил Том. Она немного рассеянно промычала в ответ: — У тебя тоже. — Я встречался со своим отцом, — сказал он прямо, услышал грохот, как будто она что-то уронила. — Ох, блин, — пробормотала она. — Ты что? Том, ты… нет, мам, со мной все в порядке! — Он слегка отодвинул телефон от уха, услышав ее крик. Должно быть, она уронила что-то достаточно громко, чтобы мать услышала из другой комнаты: — Ты встречался с отцом? Том, что ты натворил… — Успокойся, — ровным голосом попросил Том. — Том, я совершенно спокойна! — рявкнула она. Он почувствовал, как уголки его губ против воли поползли вверх. — Мы пришли к соглашению, — коротко объяснил он, лишь бы она не начала читать ему длинную и ненужную лекцию. — Он включил меня в свое завещание. Гермиона на мгновение замолкла в изумлении, а потом коротко рассмеялась. — Серьезно? — удивилась она. — Ну, наконец-то сделал что-то полезное. — съязвила она, и Том услышал, как она загремела посудой. — Что ты делаешь? — резко спросил он, раздраженный шумом. — Пеку. — Гермиона ответила без промедления, и по ее тону было понятно, что она точно знала, как он отреагирует на это заявление, и приготовилась защищаться. — Печешь. — Повторил он. — Да, — подчеркнула она, — я пекла, пока все не уронила к чертовой матери… — Почему? — спросил он. — Ты же терпеть не можешь печь. — Лаванда сказала, что я не смогу испечь ничего съедобного, даже если буду следовать инструкциям самой Мэри Берри. Во-первых, я не знаю, кто это такая, это даже не похоже на настоящее имя… — она уже разошлась, и Том услышал, как она, по его мнению, со злостью швыряет все в раковину. — А во-вторых, я не понимаю, как можно считать, что выпечка — это так сложно. — И как, пошло? — Все шло хорошо, — ответила она, — пока это все не оказалось на полу. — Ты не кажешься особенно расстроенной, — заметил Том. — В любом случае, выпечка — бесполезное занятие, — бросила она тем же тоном, каким всегда говорила, когда обнаруживала, что у нее что-то не получается. — Я могу просто купить торт в «Сейнсбери» или еще где-нибудь. — Он что-то промычал в ответ. — Ладно, — вздохнула она, — как прошла встреча с этим демоном? — Все прошло хорошо, — сказал он. — Он так стремился вычеркнуть меня из своей жизни, что, когда я предложил оставить его в покое, он был готов на все. — Отлично, — рявкнула Гермиона, — теперь этому ублюдку осталось только умереть. На этих словах Том замолчал. Он знал, что она не имела в виду именно то, что он хотел услышать, но ее слова вызвали у него прилив нежности. Он жаждал увидеть, как этот ублюдок умрет с того самого момента, как нашел его, с того самого момента, как узнал, что тот практически организовал смерть его матери в надежде, что и сын умрет. Том ничего не сказал Гермионе об этом, потому что в прошлый раз, когда он при ней выразил желание кого-то убить, она отдалилась от него на пять месяцев. Ему не очень нравилось ей врать, но еще меньше ему нравилась мысль о том, что она его бросит. Ему понравилось, что на мгновение показалось, будто она одобряет его мысли. — Можно помечтать, — сказал Том через мгновение. — Мне нужно идти. Я поговорю с тобой позже. — О, да, конечно, — быстро ответила она. — Я… э-э… скучаю по тебе. Он замешкался, но не потому, что не разделял ее чувств, и не потому, что его расстроили ее слова. Ему даже понравилось, что она это сказала. Скорее, он замешкался, потому что в ее тоне слышалась какая-то нервозность, как будто она сомневалась, что он ответит ей тем же. Он не совсем понимал почему, ведь раньше уже говорил, что скучает по ней. И Гермиона никак не могла подумать, что он не скучает по ней. Дело в том, что он не мог представить, что она скучает по