Часть 11

Похороны были пусты. Это была небольшая церковь, где проводились похороны, что, бесспорно, было к лучшему. Так было не так заметно, как мало людей присутствовало. Том, Гермиона, Рудольфус Лестрейндж и Беллатриса Блэк сидели в первом ряду, слушая, как пастор произносит надгробную речь, которая в основном состояла из расплывчатых заявлений о том, какой это был «неожиданный траур», и что усопшего будут «вспоминать через его сына». Это была самая неловкая панихида, которую Гермиона когда-либо слышала, потому что пастор, при всех его добрых словах, казалось, не очень-то любил старшего мистера Реддла. Она не могла его винить. Позади них, время от времени, по всей церкви преклоняли колени и молились незнакомцы, хотя Гермионе казалось, что они, возможно, молились за мертвого, кем бы он ни был, и, скорее всего, никогда не говорили с отцом Тома. Кроме их четверых в первом ряду, Гермиона не была уверена, что кто-либо еще в этой комнате знал человека, лежавшего в гробу в передней части церкви. Справедливости ради, она не думала, что хотя бы Лестрейндж или Белла знали его. Рука Тома обвивала талию Гермионы, пока они сидели на скамье, его тело было повернуто отчасти к ней, пока он держал взгляд на пасторе, произносящем панихиду по его отцу. Он хорошо делал вид, что расстроен, но Гермиона знала его достаточно хорошо, чтобы понять — он вовсе не был расстроен. Она не могла понять, почему он так старался — и преуспевал в этом, как всегда — играть роль скорбящего сына, когда являлся кем угодно, но не скорбящим сыном. Это сбивало ее с толку еще больше, когда она учитывала, что кто-то должен был заплатить за эти похороны, за цветы, стоявшие перед гробом, за сам гроб, и она не могла придумать никого, кто мог бы заплатить за это, кроме Тома. Все просто казалось странным. Это казалось неправильным. Она, хоть убей, не могла понять, зачем пришли Лестрейндж и Белла, зачем они посещают похороны, на которые никто не пришел, кроме них четверых и нескольких незнакомцев, почему Том просто не позволил моргу кремировать своего отца, а затем не выбросил пепел в мусорное ведро. И не помогало то, что Том казался таким счастливым — что, учитывая все обстоятельства, можно было бы ожидать, если бы не все остальное — но ее тревожило, что он так доволен на похоронах своего отца. И как же вообще удобно умер Риддл-старший. Ей не нравилась эта мысль, не нравилось направление, в котором ее разум сворачивал, когда она думала об этом, поэтому она повернулась к Тому, скрестив ноги в его сторону. Он заметил движение, его пальцы сжались на ее бедре, когда он повернул голову, чтобы взглянуть на нее. Гермиона не посмотрела на него в ответ, предпочтя вместо этого прислониться головой к его плечу и игнорировать слова пастора, сосредоточившись на успокаивающем ощущении руки Тома на своем боку. Она не могла точно определить, что именно заставляло ее чувствовать тревогу, просто знала, что эта тревога есть. Беспокойство поднималось в груди, и в попытке справиться с этим она глубоко вздохнула, задержала дыхание на мгновение, а затем выдохнула. — Почти закончилось, — услышала она шепот Тома, его дыхание развевалось по ее волосам у лба. — Я только хочу, чтобы он перестал уже трындеть, — так же тихо прошептала Гермиона в ответ. — Здесь больше никого нет, — заметила она, и хотя она держала голову у его груди, все же почувствовала, как он повернулся, чтобы бросить мимолетный взгляд по сторонам. — Ты заплатил за похороны? — спросила она прямо. — Технически, он сам за них заплатил, — ответил Том, и ей не нужно было смотреть на него, чтобы знать, что он снова сосредоточил свое внимание на гробе в передней части комнаты. — Ты, кажется, находишь все это просто уморительным, — раздраженно пробормотала она, и тотчас же почувствовала, как его рука сильнее сжалась на ее бедре. Она отодвинула голову от его плеча, чтобы встретиться с ним взглядом, и увидела, что его брови слегка нахмурены в недоумении. — Ты злишься, — заключил он. — Я просто думаю, что это странно, — прошипела она, стараясь говорить тихо, чтобы не привлекать излишнего внимания. Их голоса тонули в звуках речи пастора. — Зачем мы здесь? Зачем ты устраиваешь ему похороны? — Для вида, — беззаботно ответил он. — Кажется, ты же первая и сказала мне, что это важно. Она фыркнула, прочистив горло, когда Лестрейндж покосился на нее с краю скамьи. Она понизила голос: — Не вменяй мне вину за то, что я сказала, когда мне было восемь. Она посмотрела на него и увидела, что его бровь насмешливо приподнята, поэтому продолжила сердито: — Нет никакой причины тебе поддерживать образ обожающего сына. — Хорошо, — спокойно сказал он. — Тогда ирония. Она прищурилась. — Ирония? — переспросила она. Его взгляд скользнул с нее на гроб, и в его глазах засветилось что-то победное, отчего Гермионе стало не по себе. — Когда я был зачат, он сделал все, что было в его силах, чтобы я никогда не родился, — она внимательно следила за его лицом, пока он говорил. — Моя мать умерла из-за этого, но я — нет. Я прожил достаточно долго, чтобы увидеть, как умирает он. — Его губы дернулись вверх в почти что улыбке. — Послушай, как пастор называет меня его «возлюбленным сыном». — Его глаза вонзились в ее, и интенсивность его темного взгляда потрясла Гермиону. — Это почти что поэтическое правосудие. Она отвела взгляд. — Поэтическое правосудие, — пробормотала она. Его пальцы разжались на ее бедре, лениво скользнув вверх по боку, когда он наклонился ближе, так что его губы оказались у ее уха. — Я думал, ты любишь поэзию, — поддразнил он, его голос был низким, а дыхание горячим у ее уха. Она положила руку ему на колено, едва не вонзив ногти в ткань его брюк. — Прекрати, — предупредила Гермиона. Она почувствовала тихий выдох у своего виска — знак того, что он засмеялся, — а затем его рука, которая не была у нее на талии, накрыла ее руку на его ноге, губы на мгновение прижались к ее виску, прежде чем он повернул голову обратно к алтарю. Пастор уже заканчивал свою панихиду, но Гермиона сосредоточилась на его руке поверх ее. Молча она перевернула свою руку под его так, чтобы они оказались ладонь к ладони, проводя большим пальцем по коже. Она не хотела думать. Похороны закончились, и Тома Риддла-старшего похоронили на местном кладбище. Они вчетвером решили выпить в местном пабе — ну, втроем решили. Лестрейнджу, казалось, думалось, что в этом городке вообще нет заведений, которые не оскорбили бы его высокомерный зад, но он все равно пошел с ними. Гермиона не особо ждала возможности провести с друзьями Тома больше времени, чем было абсолютно необходимо, но Белла ей нравилась достаточно, и она просто надеялась, что та будет вести себя в обществе Лестрейнджа так же, как и в поезде. Хотелось бы поменьше флирта с ее стороны, учитывая присутствие Тома и его склонность