Часть 10

Глава 11. Урок усвоен «Повторить урок?» — его голос был низким, хриплым, обжигающим, как самогон. Чарли не могла вымолвить ни слова. Лишь кивнула, чувствуя, как низ живота сжимается горячим, тугой пружиной, а душа поет дикую, первобытную песню, которую она не знала в себе. Его губы снова нашли ее — не сразу на уста. Сначала — трепещущее веко под белой ресницей, шрам у виска, линию скулы. Каждое прикосновение было клятвой, исповедью, зажигающим фитилем. Потом он спустился к шее, вгрызаясь губами в нежную кожу у ключицы, оставляя отметины, которые она будет чувствовать завтра. И только тогда, когда она уже стонала, потерявшись в этом шквале ощущений, он захватил ее губы. Этот поцелуй был не жаждой. Это был голод. Голод зверя, который слишком долго был на цепи. В нем не было ни капли сомнения, ни тени сдержанности. Джоэл пил ее, вдавливал в себя, его язык был влажным, настойчивым обещанием того, что будет дальше. Он чувствовал, как его тело отвечает на эту близость грубой, недвусмысленной готовностью. Пульсация в паху превратилась в твердую, тяжелую боль желания. Боже, если они сейчас не сдвинутся с места, он возьмет ее прямо здесь, на этом крыльце, на глазах у всего города. Но нет. Он не займется с ней любовью. Сначала будет это. Жажда, пот, ярость соединения. А потом… потом, может быть, когда плоть утолится, проступит нежность. Сегодня — на два захода. Минимум. А потом… Потом — на всю оставшуюся жизнь. Мысль пронеслась ясно и четко, как приговор. Он не отпустит ее. Никогда. «Может, уйдем отсюда?» — прошептал он, отрываясь от ее губ, его дыхание было горячим и прерывимым. «Я боялась, ты не спросишь», — выдохнула она, и в ее глазах читалось то же нетерпение, та же сладкая паника. Он не стал ждать. Подхватил ее на руки, как перышко, прижимая к своей груди, и зашагал прочь от шума праздника, в сторону темного силуэта его дома на холме. Он нес ее, не переставая целовать — в макушку, в висок, в уголок рта, — и каждое прикосновение заставляло ее вздрагивать и сильнее вцепляться в его шею. Он был на грани. Грани безумия. Мысль о том, что она хочет его так же отчаянно, что ее тонкое тело плавится у него в руках, лишала последних остатков самоконтроля. Он чувствовал сквозь ткань платья влажный жар, исходящий от самой ее сердцевины, и это сводило его с ума. Он хотел только ее. Только сейчас. Только здесь. Она же, закусив губу, думала, что вот он — ее первый. И последний. Единственный мужчина. И от этой мысли, смешанной с его поцелуями и железной хваткой, по телу разливался такой мощный, сладкий спазм предвкушения, что она не могла сдержать тихого стона, пряча лицо в его шею. Он внес ее в дом, в прохладную, пахнущую деревом и пылью темноту гостиной. Не было времени ни на свет, ни на постель. Он опустил ее на мягкий ковер перед холодным камином, и сам рухнул рядом, покрывая ее своим телом. «Это безобразие…» — прохрипел он, и его пальцы вцепились в тонкие бретельки платья. Раздался резкий звук рвущейся ткани. Ему было не до сантиментов. Ему нужно было ее видеть, чувствовать кожей, а не тканью. Чарли не сопротивлялась. Ее пальцы потянулись к его рубашке, срывая пуговицы, а потом — к пряжке ремня, дрожа, но целеустремленно. Джоэл замер на мгновение, наслаждаясь ее робкими, но решительными прикосновениями. Она изучала его, как слепая — читая шрамы на его груди, жесткие мышцы живота, и этот исследовательский путь сводил его с ума. Когда ее пальцы наконец освободили его от последней преграды, он выдохнул со стоном. Он был готов, напряжен до боли, пульсирующий в ее руке. Ее прикосновение было неопытным, удивленным, и от этого — в тысячу раз более возбуждающим. В ответ он сорвал с нее последние кружева, обнажив грудь. Она была больше, чем он предполагал под бесформенными одеждами, полная, с темными, набухшими вершинами. Он склонился к ним, беря в рот, лаская языком, сжимая пальцами, и она выгибалась под ним, издавая звуки, от которых кровь стучала в его висках. Он водил головкой своего члена по ее животу, по влажной ложбинке между грудями, и каждый ее стон был для него лучше любой музыки. Больше ждать он не мог. Раздвинул ее дрожащие бедра рукой, нашел пальцами ту самую горячую, скользкую нежность, уже готовую принять его. Поймал ее взгляд в полумраке. «Гляди