нему так же сильно, как он по ней. В духе честности, особенно учитывая, что он и так уже немало ей наврал, он был откровенен и спокойно ответил: — Я скучаю по тебе еще сильнее. Она коротко рассмеялась, словно не ожидала такого. — Не думаю, что это возможно. — Нет? — поддразнил он ее. — Нет, — тихо сказала она. — Я рада, что ты в Хогвартсе, но… иногда мне хочется, чтобы ты совершил что-нибудь ужасное и тебя исключили, чтобы ты вернулся сюда, ко мне. — Ты мечтаешь о моем исключении? — пробормотал он, явно забавляясь. — Я практически фантазирую об этом, — промурлыкала Гермиона и рассмеялась. Слова были произнесены с рассеянной невинностью, но они мгновенно стерли с его лица недоуменную ухмылку. Том помолчал, обдумывая ее слова и решая, что ответить. Если бы он был где-то в другом месте, то постарался бы не обращать внимания на то, какие чувства вызывает у него эта фраза, и попрощался бы — в конце концов, он сказал ей, что ему нужно идти, но на самом деле сделал это только потому, что терпеть не мог долгие телефонные разговоры. Но, учитывая, что он был заперт в своей комнате, то не смог сдержаться. — И это все, о чем ты мечтаешь? — тихо спросил он. Она помолчала, прежде чем ответить. Ему хотелось видеть ее, хотелось наблюдать за ее реакцией, потому что по телефону он никак не мог понять, что означает эта пауза: гнев, нервозность или что-то еще. Но через мгновение он услышал ее вздох, а затем она тихо и осторожно произнесла: — Нет. Он почувствовал, как все его тело напряглось в предвкушении разговора, и подался вперед. — А о чем еще? — спросил он. Еще одна пауза, на этот раз чуть короче, но с более глубоким вдохом, как будто она пыталась успокоиться. — На самом деле… — начала она. Том ждал, пока она закончит, боясь, что, если он что-то скажет, она растеряется, сменит тему или повесит трубку. — Помнишь, как мы ездили к твоему отцу? — Ты фантазируешь о моем отце? — сухо спросил он, чувствуя, как при упоминании о нем внутри все сжимается. — Нет, заткнись, — огрызнулась Гермиона. — Я имела в виду то место, где мы остановились. Том тихо хмыкнул, предполагая, что она имела в виду то, что он сделал, чтобы искупить свою вину за то, что напугал ее, но затем она добавила: — До того, как я взбесилась. И он не был полностью уверен, как реагировать. Он хотел бы видеть ее, хотел бы прочитать выражение ее лица, вместо того чтобы полностью полагаться на тон. — Иногда я задаюсь вопросом… — медленно продолжила она: — Что бы случилось, если бы я не… если бы я не остановила тебя. Он почувствовал, как что-то сжалось у него внутри, возбуждение и что-то еще, и он наклонился, чтобы упереться локтями в колени. В такие моменты, как этот, он скучал по ней больше всего — когда ему напоминали, как легко он мог бы прикоснуться к ней, если бы между ними не было расстояния. Чувствуя себя снисходительным и скучая по ней, он решил, что один долгий телефонный звонок не повредит. Поэтому через мгновение он тихо спросил: — Хочешь, я тебе расскажу? Он услышал ее прерывистый вздох. — Да, — сказала она. Но не успел Том и слова вымолвить, как она пробормотала: — Черт возьми… — а потом уже громче: — Мам! Это может подождать? Я занята! Он глубоко вздохнул и почесал переносицу, услышав, как она пробормотала: «О боже…». — Тебе нужно идти, — предположил он. — Я… — Гермиона раздраженно фыркнула, — я иду, мам, просто… — Поговорим позже, — сказал Том. — Я… — она вздохнула, — прости, я… я правда по тебе скучаю. Он стиснул зубы. — И я скучаю по тебе, — тихо произнес. — Пока, — тихо попрощалась Гермиона. — Пока, — эхом повторил Том. Она повесила трубку первой. Он с трудом подавил желание швырнуть телефон через всю комнату.