ревновать ко всему, чему она уделяла внимания хотя бы на толику больше, чем его высочеству. Они выбрали лучший паб в городке, который, хоть и не был ужасным, был определенно уютным и простым. Лестрейндж скривился на витрину и сначала отказался входить, пока Том не прислонился к фасаду и не посмотрел на него так, что Гермиона даже не смогла понять его. Что бы ни означал этот взгляд, Лестрейндж его понял прекрасно, и они с Беллой зашли внутрь, чтобы взять по кружке пива. Том достал сигарету и закурил, пока Гермиона смотрела вслед уходящей паре, и она была уверена, что это была уже устоявшаяся привычка, потому что когда она выдернула сигарету из его пальцев и выбросила ее с неодобрительным взглядом, он выглядел искренне удивленным. — Абсолютно нет, — сурово сказала она. — Как часто ты куришь, когда меня нет рядом? — Не часто, — сказал он. — Это ложь, — пробормотала Гермиона, шагнув ближе, чтобы расстегнуть его пиджак и залезть во внутренний карман, намереваясь вытащить пачку сигарет и выбросить, но Том схватил ее за запястье, прежде чем она успела отойти. Он не выглядел злым, в основном просто позабавленным. — Я курю, когда тебя нет, — сказал он ей. — Очевидно, — насмешливо фыркнула она. — Нет, — уточнил он, — Это меня успокаивает, когда тебя нет рядом, чтобы успокоить меня самой. Она замерла, искреннее признание застало ее врасплох. Она покачала головой, прежде чем ответить. — Что ж, теперь я здесь, так что… — Она бросила пачку на ближайший столик, за которым никто не сидел, вместо того чтобы дойти до мусорной корзины. — Они не нужны. Она все еще чувствовала себя неспокойно, странно после похорон, и это, должно быть, отобразилось в ее голосе, потому что она почувствовала, как его рука на мгновение сжалась на ее запястье. Другой рукой он скользнул ей на талию и прижал ладонь к спине. — Я скучал по тебе, — сказал он, но в этом чувстве было что-то искусственное. Гермиона не сомневалась, что это правда, но сомневалась в его намерении, когда он это сказал. Она глубоко вздохнула носом и сделала вид, будто он вовсе ничего не говорил. — Ты выглядишь очень хорошо, — сказала она, теребя отвороты его пиджака. — Я никогда не видела тебя таким нарядным. — Тебе не нравится, — предположил он, его пальцы рассеянно скользнули вверх по ее позвоночнику. — Я этого не говорила, — сказала она, и правда, ей не нравилось. Он выглядел красиво, безусловно. Но при этом стал немного похож на Лестрейнджа — ухоженный, собранный и чересчур дорогой. Когда она снова встретилась с ним взглядом, он усмехался. — Мне тоже не нравится твое платье, — коротко сказал он, и она почувствовала, как ее лицо исказилось в оскорбленном недоумении, прежде чем она смогла себя остановить. С ее платьем все было в порядке — оно не было таким красивым или дорогим, как у Беллы, конечно, и было гораздо проще, но милое и выглядело нормально. — Что не так с моим платьем? — потребовала она ответа. Он наклонился, прижимая ладонь к ее спине, чтобы притянуть ближе, и когда его губы коснулись ее уха, он тихо сказал: — Я хочу его снять. Гермионе показалось, что ее охватило пламя. — Том, — резко сказала она, гордясь тем, что смогла сохранить строгость, даже когда почувствовала, что внезапно не может дышать. Он был непривычно весел — по крайней мере, был более расслаблен и нежен, чем она видела его за последнее время — и она не могла не чувствовать некоторого беспокойства по этому поводу. Что-то во всем этом казалось странным, и она не могла понять, что именно. Она не была уверена, что хочет это знать, но ее разум продолжал работать, независимо от ее желания. — Ну, голубки, — Гермиона услышала, как вмешалась Белла, и, честно говоря, она никогда не была так благодарна за помеху. Том бросил на Беллу полный презрения взгляд. — Мы сядем здесь? — Она указала на пустой столик рядом с ними, и Гермиона быстро кивнула, отстранившись от Тома, и взяла пинту из рук Беллы, в то время как Лестрейндж вышел из паба с двумя другими, кривясь. — Дешевое пиво, — насмешливо бросил он, протягивая одно Тому по пути к столику, за которым Белла уже сидела, а Гермиона последовала за ней. Том сел рядом с Гермионой, а Лестрейндж замер у края стола, где все еще лежала пачка сигарет. Он поднял ее. — Кажется, это твое… — начал он, намереваясь вернуть ее Тому, но Гермиона необдуманно перебила. — Нет, — строго сказала она. — Выброси это. Она осознала мгновение спустя, что, вероятно, было ошибкой командовать Лестрейнджем, потому что он смотрел на нее так, словно она только что его ужасно оскорбила. Она не хотела быть выскочкой, правда, но была бы проклята, если бы он вернул эти сигареты Тому, и поэтому в ее природе было стать немного властной, когда ее раздражали. Она встретила взгляд Лестрейнджа — суженный и злой, словно он думал, что сможет запугать ее и заставить забрать слова обратно — и ждала, пока он хотя бы опустит руку, которая все еще держала сигареты на полпути между ним и Томом. — Выброси их, — согласился Том рядом с ней, хотя в его тоне слышалось некоторое предупреждение. Она наблюдала, как взгляд Лестрейнджа резко переметнулся к Тому, затем обратно к ней, потом снова к Тому. На одно мгновение ей показалось, что она увидела что-то мелькнувшее в его выражении, похожее на страх, и на одно мгновение ее это удивило. Но когда она вспомнила, что это тот человек, которого Том избил до больницы, она решила, что это понятно, что он должен бояться. Она почти забыла о том случае. И Белла тоже была там. Воспоминание заставило Гермиону чувствовать себя определенно некомфортно в их компании. В конце концов, Лестрейндж сделал, как они сказали. Он повернулся, прошел три шага к мусорному баку, выбросил пачку и вернулся к столу с недовольным изгибом губ. Он бросил на Гермиону особенно неприятный взгляд, прежде чем опустить глаза к своему пиву и сделать глоток, поморщившись. В этот момент Гермиона решила, что больше никогда не хочет находиться рядом с Лестрейнджем, если только это не будет абсолютно необходимо. — Ну же, любовь моя, — услышала она голос Беллы и увидела, как та протянула руку и положила ладонь ему на затылок. — Ты непривлекателен, когда дуешься. — Не будь милой, Белла, — рявкнул Лестрейндж, стряхивая ее руку. Беллатрису, казалось, нисколько не задело его раздражение. — Ты, похоже, сегодня в хорошем настроении, — заметил Лестрейндж, проницательно глядя на нее. — Что ж, — протянула Белла, останавливая взгляд на Гермионе с улыбкой. — Должно быть, дело в компании. Гермиона отвела взгляд к своему напитку и медленно отпила. — Ну, а я нахожу компанию несколько недостаточной, — пробормотал в ответ Лестрейндж, но прежде чем Гермиона успела сердито потребовать объяснений, что он этим хотел сказать, его глаза встретились с ее, и он обратился к ней напрямую впервые: — Я слышал, ты живешь в Лондоне? Это была