на меня», — приказал он хрипло, и вошел. Она вскрикнула — коротко, сдавленно, и ее ногти впились ему в спину. На ее глазах, в отблесках лунного света из окна, выступили слезы — от боли, от переполнения, от щемящей полноты происходящего. Он замер, давая ей привыкнуть к его размеру, к чудовищной, разрывающей ее изнутри заполненности. Его собственное тело трепетало от усилия сдержаться. «Всё… хорошо», — прошептал он, целуя слезу на ее щеке. Потом начал двигаться. Сначала медленно, вымеряя каждый сантиметр, прислушиваясь к ее дыханию. Потом — быстрее, находя свой ритм, ритм, от которого темнело в глазах. Он вколачивал себя в ее тесную, обжигающую влагой плоть, теряя счет времени и пространству. Его бедра хлестали по ее нежной коже, он сжимал ее грудь, впивался губами в ее шею, помечая. Он не хотел конца. Хотел только этого — ее стонов, переходящих в вопли, ее ногтей, царапающих его плечи, ее внутренних мускулов, судорожно сжимающихся вокруг него. И тогда она начала сходить с ума первой. Ее тело выгнулось в немой судороге, из горла вырвался длинный, прерывистый крик — чистого, животного удовольствия, смешанного с остатками боли. Ее внутренности сжали его в пульсирующем вихре, и это стало последней каплей. С рыком, вырвавшимся из самой глубины его существа, он вогнал себя в нее в последнем, яростном порыве и излился в нее пульсирующими волнами, наполняя до самых глубин, до дрожи в ее животе. Он рухнул на нее, тяжелый, потный, счастливый, стараясь удержать вес на локтях. Их сердца бились в унисон, как два барабана дикого танца. Дыхание вырывалось свистом. Он нашёл в полумраке её губы и поцеловал снова — уже не с голодом, а с бесконечной, ошеломившей его самого нежностью, смешанной со вкусом соли — её слёз или его пота, он уже не различал. Урок был усвоен. Впечатан в плоть. И он только начал. Вода в душе была почти обжигающей, но они не замечали. Она смывала с них пот, соль и следы безумной ночи, но не могла смыть отпечаток друг друга. Джоэл, стоя на коленях в тесной кабине, с мочалкой в одной руке, нежно, с почти ритуальной тщательностью умывал ее тело. Его пальцы скользили по каждому изгибу, каждой новой, знакомой теперь линии, смывая остатки платья и следы его страсти. Вода стекала по ее груди, животу, бедрам, и он следил за этими струйками, как за чем-то священным. И тогда, сквозь шум воды, еле слышно, как признание самому себе, он прошептал губами в мокрую кожу ее плеча: «Моя. Моя. Никому не отдам. Никуда не отпущу». Он поднял на нее взгляд, и в его карих глазах бушевала буря — одержимости, страха, безумной решимости. «Прости. Но я буду плохим человеком. Буду эгоистом». Чарли не ответила словами. Ее тело ответило за нее — мелкой дрожью, не от холода, а от электрического тока, который запускало каждое его прикосновение, каждое низко произнесенное слово. Она взяла из его рук мочалку, заставив его выпрямиться, и принялась умывать его в ответ. Ее пальцы, такие легкие и уверенные с ножом, теперь дрожали, скользя по грубому рельефу его груди, по шрамам — белым от времени и розовым, свежим. Она изучала его, как карту своей новой, пугающей и желанной вселенной. Когда ее рука с намыленной мочалкой опустилась ниже, скользнула по напряженным мышцам живота к тому, что уже снова пробуждалось к жизни, он застонал. Глухо, сдавленно, так, как может стонать только мужчина, чье тело и дух полностью отданы во власть одной женщины. Этот стон, рвущийся из самой его глотки, ударил в нее с новой силой. Возбуждение, жаркое и влажное, накатило новой волной, заставив ее слабо опереться о его мокрую грудь. Он не выдержал. Выключил воду, накинул на нее большое грубое полотенце, а потом просто подхватил на руки и понес, капая на пол, в спальню. Он уложил ее на прохладные простыни и покрыл своим телом, а потом — поцелуями. Касаниями губ, языка, зубов. Он был снова голоден. Ненасытен. Но теперь его голод имел другую форму. Ему нужно было не просто взять. Ему нужно было слышать, как она хочет его. Как это невинное, дикое создание раскалывается на части от желания, которое он в ней пробудил. В тот момент не было ни возраста, ни прошлого, ни будущего. Была только плоть, отзывчивая и пламенная, и глухой, учащенный стук двух сердец в унисон. Он снова вошел в нее, и на этот раз