***

Том возвращался домой с вечернего семинара, когда впервые понял, насколько сильно недооценил Лестрейнджа. Он полагал, что Лестрейндж, ощутив хоть какую-то иллюзию власти, будет более сговорчивым. Полагал, что ему будет спокойнее в присутствии Тома, если он будет чувствовать, что у него есть что-то, чего нет у Тома, — и это действительно так, — но особенно если у него будет то, что нужно Тому. Он полагал, что это решит проблему, пока не нашел способ решить ее навсегда. Как оказалось, он ошибался. Стоял ранний март, солнце давно село, и огни вдоль улицы отражались в воде, покрывавшей тротуар. Он достал сигарету, затянулся, и дым согревал его легкие, пока он шлепал по лужам, направляясь по пустой улице к своему общежитию. Было тихо и темно, несмотря на фонари вдоль дороги. Это была живописная прогулка — Том был уверен, что Гермионе она понравилась бы. Мощеная улица по обеим сторонам была застроена маленькими магазинчиками, большинство из которых были закрыты, за исключением ресторанов, которые работали до одиннадцати. Он шел и вдыхал запахи еды, слышал болтовню посетителей и видел, как его дыхание наполняет воздух перед ним клубами дыма. Он как раз дошел до конца тихой улочки и свернул на более темную и тихую дорожку, которая вела прямо к его дому, когда чья-то рука обхватила его шею, другая — руки, что-то закрыло ему глаза, и его потащили назад, в переулок, подальше от тех, кто мог выходить из ресторанов или заходить в них. На мгновение Том растерялся и сначала решил, что это какое-то ограбление. У них было преимущество внезапности, но Том вырос в бедности и был изгоем, и если он чему-то и научился за время пребывания в приюте, так это побеждать в драке. Он понял, что рядом с ним по меньшей мере четверо мужчин: один за спиной, по одному с каждой стороны и еще один наносит сильные удары в живот. Он поднял ногу и вслепую ударил вперед, одновременно ударив того, кто пытался удержать его на месте. Судя по кряхтению и звуку падения на землю, он попал противнику в пах. Мужчина слева от него убрал руки с его руки, чтобы ударить его по лицу, и Том воспользовался этой возможностью, чтобы сорвать повязку с глаз и бросить ее на землю. Он повернулся к мужчине справа, который все еще держал его за руку, и ударил того кулаком в челюсть с такой силой, что почувствовал, как что-то хрустнуло. Если честно, он ударил его мизинцем, под таким углом, что палец хрустнул, и это было очень больно. Но судя по тому, что мужчина тут же рухнул на землю, скуля от боли, удар все равно был сильным. Он понял, что не узнает никого из них, когда пригнулся под руку человека, который стоял у него за спиной и попытался его схватить. Он ударил локтем в солнечное сплетение нападавшего и потянул его за лацканы пальто на себя, чтобы тот принял на себя удар, который нанес его друг. Пнул кого-то по колену, услышал хруст ломающейся кости, встретился взглядом с мужчиной, который нанес ему удар, а затем обхватил его рукой за шею и трижды подряд ударил лицом о кирпичную стену. Мужчина, которого Том ударил первым, тот, что бил его кулаком в живот, поднимался на ноги. Теперь, когда Том смотрел на него, тот показался ему странно знакомым. — Господи, ты что, вырос в гребаном бойцовском клубе или… ты гребаный маньяк… — начал он, и его акцент был слишком изысканным для обычного грабителя. Том повернул голову, чтобы сплюнуть кровь, вытекшую из разбитой щеки после удара одного из нападавших. Судя по ощущениям, лицо опухнет или, по крайней мере, на нем останется синяк. Мужчина со сломанной челюстью уже поднялся на ноги и, хватаясь за лицо, пошатываясь, вышел из переулка, а двое других молча лежали на земле. Том сосредоточил внимание на смутно знакомом мужчине, который тоже собирался бежать. Он схватил его за шиворот, оттащил назад, прижал его голову к стене и надавил на затылок. — Убери от меня руки… — начал незнакомец. — Мы знакомы? — спокойно спросил Том, его губы слегка дрожали. Щека явно опухла. — Мы… мы просто дурачились, приятель, — заикаясь, ответил мужчина. — Я тебе приятель, — пробормотал Том. Он провел языком по щеке