жалкая попытка завязать разговор, в основном из-за того, как он это спросил — будто предпочел бы броситься с ближайшего утеса, чем говорить с ней. Тем не менее, она ответила: — Да, это так. — И как тебе там? — спросил он, уже не глядя ей в глаза, а рассеянно оглядывая окрестности, отпил пива и снова скривился, словно оно его оскорбило. — Нормально, — медленно ответила она, сбитая с толку вопросом, в основном потому, что не могла понять, зачем он его задает. — Я не могу представить жизнь в муниципальном доме… — пробормотал он, больше себе, чем ей, но это заявление все равно застало ее врасплох. — Я не… — начала она, взглянув на Тома, но он выглядел таким же озадаченным этим заявлением, как и она, даже если не показывал этого открыто, поэтому она повернулась обратно к Лестрейнджу. — Нет, мои родители владеют нашим домом, мы не… мы не живем в муниципальном доме. — Ах, — только и сказал он в ответ, удивленно приподняв брови. — Приношу извинения. — Здесь не за что извиняться, — резко сказала Гермиона. — Нет ничего постыдного в жизни в муниципальном доме. — Если судить по его выражению — глаза сузились, губы поджаты, брови сдвинуты — он, конечно же, не был согласен со сказанным. Гермиона знала, что ей, вероятно, следовало бы эту тему оставить, но она никогда не могла спокойно пройти мимо такого. Невежество и предрассудки никогда не были тем, с чем Гермиона могла молча мириться. — Неудивительно, что муниципальные дома нужны, учитывая цены на жилье в Лондоне… Лестрейндж насмешливо фыркнул, злым, пренебрежительным звуком, от которого Гермиона сразу же ощетинилась. — Если люди не могут позволить себе жить где-то, я не вижу проблемы в том, чтобы сказать им просто уехать… — Ты шутишь? — спросила она. — Их уже выгоняют из их домов — в этом и проблема… — Если они не могут себе этого позволить… — Они не могут себе этого позволить из-за уровня безработицы и жалкого минимального заработка… Она почувствовала руку Тома на своем бедре, и это заставило ее замолчать от гнева. Это было не предупреждением, но, скорее, напоминанием: о том, где они находятся, с кем она говорит, о бессмысленности ее спора, учитывая, с кем она говорит. Она фыркнула, сделала долгий глоток, а затем положила свою руку поверх руки Тома на своей ноге в знак того, что не планирует устраивать скандал или что-то подобное. — Полагаю, есть много чего, чего ты не можешь понять, учитывая твое происхождение, — сказала она вместо спора. Очевидно, он принял это за оскорбление. — Мое происхождение? — переспросил он тоном, который, как она предположила, должен был звучать угрожающе, но она тусовалась с Томом годами, поэтому не была уверена, что Лестрейндж мог сказать что-то, что могло бы ее напугать. — Да, — строго сказала она, не осознавая, что впивается ногтями в тыльную сторону ладони Тома. — Твои деньги. Тебе никогда не приходилось беспокоиться о потере дома. — Как и тебе, очевидно, — парировал он. — Нет, но я знаю людей, которые… — начала она объяснять, но он снова перебил ее. — Таких, как Риддл? — спросил он прямо, и Гермиона почувствовала себя странно оскорбленной за Тома. Было очевидно, как Лестрейндж относится к людям из небогатых слоев, как он смотрит на людей, чье происхождение он считал низшим, и хотя Гермиона логически понимала, что нет ничего оскорбительного в том, чтобы обратить внимание на скромное начало Тома, в тоне Лестрейнджа, когда он это сказал, было что-то определенно злобное. Она даже не стала проверять реакцию Тома, прежде чем резко ответить. — Зачем ты здесь, Лестрейндж? — спросила она сквозь стиснутые зубы. — Ты потратил свои собственные деньги, чтобы прилететь на самолете на похороны человека, которого никогда не знал, в компании людей, которые тебе, кажется, даже не нравятся. — Она могла видеть, что Лестрейндж скрипит зубами, хмуро глядя на нее из-за стола, вцепившись побелевшими пальцами в свой стакан. И какая-то часть ее знала, о чем она спрашивает, знала, что это был не его выбор быть здесь, знала, что Том убедил или пригрозил, или заставил его приехать по какой-то своей причине, поэтому она надавила: — Что могло побудить кого-то сделать это, интересно? За столом воцарилась долгая тишина после ее слов, и у Гермионы снова возникло ощущение, что есть что-то недосказанное, что все, кроме нее, понимают, какой-то секрет, в который она не посвящена. Она почувствовала, как большой палец Тома поглаживает внешнюю сторону ее бедра, где все еще лежала его рука — успокаивающий жест, молчаливое одобрение или выражение благодарности, или что-то еще. Она не сводила глаз с Лестрейнджа и ждала его ответа, но он так и не последовал. — Что ж, это, безусловно, гораздо интереснее, чем я думала, — промурлыкала Белла, отвлекая сердитый взгляд Гермионы от своего жениха. — Я думаю, нам четверым стоит проводить время вместе чаще. — Абсолютно нет, — резко сказала Гермиона. — Уже устала от меня? — поддразнила Белла. — Нет, меня беспокоит не твоя компания, — уточнила Гермиона, как будто и так не было очевидно, как сильно ей ненавистно присутствие Лестрейнджа. Тот, со своей стороны, в основном хранил молчание, хотя она не удосужилась поднять глаза, чтобы понять почему. — Я знала, что ты начинаешь согреваться ко мне, любовь моя, — сказала Белла, и вытянула ногу под столом, чтобы зацепить босой ступней лодыжку Гермионы, как в поезде. Гермиона вздрогнула от неожиданности, что было бы легко скрыть, если бы рука Тома все еще не лежала у нее на бедре. — Белла, — мягко пожурила она со слегка смущенным смешком. — Белла, — предупредил Том с гораздо большей серьезностью. — Прости, — извинилась Белла, хотя было очевидно, что ей вообще не было жаль. — Что это? — насмешливо спросил Лестрейндж, наблюдая за их перепалкой. — Вы двое знакомы? — Нет, мы познакомились в поезде, — коротко объяснила Гермиона, мельком подняв взгляд на Беллу и тут же опустив его обратно к напитку в своих руках, когда увидела, что та пристально смотрит на нее. Ей было не совсем некомфортно, просто Белла умела потрясающе смущать Гермиону без всяких усилий. Рука Тома переместилась с ее бедра, скользнув ей на спину, так что его рука удобно обвилась вокруг ее талии, и быстрый взгляд подсказал ей, что он очень внимательно следит за Беллой. — Что ж, ты, кажется, прониклась к ней симпатией, — пробормотал Лестрейндж, и его собственный мрачный взгляд тоже был устремлен на Беллу. Она, казалось, была в восторге от внимания. — О, что ж, — спокойно сказала она, делая долгий глоток своего напитка и не сводя внимательного взгляда с Гермионы, и улыбаясь почти заговорщически. — Не вините меня. Она же неотразима. Комментарий, вероятно, был бы проигнорирован, если бы Гермиона не покраснела, но не помогло и то, что и Том, и Лестрейндж тут же уставились на нее, как только Белла замолчала, словно ее реакция должна была определить, как