ее тело приняло его без боли, с мягким, влажным вздохом облегчения и жажды. Он хотел снова ярости, скорости, животной ясности. Но что-то удержало его. Он видел ее лицо в полосе утреннего света, пробивавшегося через щели ставней. Видел ее глаза, широко открытые, доверчивые и испуганные, прекрасные в своей искренности. И он стал нежным. Невыносимо, мучительно нежным. Каждое движение было продуманным, вымеренным, направленным только на нее. Он читал по ее дыханию, по вздрагиванию век, по тому, как цеплялись за него ее пальцы, чего она хочет, где таится ее наслаждение. Он растягивал момент, доводя до исступления медленностью, а не силой. И когда она, наконец, закричала, закусив губу, чтобы не разбудить весь город, ее внутренности сжали его в том же ритме, что и ее пульс. Они кончили вместе, в немом, совершенном унисоне, после которого можно было только лежать, беспомощные, вцепляясь друг в друга, как потерпевшие кораблекрушение в единственный обломок. Он проснулся от пустоты. Не просто от отсутствия тепла рядом, а от ощущения провала, дыры в реальности. Его рука лежала на простыне, где должно было быть ее бедро. Холодное пятно и... Письмо Сердце Джоэла, только что спавшее тяжелым, довольным сном, упало и разбилось где-то в районе желудка. Он вскочил, голый, не чувствуя утреннего холода. «Чарли?» Тишина. Проклятая, звенящая тишина пустого дома, который он построил для призраков и который на одну ночь ожил. Он метнулся по комнатам. Нигде. Ее одежды не было. На стуле валялись только его же вещи, которые он дал ей когда-то. Он натянул штаны и выбежал на крыльцо, сердце молотком билось в уши. И увидел внизу, у ворот, маленькую, знакомую фигурку в огромной, мешковатой рубахе, ведущую под уздцы лошадь. Навьюченную лошадь. Томми стоял рядом, и его поза, опущенные плечи, кричали о поражении. «НЕТ!» — хриплый, нечеловеческий крик вырвался из его груди прежде, чем он это осознал. Он сорвался с крыльца и побежал вниз по холму, камни и колючки рвали босые ноги, но он не чувствовал боли. Только всесокрушающую панику. Одумайся, идиотка, остановись! Чарли, уже сидя в седле, обернулась на крик. Она увидела его. Бегущего, дикого, с искаженным от ужаса лицом. Их взгляды встретились на долю секунды. Она увидела в его глазах не гнев. Она увидела паническое, животное отчаяние. Ту самую пропасть, в которую боялась смотреть. По ее щеке скатилась одна-единственная, предательская слеза. Она шепнула что-то, чего даже ветер не расслышал. Потом резко развернула лошадь и ударила ее пятками в бока. «ЧАРЛИ!» — его крик был полон такой беспомощной ярости, что сгорбившиеся на заборах вороны сорвались с мест. Лошадь рванула вперед, за ворота, в открывающийся просвет между холмами. Он бежал, пока хватало дыхания, пока силуэт всадницы не превратился в маленькую точку, а потом и вовсе не растворился в утренней дымке. Джоэл остановился, упершись руками в колени, задыхаясь. В груди выло. Пусто. Она ушла. После всего. После ночи, которая перевернула его изнутри. Она просто взяла и ушла. Томми медленно подошел к нему, положил руку на вздрагивающее плечо. «Прости, брат. Не смог удержать. Сказала, что так будет лучше. Для тебя». Джоэл выпрямился. Его лицо, только что искаженное болью, стало каменным, холодным. В глазах погас свет и зажегся другой — тусклый, опасный, знакомый всем, кто знал его в прежние времена. Он посмотрел на пустую дорогу, потом на свои окровавленные, грязные ноги. «Лучше?» — он хрипло рассмеялся, и этот звук был страшнее любого крика. — «Хорошо. Отлично». Он повернулся и пошел обратно в дом. Не побежал. Пошел. Твердым, мерным шагом. Шагом охотника. Шагом человека, который только что получил самую страшную в своей жизни рану и уже начал планировать, как заставить мир вернуть ему то, что у него украли. Он не кричал больше. Он просто шел, оставляя кровавые следы на пыльной дороге, и в его сжатых кулаках дрожала не боль, а начало новой, беспощадной решимости. А по дороге, уносимая быстрым шагом лошади, Чарли всхлипывала, сжимая поводья до побеления костяшек, и одно и то же слово выбивалось в такт копытам, смешиваясь с ветром: «Прости… прости… прости меня…» Но ветер только свистел в ушах, унося ее прочь от дома на холме и от сердца, которое она разбила, решив, что спасает его.