и только тогда понял, что, должно быть, прикусил ее, когда его ударили. Раздраженно вздохнув, он сунул руку в карман пальто, достал складной нож, схватил мужчину за волосы и оттянул его голову назад, чтобы приставить нож к его горлу. — От… отпусти меня, я… — Я тебя знаю? — процедил он сквозь зубы. Один из мужчин позади него застонал, и он бросил быстрый взгляд через плечо, прежде чем снова уставиться на человека перед собой. — Нет! — воскликнул он в отчаянии. — Нет, ты… — Имя, — потребовал Том. — Р… Рабастан… ты не можешь меня убить, мой отец… — Твой отец никогда и не узнает о твоей смерти, — бесстрастно произнес он, снова оглядываясь через плечо, когда раздался очередной стон. Он неплохо справился в драке отчасти потому, что начал думать, что никто из этих мужчин никогда в жизни не участвовал в уличных драках, а отчасти потому, что застал их врасплох. Он действительно не хотел ввязываться в новую схватку, если кто-то из них поднимется. — Зачем вы это сделали? — Просто… просто чтобы напугать тебя… я просто делал, как мне сказали, пожалуйста, не убивай меня… Том закатил глаза и глубоко вздохнул, успокаивая себя, когда мужчина начал плакать. Ему хотелось перерезать ему горло, лишь бы он замолчал. Но тут его осенила одна мысль. Имя Рабастан вдруг показалось ему невероятно знакомым. — Рабастан, — тихо произнес он, — Лестрейндж. Тот не ответил, лишь продолжал хныкать, плакать и пытаться не двигаться из-за ножа, который Том все еще держал у его горла. Холодная ярость захлестнула Тома, заставив задуматься, не стоит ли перерезать ему горло, чтобы преподать Родольфусу урок, но он этого не сделал. Потому что, немного подумав, понял, что именно этого от него и ждали. Лестрейндж не посылал Рабастана, чтобы запугать его. Он не посылал его избивать в переулке в качестве какой-то игры за власть. После того, как Том отправил его в больницу, он знал, что Лестрейндж никогда не применит к нему насилие: Том жил в насилии, процветал в нем, и Лестрейндж знал, что любая попытка применить физическое насилие против Тома никогда не увенчается успехом. Если только он не хотел, чтобы тот победил. Том стиснул зубы и подумал о том, как Лестрейндж наблюдал за ним в последнее время, о том надменном чувстве превосходства, с которым он на него смотрел, и задался вопросом, не понял ли Лестрейндж, что доверие Тома к нему по поводу отца — временное. Способ заставить Рабастана замолчать, пока Тому не предоставится возможность убрать его, когда ему больше не нужно будет ходить вокруг него на цыпочках. Поэтому он послал своего младшего брата втянуть его в драку, надеясь, что Том вернется к прежним привычкам насилия, чтобы он мог убить его, а Лестрейндж мог либо посадить его за убийство, либо использовать это для шантажа. Том определенно недооценил его. Если бы вся ситуация не обернулась против него, он, возможно, был бы впечатлен. Он закрыл нож, дал мужчине немного передышки, прежде чем с силой ударить его лицом о стену — вероятно, сильнее, чем нужно, — наблюдая, как тот падает на землю, и вышел из переулка. Он уронил сигарету, когда на него напали, поэтому достал другую из рюкзака и закурил на ходу, рассчитывая, что никотин хотя бы немного успокоит его гнев, сосредоточившись на жжении в легких и боли в щеке, чтобы успокоиться. Он не собирался вот так безрассудно действовать. То, что каждая клеточка его души хотела найти этого ублюдка и уничтожить его, вовсе не означало, что в итоге ему это пойдет на пользу. Ему нужно было поступить умно, нужно было поставить его на место. Если Лестрейндж хотел смерти, Том, безусловно, мог бы помочь ему в этом. Вернувшись в свою комнату, первым делом он вытер кровь со рта и приложил к щеке пакет со льдом. Глядя на мизинец, он точно знал, что тот сломан, но с этим он разберется утром. Но даже после того, как спала отечность лица и он принял долгий-долгий душ, он все еще чувствовал, как ярость бурлит в его груди и разливается по пальцам рук и ног… И вдруг зазвенел телефон. — Алло? — резко выпалил он, не посмотрев, кто звонит. — Привет! — услышал он знакомый голос, и почувствовал, как