они воспримут ситуацию. Она почувствовала, как пальцы Тома впились в ее талию. — О, Родди, — проворковала Беллатриса, потянувшись, чтобы схватить Лестрейнджа за лицо и слегка покачать его головой из стороны в сторону. — Ревность тебе не идет. Тут Лестрейндж, кажется, потерял самообладание, выхватив ее запястье и выкрутив его от своего лица. Движение удивило Гермиону, но не так сильно, как легкая гримаса, сорвавшаяся с губ Беллы, когда он это сделал. Гермиона не привыкла к открытому насилию в целом — если только оно не исходило от Тома, и даже тогда он обычно держал это за пределами ее поля зрения — но она особенно не привыкла видеть насилие между людьми, которые называют себя парой. Она полагала, что в некотором смысле знала, что Белла и Родольфус едва ли были в настоящих отношениях. Ей казалось, что Белла любила злить людей, а Лестрейндж был легкой мишенью, не говоря уже о признании Беллы, что она хотела Лестрейнджа из-за его денег и социального статуса. Зная это и видя невозмутимое выражение лица Беллы, словно ее нисколько не обеспокоило и не удивило, когда Лестрейндж набросился на нее, это ничуть не успокоило гнев Гермионы, и прежде чем она успела себя остановить, она изо всех сил пнула Лестрейнджа под столом. — Не трогай ее, — резко сказала она сквозь стиснутые зубы. — Ты грубая… — начал он яростно. Он отпустил запястье Беллы, когда она пнула его — а Белла сейчас смотрела на Гермиону с первым искренним выражением удивления, которое она носила с тех пор, как встретила ее — поэтому его рука была свободна, чтобы схватить свое пиво и бросить его со стола в каком-то припадке. Оно ударилось о землю и разбилось, но Гермиона не вздрогнула. — Нецивилизованная… — продолжил он, словно это не он устраивал дикую истерику снаружи паба. Его рука зависла между ними, палец вытянут, словно он собирался прочитать ей лекцию. Гермиона была готова оттолкнуть его руку от лица, когда Том вмешался. Он протянул руку через стол и, свободной от ее талии рукой, схватил Родольфуса за затылок и с силой припечатал его лицом к столу. Гермиона на этот раз подпрыгнула, удивленная его вмешательством, поскольку до этого момента он просто молча сидел рядом с ней. Лестрейндж мгновенно отшатнулся, схватившись за нос, и Гермионе показалось, что она увидела кровь. — Мы едем в особняк, — ровно произнес Том, как будто не он только что ударил своего друга. Гермиона не стала спорить, потому что, по правде говоря, она устала от присутствия Лестрейнджа с того самого момента, как встретила его, поэтому она кивнула и быстро встала вместе с Томом, отойдя от стола и бросив быстрый извиняющийся взгляд на Беллу. Белла не встретила ее взгляда, однако, так как была слишком занята, улыбаясь Лестрейнджу так, будто никогда не видела ничего забавнее. Том наклонился над столом после того, как встал, и Гермиону заворожило то, как длинная череда проклятий Лестрейнджа мгновенно прекратилась и он испуганно уставился на Тома. — Ты поговоришь со мной, прежде чем уехать. Тот кивнул, все еще сжимая лицо руками, а Том выпрямился, снова обвил рукой ее талию и пошел прочь, прижимая ее к своему боку так, что ей пришлось бежать неловкой трусцой, чтобы поспевать за его широкими шагами. Он был зол, это было очевидно по тому, как он сжал челюсть и по напряжению вокруг глаз. Она не могла его винить, правда — ей, вероятно, не нужно было так реагировать на присутствие Лестрейнджа. Он не заговорил, пока они не добрались до особняка, и как только оказались у входной двери, его рука соскользнула с ее талии, и он сделал три широких шага внутрь дома, пока Гермиона закрывала дверь. — Он ужасен, — начала защищаться Гермиона, прежде чем он успел заговорить. — Ты не можешь винить меня. Ты сам постоянно теряешь самообладание… — Ты с семи лет не взрослеешь? — спросил он, на удивление мягко, учитывая его выражение. — Все еще пытаешься затеять драку с каждым встречным? — Нет, — сказала она, скрестив руки на груди и встретив его взгляд из другого конца комнаты. Они не продвинулись дальше прихожей, Том стоял у лестницы, а она оставалась у двери. — Ты сам сказал, что угрозы от меня никакой. Он молчал некоторое время, его темные глаза жгли ее насквозь через короткое расстояние между ними. Когда он заговорил, его голос был тихим, и хотя тон был мягким, выражение лица было не менее сердитым: — Как от кролика, — вспомнил он. Момент ностальгии казался несколько неуместным, учитывая, где они были, что только что случилось, и бурное выражение, которое оставалось на его лице. — Ты злишься на меня, — предположила она. Его челюсть дернулась, и вместо того, чтобы ответить сразу, он пересек разделявшее их расстояние и встал перед ней. Она наблюдала за ним, пока он двигался, ждала, когда он заговорит, а его руки нашли ее талию. — Ты, кажется, странно обеспокоена благополучием Беллы, учитывая, что только что встретила ее, — заметил он. — Конечно, я обеспокоена, — резко сказала она. — Лестрейндж физически напал прямо у меня на глазах, конечно, я буду обеспокоена, и ты должен быть обеспокоен. — Мне все равно на Беллу, — режущим тоном ответил Том. — Ну а мне нет, — парировала она. — Очевидно, — прошипел он, но больше ничего не сказал. Гермиона молча наблюдала за ним мгновение, изучая несчастный изгиб его губ. Когда она поняла, из-за чего именно он злится, то издала громкий, почти мелодраматичный вздох и прислонилась головой к двери позади себя. — Ты снова ревнуешь, — пробормотала она. Она не чувствовала себя прямо уж злой — к ревности она безусловно привыкла, даже если с этим было утомительно иметь дело, но ей определенно не нужно было, чтобы он утопал в чувствах ревности, иначе мог бы обратиться к насилию, чтобы почувствовать себя лучше. Гермиона не могла не признать, что почти чувствовала себя спокойнее, видя его ревность, потому что привыкла к этому — это не было странным, резким, сбивающим с толку и тревожным, как все остальное в тот день. Он мрачно смотрел на нее сверху вниз. — Снова? — эхом отозвался он. — Ты всегда к кому-то ревнуешь, — пожаловалась она, сжимая его щеки в ладонях. — Неужели ты не можешь хоть раз разделить меня с другими людьми без того, чтобы не ревновать даже к тем, к кому не нужно? Его руки обхватили ее запястья, отнимая ее ладони от своего лица и прижимая их к двери за ее спиной. Он навис над ней, шагнув немного ближе, так что между ними больше не осталось места. — Это зависит от того, что ты понимаешь под делением, — пробормотал он, его гнев, казалось, угасал теперь, когда его раскрыли. Гермиона улыбнулась, несмотря на свое раздражение. — Что ж, раз ты предлагаешь… — пошутила она, и почувствовала, как его руки сжались на ее запястьях. — Гермиона… — начал он предупреждающе. — Я шучу, — заверила она его, приподняв подбородок так, что между их губами остался всего дюйм. Том не двинулся вперед, однако. Крепко прижимал ее к двери и отказывался целовать, поэтому после мгновения тишины в надежде на реакцию она сказала: — Я хочу только тебя. Это сработало, и она услышала его резкий выдох, прежде чем его губы прижались к ее. Было приятно просто целовать его, перестать говорить о его ужасных друзьях и этом ужасном дне, перестать думать на мгновение и просто сосредоточиться на ощущении и вкусе Тома. Ее руки дернулись, прижатые к двери, но вместо того, чтобы отпустить ее, чтобы она могла прикасаться к нему, Том завел ее запястья над головой, удерживая их там одной рукой, а другой обхватил ее спину, прижимая к себе крепче. Она всхлипнула у его рта, знакомый жар свернулся в ее животе, когда его язык скользнул по ее. — Я скучала по тебе, — выдохнула Гермиона ему в губы, потому что не могла вспомнить, говорила ли это уже, и хотела, чтобы он знал. Том ничего не ответил, но отпустил ее запястья, чтобы обхватить руками ее талию, окутывая ее полностью. Ее руки немедленно переместились в его волосы, пальцы растрепали его идеальные волны. Гермиона почувствовала, как он усмехнулся, выдыхая смешок ей в губы, и когда она изогнула пальцы в его волосах и потянула, он в отместку впился ногтями в ее спину, и она вздохнула ему в рот. Его руки двинулись, сжали ее бедра и подняли, прижимая ее к двери, а ее ноги обвили его талию. Она начала ощущать это знакомое кружащее голову чувство, легкомысленное и заставляющее задыхаться, обезумевшая от желания к нему. Это все еще пугало ее немного, заставляло сердце бешено колотиться в груди, но она подумала, что, возможно, Белла была права, когда сказала, что секс — это про потерю контроля. Поэтому она глубоко вздохнула, вдыхая его запах, переплела свой язык с его и восхитилась ощущением его рук, скользящих под ее платье, чтобы сжать ее бедра, кожа к коже. Он оторвал рот от ее, чтобы провести губами вниз по ее горлу, останавливаясь, чтобы уделить особое внимание ее пульсу, когда она издала прерывистый стон. Ее глаза распахнулись, и она вспомнила, где они находится. Выпустив прерывистый смешок, она легонько провела ногтями по его коже головы, бессознательно всхлипывая, когда он провел зубами по ее горлу. — Том, — начала она. — Мы… — его губы спустились к ее плечу, и когда она начала говорить, он зажал плоть между зубами, болезненное наслаждение, заставившее ее застонать глубоко и низко в горле, прежде чем она смогла закончить фразу. Ему понравился этот звук, если судить по тому, как его руки стиснули ее талию. — Нам не следует делать это здесь, — сказала она, ее голос немного дрожал. — Он может умер здесь, откуда нам знать… — Нет, — выдохнул он ей в ухо, поймав мочку зубами. — Это была гостиная. У нее словно включился ускоритель мысли. Руки соскользнули с его волос и вцепились ему в плечи, и ледяное чувство опустилось на нее, когда она спросила: — Откуда ты знаешь, где он умер? Том замер. Ни один из них не двигался, ноги Гермионы все еще обвивали его талию, а его руки все еще сжимали обнаженную кожу ее талии. Она услышала тихий стук, означавший, что он прислонился лбом к двери над ее плечом. Его пауза только ухудшила ситуацию, а нерешительность ответить на вопрос привела ее сердце в неистовство, и Гермиона пыталась не показывать, что боится его ответа. Тем не менее, никто из них не шевелился. — Я был здесь, — ответил он после долгого молчания. — Когда он умер. Гермиона медленно вдохнула и тихим голосом эхом повторила: — Ты был здесь? После очередного мгновения тишины, вместо паники Гермиона начала злиться. Она стиснула зубы, сделала один за другим несколько успокаивающих вдохов через нос и ждала, ждала, пока он подробно расскажет, ждала, пока он объяснит. Она знала, что что-то было не так во всей этой ситуации. Она знала это. — Да, — ответил Том. — Это звучит подозрительно удобно, — прошипела она, ее голос был сначала тих, но постепенно набирал силы и яда по мере того, как она продолжала. — Ты убеждаешь его включить тебя в завещание, а через несколько месяцев приезжаешь в гости, и он умирает от сердечного приступа… — Гермиона, — начал он строго, словно собирался сказать ей остановиться, успокоиться. Она опустила ноги с его талии, сильно толкнула его в грудь, заставив опустить ее на пол. Когда она увидела его лицо, Том закрылся, его выражение стало застывшим, так что у нее не было возможности узнать, о чем он там думает. Но сам факт, что он попытался спрятаться, уже рассказал Гермионе все, что нужно было знать. — Какого черта здесь происходит? — потребовала она ответа, оттолкнув его дальше, чтобы дать себе пространство и иметь возможность думать. Его глаза вспыхнули, а руки схватили ее запястья, чтобы остановить ее натиск, прежде чем она вырвалась. — Ты злишься без причины, — ровно сказал он. — Так что… эти похороны, это приглашение, что это? Это все большая шутка? — Она проигрывала свою внутреннюю битву за спокойствие, не в силах даже встретиться с ним взглядом, пока бушевала, подгоняемая его спокойными отрицаниями и нерешительностью. — Часть твоего… твоего гребанного поэтического правосудия? — Ты преувеличиваешь, — спокойно отрезад Том. — Ты лжешь, — выплюнула она, еще больше вздыбившись. — Перестань врать мне… — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — прошипел он, его недовольство росло вместе с ее собственным. Том хорошо держал себя в руках, заметила она, учитывая, что любая потеря самообладания с его стороны обычно приводила к физическому насилию. Он не выглядел особенно злым, его лицо все еще было застывшим, как он часто делал. Стоя напротив него, когда он смотрел на нее сверху вниз этим принудительно-бесстрастным лицом, Гермиона вспомнила все другие их ссоры, все их размолвки, все те разы, когда их отношения, казалось, стремительно катились вниз. Но посреди своего гнева она не могла найти в себе сил сожалеть об этом. Она отвела взгляд от него к дверному проему, который вел в гостиную, где она сидела рядом с ним напротив его отца все те месяцы назад. Она метнулась туда, пронеслась мимо Тома и ворвалась в гостиную, а он последовал за ней. Она остановилась через несколько шагов, уставившись на диван, на котором сидела в тот раз. Гермиона все еще помнила его, того ужасного человека, сидящего через всю комнату и насмехающегося над ними. Теперь он был мертв, она знала, и хотя не оплакивала его — и, казалось, больше никто его не оплакивал — мысль, что его смерть не была случайностью, ввергла ее в панику. Ей казалось, что она едва может дышать. — Ты не мог, — сказала Гермиона после мгновения тишины, и когда стремительно развернулась, Том был там, прямо позади нее, глядя на нее сверху вниз с тем же бесстрастным лицом. — Скажи мне, что ты этого не делал… — Если ты хочешь в чем-то меня обвинить, пожалуйста… — начал он, но она не дала ему закончить. — Ты убил его, — выплюнула