ярость, переполнявшая его легкие, внезапно исчезла, сменившись странной, успокаивающей пустотой, словно он ничего не чувствовал, кроме тяжести ее голоса у своего уха. Это не заставило его забыть о произошедшем, потому что он просто не мог забыть этого — не тогда, когда у него все еще болела щека, ужасно болела голова, кошмарно ныл мизинец и тянуло живот, — но в тот момент, когда она заговорила, произошла удивительная перестройка приоритетов. — Я знаю, что уже поздновато, — продолжила Гермиона, и он был уверен, что она даже не заметила его тона, когда он ответил, — но я пишу эссе о социально-экономическом неравенстве в среднем образовании, и я помню, что ты упоминали одну статью, но я не могла вспомнить… Том медленно вздохнул, закрыв глаза. Внезапно он почувствовал сильную усталость. — Рингроуз? — спросил он. — Ну, этим примером я тоже воспользовалась, но он все-таки больше ориентирован на вопросы о гендерном неравенстве, — сказала она. — А какой был пример, где цитаты Бурдье встречались чуть ли не в каждом втором предложении? — Из местной газеты — она у тебя еще сохранилась, — ответил он, откинувшись на кровать и вздохнув. — Да неужели? — спросила Гермиона, словно считая, что он не прав. Он услышал шорох бумаг и предположил, что она ищет нужную статью среди прочих своих ресурсов. — Тот, что из социологического журнала Хогвартса… — Нашла! — радостно воскликнула она, и хотя громкость звука вызвала у него приступ боли в и без того ноющей голове, он не особо расстроился. — Это для какого предмета? — спросил он. — Ни для какого, если честно, — пробормотала она. Том представлял, как она искала статью в журнале, пока говорила: — Это… внеклассное занятие. Мой учитель истории сказал мне, что мы живем в бесклассовом обществе, а я пытаюсь доказать ему обратное. Том фыркнул. — Он просто выкинет твое эссе, — сказал он бесстрастным тоном. — Нет, — резко ответила она. — Он прочитает его и поймет, насколько нелепо это заявление, и, возможно, перестанет прислушиваться к каждому слову премьер-министра. — Ага, как же, — недоверчиво пробормотал он. — Прости, — внезапно сказала она, — я тебя сейчас отпущу, мне просто нужна была статья… — Расскажи мне про эссе, — перебил Том. Перспектива того, что она повесит трубку, означала, что ему придется справляться с гневом в одиночку, и хотя он был уверен, что его самообладания хватит, чтобы удержать его от совершения какой-нибудь невероятно глупой ошибки, он обнаружил, что ему гораздо легче, когда он разговаривает с Гермионой. — Ты… хочешь послушать? — медленно спросила она. Он утвердительно промычал. — Почему? — Я хочу слушать твой голос, — честно ответил он. Она немного помедлила, а затем тихо спросила: — Все в порядке? Он подумывал рассказать ей обо всем, но понимал, что единственное, чего в итоге добьется, — это ее беспокойство, а утешать ее в данный момент ему совсем не хотелось. Поэтому он промолчал и пробормотал: — Я устал. Видимо, он выбрал неверный ответ. — Устал… — повторила он. — Мое эссе — это не сказка на ночь, Том, это сборник всех ужасных примеров неравенства в успеваемости студентов, основанного исключительно на уровне дохода, его… — Хорошо, — перебил он ее, его губы изогнулись в улыбку. Гермиона сделала паузу, словно обдумывая, стоит ли продолжать лекцию. Спустя мгновение она сказала: — Может, я расскажу тебе о своем эссе по истории? Под него ты уснешь. В тот момент Том внезапно почувствовал к Гермионе сильный прилив нежности, и ему хотелось, чтобы она была рядом, но он также был рад, что ее нет. Конечно, она бы запаниковала, а потом потребовала бы узнать, не собирается ли он сделать что-нибудь «глупое» в отместку. Вероятно, она бы разозлилась, когда стало бы ясно, что он все-таки собирается сделать кое-что, что ей совсем не понравится, и тогда они бы просто поссорились. Поэтому отчасти он был рад, что ее нет рядом, что он мог выслушать ее болтовню о правилах написания эссе по истории и о том, как сильно она ненавидит своего профессора. Он уже знал, как поступит с Лестрейнджем, поэтому, прислушавшись к успокаивающему голосу, заснул.