она тихо, потому что едва могла заставить себя произнести это. А потом она начала ждать. Ждать, когда Том скажет, что она неправа, когда он посмотрит на нее с недоверием и признается в чем-то менее ужасном, менее отвратительном. Но он ничего не говорил, а просто смотрел на нее в тишине с этим глупым бесстрастным лицом… — Ответь мне, сделал ты это или нет… — Да, — сказал он. На мгновение после его признания воцарилась тишина, мгновение, за которое у Гермионы закружилась голова, сердце обезумело, а разум пришел в неистовство. Ее чуть не вырвало, когда она вспомнила его возбуждение на похоронах, почти радостное приветствие, когда она прибыла. Она не была удивлена — не думала, что имеет на право на это удивление, но она была зла и чувствовала отвращение, и была напугана, и она чувствовала, что вот-вот разрыдается, если Том просто продолжит стоять, будто ничего не случилось. — Что с тобой не так? — наконец взорвалась она. Том никак не отреагировал, кроме как сжал челюсть. — Как ты можешь просто стоять тут, как… как будто ничего не случилось… — Какая разница? — резко спросил он. — Ты сама сказала, что лучшее, что он мог для меня сделать, это умереть. — Не смей, — резко оборвала его Гермиона. — Не смей притворяться, будто я не должна быть в ужасе… Что, если бы тебя поймали? Что, если… — Она остановилась, сухой всхлип вырвался из нее, шокировав и Гермиону, и Тома, прежде чем она продолжила. — Нет, нет, это не важно, — она не была уверена, с кем говорит в этот момент, с ним или с собой. — Ты заслуживаешь, чтобы тебя поймали, ты… ты… — Она впилась пальцами в волосы и потянула, желая заорать прямо здесь. — Не притворяйся, что тебе не плевать на его смерть, — прошипел Том, его голос принял тот противный тон, который всегда появлялся, когда они ссорились. — Он был отбросом. — Мне все равно, что он мертв! — яростно рявкнула она. — Мне важно, что ты убил его… Он набросился на нее в одно мгновение, одной рукой зажав ей рот, а другой оттаскивая ее руку от своего плеча, когда она попыталась сразу же оттолкнуть его. — Тише, — рявкнул он. Гермиона оторвала его руку от своего рта. — Не трогай меня… — начала она. — Не притворяйся удивленной, — насмешливо сказал он. — Ты знаешь, что он сделал, каким он был… ты видела те похороны: никто его не оплакивает… — Она попыталась вырваться от него, но Том не отпустил ее, оттесняя назад, пока ее колени не ударились о край дивана. Он держал ее так, чтобы ей некуда было бежать, некуда было смотреть, кроме как на него. — Да, я убил его. Тихо, без насилия, без кровопролития, мы сели пить чай, и он умер… и мы оба с тобой знаем, что мертвый он приносит гораздо больше пользы, чем когда-либо принес бы при жизни… — Как ты можешь говорить о людях, как о предметах… нельзя просто убивать людей, чтобы получить то, что ты хочешь… — Я могу, — сказал он. — И так и сделал. — Отпусти меня. — приказала Гермиона. — Нет. — Отвали от меня, Том… Его пальцы сдавили ее руки с такой силой, что должны были оставить синяки, пока она пыталась оттолкнуть его. — Что ты будешь делать? — спросил Том с жестокостью в голосе. — Убежишь обратно в Лондон и больше никогда не заговоришь со мной? — Она перестала бороться, ее дыхание все еще было неровным, когда она сердито смотрела на него. — Дистанцируешься от своего друга-убийцы? Или, может быть, сдашь меня? Наступил момент показательной тишины, пауза, которую он намеренно сделал, чтобы дать ей возможность сказать, что именно так она и поступит. Но Гермиона промолчала — и они оба изначально знали, что она промолчит. — Ты не сделаешь этого, — сказал он уже тише, с меньшей злобой, но с тем же количеством гнева. — Ты сбежишь в Лондон и будешь убеждать себя, что единственная причина, по которой ты не сдаешь меня — это отсутствие доказательств. Гермиона замерла, и Том, должно быть, понял, что она перестала пытаться оттолкнуть его, потому что его пальцы разжались на ее руках, чтобы скользнуть вверх по ее плечам, пока он не сжал ее голову между ладонями, так что она не могла отвернуться. — Настоящая причина в том, что я для тебя важнее, чем твоя жесткая, черно-белая мораль, и ты будешь прятаться в Лондоне, пока не сможешь больше прятаться. — Он замолчал, и его голос уже не был таким гладким, не был спокойным. Он наполнился хрипом и отчаянием, и хотя на нем все еще была эта проклятая маска, Гермиона все равно чувствовала, что точно знает, о чем он думает. — А потом ты вернешься, потому что не важно, что я сделаю — я мог бы убить целый город людей, а ты все равно вернешься… потому что ты моя… Гневные слезы давно уже подступили к ее глазам, и от его последних слов наконец покатились по щекам. Гермиона дернулась, отбросив его руки от себя, а затем, даже не понимая, что делает — движимая исключительно гневом, шоком и страхом — ударила Тома по щеке изо всех сил. Наступила тишина, и пощечина, казалось, эхом разнеслась по всей комнате. Голос ее дрожал от гнева и слез, она прошипела: — Я не принадлежу тебе, Том Риддл. Она была в одном мгновении от того, чтобы разрыдаться, подавленная тем, что знала о его поступке, и всеми его словами, потому что знала, что Том прав. Ей было стыдно признаваться себе, что она даже не думала о том, чтобы уйти от него, не думала вычеркивать его из жизни. Гермиона злилась только на то, что он сделал и как он солгал ей. Она чувствовала себя подавленной и расстроенной, будто ее разрывает между пониманием отвратительности его поступка, и знанием, что она все равно простит его. Она ненавидела себя за это, ненавидела себя за все те годы, когда прощала его, хотя Том этого прощения не заслуживал. Она хотела кричать, ударить его снова, спросить его: что ты сделал? Что ты сделал со мной? Но Том не двигался, его руки больше не тянулись к ней. Они остались по бокам, и его голова была отвернута от нее туда, куда ее откинула сила пощечины. Никто не двигался, Гермиона смотрела на него и ждала, что он ответит тем же, скажет что-то еще ужасное. Но он просто оставался застывшим, не двигаясь, за исключением трепета ресниц при моргании. Что-то подступило к ее горлу, и ей действительно показалось, что она сейчас расплачется, ожидая, ожидая и ожидая… Когда он заговорил, его голос был тихим, но, казалось, он наполнил собой всю комнату. Том не смотрел на нее, когда говорил, не повернул к ней голову. Она смотрела на покрасневшую кожу его щеки, а он уныло пробормотал: — Я принадлежу тебе. Гермиона не могла дышать, и ей пришлось зажать нижнюю губу зубами, чтобы не дать им искривиться от желания разрыдаться. Это было самое странное признание, которое он когда-либо мог сделать, потому что за все время общения с Томом Риддлом ей всегда казалось, что он имеет над ней гораздо более сильную власть, чем она когда-либо имела над ним. Он все еще не смотрел на нее, и не похоже было, что ему стыдно или неловко. Его слова просто были ответом на ее собственные, вызовом, который говорил: я уже твой, был твоим еще до того, как ты стала моей. Он поднял на нее глаза, прежде чем повернуть лицо, выражение все еще было бесстрастным, но уже не нечитабельным, и Гермиона почувствовала, что искренне ненавидит его — так же сильно, как любит. Кто-то прочистил горло. Головы и Гермионы, и Тома резко повернулись в сторону, интимность момента исчезла в одно мгновение, а в дверях гостиной стоял Лестрейндж, глядя на обоих с трудно скрываемым шоком. — Я только… — начал он, но замолчал, словно забыл, что собирался сказать. — Что? — прошипел Том, и вся злость с того момента, как она ударила его, вернулась в десять раз сильнее. — Я… ты сказал поговорить с тобой, прежде чем я… — Гермиона не могла не заметить, что обычно красноречивый, надменный Родольфус Лестрейндж становился невнятным месивом, когда говорил с Томом. Она подумала о его присутствии на похоронах и задалась вопросом, знал ли он. Был ли он тоже там, когда умер старший Риддл. Она не могла винить его за его страх, если он видел Тома в тот момент. — Уйди, — приказал Том. — Но я думал… — Я поговорю с тобой позже, — коротко предупредил Том, и Лестрейндж просто смотрел на них двоих в шоке. — Уйди. Тот и ушел. В моменты, последовавшие за поспешным уходом Лестрейнджа, Гермиона попыталась принять решение. Она попыталась взвесить свои варианты, попыталась мыслить вне своей привязанности к другу. Она попыталась понять, чего хочет, какое решение будет лучшим, но не смогла. Мысли приходили слишком быстро, ее сердце отвлекающе громко стучало в ушах, и ей все еще хотелось плакать. В данный момент ей хотелось только, чтобы Том обнял ее и просто ничего не говорил, позволил ей думать, что они снова дети, лежат в парке и говорят о книгах, которыми они обменялись неделю назад. Том позволил ей думать. Он стоял перед ней и молча смотрел на нее. — Я хочу вернуться в Лондон, — сказала она через некоторое время. — Я хочу, чтобы ты остался здесь. Мне просто нужно время подумать. Наступила пауза, прежде чем он спросил: — Как долго? — Пару недель? — предположила Гермиона, подняв взгляд от своих ног, чтобы встретиться с ним глазами. Том не выглядел счастливым, но и не выглядел так, будто собирался спорить. — Мне нужно время, чтобы решить… что выбрать. — Ты выберешь меня. — пообещал он. — Не говори мне, что я выберу, — твердо сказала она. Мгновение они стояли в тишине, и Гермиона задавалась вопросом, не ждал ли он так долго с ответом, чтобы еще немного посмотреть на нее. После того, что показалось вечностью, он один раз кивнул. — Две недели, — сказал он. Она оставила его там.

***

Как уже вошло у Гермионы в привычку, она вернулась домой и солгала матери насчет Тома. Но это было привычкой уже очень давно. Она сказала ей, что похороны прошли нормально, Том в порядке и все в порядке. Сказала, что увидится с ним через пару недель, когда он уладит все формальности с наследством от своего отца. И когда ее мать улыбнулась, потрепала ее под подбородком и сказала Гермионе не выглядеть такой унылой, Гермиона просто улыбнулась, кивнула и позволила ей думать, что именно расстояние было причиной ее грусти. Часть ее верила Тому и его словам о том, что она выберет его. Гермиона не могла представить, что выберет что-то еще на данный момент, но решила, что должна дать себе время. Она обязана себе временем в одиночестве, чтобы разобраться в своих чувствах, выяснить, что должно произойти дальше. Первые несколько дней она вообще не думала об этом. Болтала с матерью о пустяках, ходила по магазинам с Лавандой и очень твердо сказала ей оставить эту тему, когда та заговорила о Томе; проводила время с Гарри и Роном и пыталась веселиться в первые несколько дней летних каникул. Она приложила необычайные усилия, чтобы отвлечься, пыталась играть в футбол с Джинни, и это закончилось настолько предсказуемо, насколько можно было ожидать, поэтому она оказалась на скамейке запасных за разговорами с Луной Лавгуд о какой-то странной теории заговора, которую Гермиона абсолютно не понимала, но все равно кивала. Она прочитала три книги за один день, две ей не понравились, но третья была ничего. Она даже начала сортировать всю свою комнату, разворачивая один мешок для мусора за другим, чтобы наполнить их одеждой для пожертвования или макулатурой на переработку. Именно тогда, после сорока пяти минут убеждения себя, что правильно пожертвовать хотя бы несколько книг на благотворительность, она взяла потрепанный экземпляр «Тридцати трех несчастий» Лемони Сникета и пролистала его, и оттуда что-то выпало. Гермиона подняла это с пола — маленькое пластиковое сердечко-половинку, и повертела в руках. Блестки, которые когда-то покрывали пластик, в основном стерлись, рассыпавшись между страницами книги. Она забыла о нем, забыла, что использовала его как закладку, потому что, очевидно, не собиралась снова надевать его на шею. А потом Гермиона начала плакать. Это были не ужасные рыдания, не болезненные и не отчаянные. В основном они были вызваны стрессом и гневом — это был выплеск эмоций, которые она пыталась сдерживать с того момента, как приехала домой. Она прижала книгу и сердечко к груди и проплакала злыми слезами около тридцати минут, пока решила, что может оставить книги. Вещей было перебрано уже достаточно, теперь можно остановиться. Она уже скучала по Тому, что было глупо, учитывая обстоятельства. Она все еще злилась на него, злилась, что он такой социопат, и что он солгал, и что поставил ее в эту ситуацию, злилась на его серую мораль, злилась, что он думал только о себе — или о ней — но никогда о других. Она злилась, что лгала всем о нем, злилась, что он был таким фальшивым со всеми, кроме нее, злилась, что когда он был расстроен, то говорил вещи, от которых ей было ужасно — и это только потому, что он просто говорил все, что она не хотела произносить вслух. Она всегда на него немного злилась. В детстве злилась, что он использовал насилие, чтобы помочь ей. Когда стала старше, то злилась, что он обращается с ней как с вещью, что пытается установить какую-то власть над ней. Она всегда злилась, когда он применял ненужное насилие или говорил что-то жестокое о ком-то, кто этого не заслуживал. Или когда он улыбался своей фальшивой улыбкой и смеялся своим ужасным, фальшивым смехом. И после мгновения размышлений Гермиона поняла, что это никогда не имело для нее значения, не совсем. Потому что, хотя он и злил ее, он все равно оставался Томом. Он был страшным мальчиком, который подружился с ней, когда она была маленькой и без друзей; он разделял ее любовь к учебе, хотя оба были заперты в образовательной системе, которая не позволяла им достичь большего, чем очередной тест, который их учили сдавать. Том был ее другом, который защищал ее от