***

Том ничего не говорил Лестрейнджу в течение двух месяцев. Родольфус, очевидно, все о произошедшем знал, потому что первые две недели после нападения он бросал в его сторону не слишком тонкие, нервные взгляды. Но Том не изменил своего поведения, не дал Лестрейнджу никаких оснований думать, что он что-то замышляет. Он делал это отчасти потому, что хотел, чтобы Лестрейндж поверил, что либо Том не знал, что это был он (хотя он был уверен, что Рабастан вернулся и сказал ему, что Том знает об их родстве — интересно, знал ли младший брат, что его послали туда умирать), либо что он просто планировал не мстить. Он делал это отчасти потому, что ему нравилось наблюдать за тем, как Лестрейндж корчится от боли. Он ждал до мая, и только за неделю до начала экзаменов наконец-то подошел к нему. — Я хотел еще раз навестить отца, — сказал он, и в его тоне звучала неявная команда, потому что, хотя он и позволил Родольфусу играть, все же существовало взаимное понимание, что Том в основном главный. — Я хочу, чтобы ты меня сопровождал. — О? — ответил Лестрейндж, подняв брови. — Полагаю, я дал тебе визитку адвоката. — Никакого адвоката, — сказал Том, — я хочу убедиться, что он выполняет свою часть сделки. — Он выдавил из себя натянутую улыбку: — Мой отец всегда боялся и боится тех, у кого есть большие деньги. — Ах, — вздохнул Лестрейндж, и это заявление польстило его самолюбию, заставив усмехнуться и сказать: — Когда же мы поедем? Они поехали туда в субботу перед выпускными экзаменами. Перед уходом Том коротко поговорил с Беллой и отмахнулся от замечания Лестрейнджа — «Вы двое, похоже, отлично ладите, а?» — которое тот выдал от своей обычной собственнической ревности, которая сопровождала его тон всякий раз, когда кто-либо говорил с Беллой. Том улыбнулся и не упомянул о том, что Белла положила ему на ладонь перед уходом. Они снова полетели на самолете, и Том обнаружил, что второй полет был не таким уж и неприятным, как первый. На этот раз, однако, ему пришлось гораздо сильнее скрывать свое волнение. В субботу днем они прибыли в Литтл-Хэнглтон и подошли к поместью, наслаждаясь солнцем. Было еще не совсем холодно для перчаток, но Том все равно их надел. Когда дверь открылась, Риддл-старший выглядел недовольным. — Привет, папа, — почти насмешливо поприветствовал Том. — Чаю? Отец подождал, пока все сядут и чай настоится, прежде чем что-либо сказать, а когда наконец заговорил, в его голосе звучали гнев и раздражение: — Я думал, по договоренности вы сюда не вернетесь. — Поверь, я больше тебя не побеспокою, — приветливо сказал Том, удобно расположившись на диване и скрестив ноги с легкой улыбкой на лице. — Я просто хотел еще разок проведать тебя. Хочу посмотреть завещание. — Я выполнил свою часть… — Я хочу увидеть завещание, — повторил Том гораздо менее вежливо. Риддл-старший молча наблюдал за ним, затем, фыркнув, встал и вышел из комнаты, чтобы забрать бумаги. — Неужели мы вернулись именно поэтому? — тихо спросил Лестрейндж, выглядя совершенно равнодушным. — Ради завещания? По-моему, это бесполезно: он и так обязан вписать тебя в него. — Да, — согласился Том, приподнимая крышку чайника пальцами в перчатках и направляя аромат чая к своему носу. Лестранж закатил глаза и перевел взгляд на что-то другое в комнате. Том не стал вдаваться в подробности, объяснять их присутствие в поместье Риддл, поэтому Лестрейндж продолжил говорить. — Я здесь на тот случай, если тебе понадобится ему пригрозить? — спросил он. Том