хулиганов и успокаивал ее — или пытался — когда она расстраивалась. Он был холодным, бесстрастным мальчиком, который держал ее за руку, который лежал с ней в парке, глядя на облака, который изменил все свое внешнее поведение, когда она попросила его, чтобы она смогла продолжать с ним дружить. Он всегда был темным, всегда был морально неоднозначным, мягко говоря. И Гермиона лгала для него и игнорировала это, потому что любила его и хотела, чтобы он оставался ее другом. Ей потребовалась всего неделя, чтобы решить, чего она хочет, чтобы выбрать его, но она дала себе еще одну неделю, чтобы убедиться в своем решении. — Вы, типа… не расстались или что-то в этом роде? — спросила как-то вечером Лаванда, тихо и в стороне, пока Гарри и Рон были увлечены каким-то другим разговором. Гермиону не удивило, что она снова подняла эту тему — была больше удивлена, что та так долго не поднимала ее. Они были в переполненном пабе, одном из самых популярных в Лондоне, и он был набит битком людьми. Гермиона не знала большинства из них, хотя ей показалось, что она узнала того самоуверенного парня, Кормака МакЛаггена, флиртующего с кем-то у барной стойки, и она была совершенно уверена, что только что видела Драко Малфоя, хотя ни один из них, казалось, не заметил ее. — Нет, — ответила она Лаванде. — Мы… он разбирается с делами в Литтл-Хэнглтоне, так что… — Просто ты очень резко отреагировала на него, — перебила Лаванда, как будто ее не устраивал ответ Гермионы. — Ты можешь мне рассказать. Гермиона посмотрела на нее, вспомнив, как Лаванда выболтала все, что Гермиона ей рассказала, первым встречным в прошлый раз, и Лаванда немного виновато улыбнулась. — Знаешь, ты никогда прямо не говорила мне никому не рассказывать об этом, так что… — Она пожала плечами как-то полусердито, будто ей хотя бы немного жаль, что она разболтала. Гермиона усмехнулась. — Да, что ж… Мы с Томом в порядке. У нас была небольшая размолвка… — Невероятное преуменьшение, но Гермиона привыкла лгать о Томе. — Но все хорошо. Мы с ним через неделю встретимся. Лаванда кивнула. — Это хорошо, — искренне сказала она. — Если бы вы расстались… я бы уверовала, что любви не существует. Гермиона закатила глаза. — Ты несешь чушь, — пробормотала она. — Лаванда! — крикнул Рон, прерывая их тихий разговор на стороне. — Подтверди мои слова! Скажи Гарри, как я размазал того парня из Ливерпуля… Веселиться было легко, и Гермиона не была уверена, должно ли ей быть стыдно за это или нет. Она много думала о своем безразличии к потерянной жизни, оборванной слишком рано, но один взгляд на те похороны сказал ей, что не было никого, кто бы оплакивал Риддла-старшего, кто бы чувствовал боль его потери. Она не могла представить себе жизнь настолько жалкой, чтобы единственными, кто тебя оплакивает, были церковные прихожане, которые оплакивают только потому, что больше некому, и, возможно, прислуга, которую он нанял убирать дом или возиться в саду раз или два в неделю, потому что они потеряют свой заработок. Было ли так уж ужасно с ее стороны так легко жить дальше, когда его жизнь закончилась? Вечер пролетел быстро. Гарри и Рон покупали новые порции напитков, чтобы девушки могли присоединиться. Гарри все еще не достиг совершеннолетия, но бармен был другом его крестного и, очевидно, плевать хотел, совершеннолетний Гарри или нет. Лаванда напилась до ужаса, хихикая и падая, и бросаясь на Рона при любой возможности. Гарри выпил лишь немного, оставаясь трезвым ради Рона, который напился так же сильно, как и Лаванда. Когда все закончилось, они вчетвером стояли на автобусной остановке, а Лаванда и Рон громко хохотали между сессиями страстных поцелуев на скамейке. Гарри стоял с виноватым видом рядом с Гермионой. — Мне нужно проводить этих двоих по домам, — сказал он. — Или, по крайней мере, к Уизли… ты будешь в порядке? Хочешь поехать с нами, а потом я провожу тебя до дома… — Нет, — засмеялась Гермиона, качая головой. — Я почти ничего не пила, и до моего дома всего одна остановка на автобусе… доставь этих двоих ненормальных домой. Гарри так и поступил. Он загнал их в следующий приехавший автобус и улыбнулся Гермионе на прощание. — Позвони мне, когда доберешься до дома! — сказал он. — Обещаю! — ответила она. — Если я не получу звонка через двадцать минут, то расстроюсь! — добавил он как раз в тот момент, когда водитель автобуса закрыл двери прямо перед его носом. Гермиона рассмеялась и помахала ему вслед, когда автобус уехал, наблюдая в окна, как Рон и Лаванда спотыкаются и падают, когда он трогается с места. Ночь была теплой, на удивление теплой для британского лета. Она была благодарна, что дождя нет, и хотя небо было слишком залито огнями города, чтобы увидеть звезды, она видела луну, полную, круглую и яркую. Она снова скучала по Тому, как часто бывало в минуты одиночества. Проверила свой телефон, ожидая автобус, ища, чем бы занять время. Там было сообщение от Беллы, на которое она еще не ответила — даже не была уверена, как та достала ее номер, честно говоря. Но, очевидно, Беллатриса была в Лондоне и хотела встретиться — она планировала скоро ответить. Это был еще один разговор, который ей нужно было бы провести с Томом, когда они снова встретятся. Она хотела дружить с Беллой, и его нелепая ревность не заставит ее отказаться от новой подруги. В конце концов, не так уж часто Гермиона заводила новых друзей. Его друг Лестрейндж — или как там его можно было назвать, потому что уж точно они не были друзьями — был другой историей. Гермиона была бы счастлива, если бы ей больше никогда не пришлось видеть его в своей жизни. Он заставлял ее чувствовать себя некомфортно по очевидным причинам: был грубым, надменным и совершенно оторванным от реальности людей без денег. Но вдобавок ко всему он был взрывным, его было легко вывести из себя; он не казался человеком, который будет колебаться, если нужно кого-то уничтожить. Она думала, что Лестрейндж был во многом похож на Тома, просто ему не хватало самоконтроля. Но Белла ей нравилась. Беллу она хотела сохранить как друга, не боясь при этом, что буйный нрав Тома вдруг выльется наружу при малейшем подозрении, что та с ней флиртует. Честно говоря, Белла вряд ли была по-настоящему заинтересована в ней, она просто любила всех разводить на эмоции. Чувствуя, что она и так слишком долго откладывала ответ, Гермиона разблокировала телефон и начала набирать быстрое сообщение Белле. Ее руку резко отдернули назад, выкрутив за спину под болезненным углом. Телефон с грохотом упал на землю, и она не смогла разглядеть, кто был позади нее. В панике, чувствуя головокружение от того, как быстро кровь прилила к ногам, чтобы позволить ей убежать, Гермиона едва осознала нож у своего горла, пока незнакомый голос не раздался позади… — Не кричи, — сказал он. Она закричала так громко, как только могла.