лишь улыбнулся и закрыл чайник крышкой. — Эрл Грей, — прокомментировал он. Лестрейндж снова закатил глаза. — Вот завещание, — выплюнул отец, вернувшись и бросив бумаги на стол, чтобы Том их увидел. Сначала он не взял их, глядя на отца почти хищным взглядом, прежде чем снова улыбнуться — сдержанно, неприятно и неискренне — и наклонился вперед, чтобы поднять бумагу. — С тех пор, как ты впервые приехал, ты эту девчонку не привозил, — заметил его отец. Том почувствовал, как напряглись его плечи, но проигнорировал его. — Она была прямо мерзавкой. — Лестрейндж, не нальешь чаю? — любезно спросил Том, перелистывая страницы, чтобы просмотреть документ. Взгляд Риддла-старшего снова скользнул по самому богатому обитателю комнаты, и он молча поджал губы. Лестрейндж сделал, как его просили, взял чайник и разлил чай в чашки каждого из них. Риддл-старший уже поднял свою чашку, прежде чем Родольфус поставил чайник обратно. — Если не оставишь меня наконец в покое, придется пересмотреть наши… — Успокойся, отец, — спокойно сказал Том, — никаких пересмотров не требуется. Отец угрюмо посмотрел на него, поднес чашку к губам и сделал долгий, успокаивающий глоток чая. Лестрейндж хотел сделать то же самое, но Том положил руку ему на предплечье, чтобы остановить его на полпути. — Что-то не так с чаем? — усмехнулся Риддл-старший. Том в ответ доброжелательно улыбнулся. — Нет, — сказал он, — но туалеты в аэропортах — это ужасно. Лестрейндж странно посмотрел на Тома. Риддл-старший приподнял подбородок, чтобы посмотреть на него через ободок чашки. — Откуда вы прилетели? — спросил он. — Хогвартс, — коротко ответил Том. Он немного рассердился на то, как приятно удивился его отец. — Ты учишься в Хогвартсе, — заметил он с восхищением. — Да, — быстро согласился Том. — Ну что ж, — сказал отец, прервав себя коротким кашлем, — приятно видеть, что ты больше похож на отца, чем на… — Уверяю тебя, — перебил Том, — единственное, что я унаследовал от тебя, это твое имя и твою внешность. — Счастливчик, — ответил тот с улыбкой. Губы Тома дрогнули, словно он хотел огрызнуться, а потом увидел, как отец, снова кашлянув, сжал кулак. Но вместо этого Том снова улыбнулся. — Еще какой, — согласился он. Эта улыбка осталась с ним и тогда, когда кашель отца перерос в хрипы; тот помассировал горло, словно ища облегчения, и снова закашлялся, нахмурив брови от недоумения из-за внезапного приступа затрудненного дыхания. Том не был уверен, что когда-либо испытывал такое же удовлетворение, как когда взгляд отца, перекрестившийся с его собственным, внезапно прервался, и он начал дышать короткими, быстрыми, бесполезными рывками. Он схватился за горло, лицо быстро посинело, он пытался сделать один отчаянный вдох за другим, и уставился на Тома широко раскрытыми, обвиняющими глазами. — Мистер… Риддл? — осторожно спросил Лестрейндж. — Вы… Том не двигался, пока не двинулся отец. Когда отец протянул руку и попытался встать, он упал, его рука задела стол, опрокинув чай ​​на пол и разбив фарфор. Том полез в карман, достал сигарету и зажигалку, закурил и глубоко вдохнул, наблюдая, как старик корчится и задыхается на полу, а затем выдохнул и увидел, как дым, закручиваясь, поднимается к потолку. Лестрейндж уставился на Тома широко раскрытыми, испуганными глазами. Никто из них не двигался, пока не прекратились вздохи Риддла-старшего, и они оба замолчали. — Ты… — Лестранж, задыхаясь, пробормотал: — Ты… Том поднял бровь, бросил на мальчишку косой взгляд и спокойно затянулся сигаретой. — Он мертв! — наконец воскликнул Родольфус, его лицо исказилось от ужаса и гнева. — Очень проницательно, — заметил Том, потирая сигарету между пальцев. Руки Лестрейнджа, лежавшие на коленях, беспомощно заскользили по воздуху вокруг него, совершая дикие, резкие движения. Казалось, он потерял дар речи. — Это ты сделал! — громко воскликнул он. — Ты… ты… — Успокойся, — пробормотал Том, наконец повернув голову и показав Родольфусу измученное выражение на своем лице. У того перехватило дыхание. — Успокойся… успокойся? — прошипел он. — Успокойся… я вызываю полицию, ты сошел с ума, если думаешь… Том покачал головой и полез в пачку сигарет. — Нет, не пойдешь, — сказал он, вытащил сигарету из пачки и протянул ее Лестрейнджу. Сигарета повисла в воздухе между ними, так как Лестрейндж отказался ее взять. — Почему это нет? — спросил он. Том улыбнулся, удовлетворение от того, что наблюдал за смертью старика, а теперь и за выражением чистого ужаса в глазах Родофльуса, согревало его сильнее, чем любая сигарета. Ему нравилось, как выглядел испуг Лестрейнджа, как его самодовольная ухмылка исчезла с лица, уступая место чистому, ничем не прикрытому страху. Он смотрел на Тома так, словно считал его сумасшедшим, диким животным. В тот момент, находясь в эйфории от ощущения власти и контроля, Том словно и сам себя таковым чувствовал. — Потому что ты сам налил чай, — любезно заметил он. Брови Лестрейнджа нахмурились от отчаяния, и Том на мгновение радостно подумал, что тот вот-вот расплачется. — У меня нет мотива, — задыхаясь, возразил он. — А у тебя есть… — Мы оба столкнемся с последствиями, — согласился Том. — Ты готов пойти на это вместе со мной? Глаза Лестрейнджа были широко раскрыты и остекленели, и Тому на мгновение показалось, что он видит в них отражение своей улыбки. Сигарета оставалась между ними, зажатая между все еще одетыми в перчатку пальцами Тома, — предложение, несущее в себе негласное понимание, соглашение. Родольфус долго смотрел на нее, тяжело дыша и дрожа губами. Он взглянул на тело мужчины перед ними, на чай на полу и разбитый фарфор. Когда он снова встретился взглядом с Томом, в его глазах читались одновременно и смиренная ярость, и ужас, челюсть сжата, дыхание быстрое и резкое, через нос. Он взял сигарету. Том протянул ему зажигалку, наблюдая, как тот дрожащими пальцами прикурил сигарету. Несмотря на всю свою браваду, несмотря на все попытки заставить Тома убить брата, казалось, он никогда раньше не видел трупа. Том вдруг рассмеялся. Тихий смешок, зародившийся в его груди, перерос в медленный, спокойный смех, когда он отвернулся от Лестрейнджа и оглядел помпезную гостиную. Теперь это все принадлежало ему. (И Родольфус тоже).

***

Том позвонил в полицию. Лестрейндж наблюдал, как тот, рыдая, в трубку, говорил: «Мой отец… я не знаю, что случилось, думаю, у него был сердечный приступ, или…» Когда приехала полиция, Том заговорил с ними сам. Лестрейндж остался в стороне и наблюдал за тем, как легко и непринужденно Том говорил с ними, за выражением его лица. Наблюдал, как полицейские вздохнули и вынесли Риддла-старшего из его дома (судя по их выражениям, жители Литл-Хэнглтона явно не питали к старику симпатии); наблюдал, как Том следил за их движениями голодными глазами, как он точно знал, что делать, что говорить и как смотреть, чтобы все просто отвернулись. Том наблюдал, как тело его отца выносили из дома. Ему будет не хватать выражения отчаяния в глазах Родольфуса.