Часть 11

Глава 12. Обещание

Бумага выскользнула из его ослабевших пальцев и закружилась в воздухе, прежде чем мягко опуститься на пол. Звук ее падения был оглушительно тихим. Джоэл не упал на колени. Он осел на пол, сполз по стене, как будто все кости в его теле внезапно растворились. Он сидел, уставившись в пространство перед собой, но не видя грубых половиц, а видя ее. Маленькую, перепуганную девочку, бегущую сквозь чащу, с леденящим душу знанием в сердце. Видел юношу — ее отражение, ее вторую половину — принимающего смерть, чтобы дать ей шанс. Видел ее на следующее утро, нашедшую его, с сединой, впервые пробившейся в темные волосы от невыносимого горя. «Бедная… Бедная моя девочка… — хриплый шепот сорвался с его губ. — Какой же ад… Через какой ад ты прошла… И все еще боишься. Дурочка. Милая, бесстрашная дурочка. Ты не виновата. Ни в чем не виновата». Он сжал кулаки, и ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Горечь и жалость в его груди начали кристаллизоваться. Переплавляться. Из беспомощной боли рождалось нечто иное — ясное, холодное, неумолимое. Она ушла не потому, что не чувствовала. Она ушла от переизбытка чувств. От любви, которую считает смертным приговором. Он медленно поднялся с пола. Каждое движение было теперь наполнено новой, железной целеустремленностью. Он подошел к столу, аккуратно, с почти благоговением поднял записку. Сложил ее вдвое, потом еще раз. Не скомкал, а бережно убрал во внутренний карман своей рубашки, туда, где под тканью стучало его сердце. Этот клочок бумаги с ее болью стал теперь его талисманом, его картой и его оправданием. Ярость не утихла. Она преобразовалась. Из разрушительного пожара она превратилась в холодное, сфокусированное пламя паяльной лампы. Он снова принялся за сборы, но теперь его действия были лишены суеты. Каждый предмет, попадавший в рюкзак, был продуман: лишние патроны, мощная винтовка вместо привычной, прочные веревки (на всякий случай, мысль о которой заставила его губы искривиться в безрадостной усмешке), самый сильный антибиотик из его запасов. Он не просто собирался в погоню. Он отправлялся на войну. Войну с ее страхами. С ее прошлым. И если понадобится — с целым миром, который осмелится встать между ними. Когда он вышел из дома, уже полностью экипированный, на крыльце его ждал Томми. Рядом стояли две оседланные лошади, одна из которых — тот самый строптивый вороной жеребец. «Не начинай, — пресек Джоэл немой вопрос брата. — И не отговаривай». «Я и не собирался, — Томми протянул ему флягу с водой и мешочек с провизией. — Мария собрала. Говорит, «чтоб не сдох по глупости». И… она передала вот это». Он сунул Джоэлу в руку маленький, теплый сверточек — свежий хлеб с мясом. «Сказала, что ты, скорее всего, забыл поесть. Как в воду глядела». Джоэл кивнул, сунул еду в карман. Благодарность была в его глазах, но слов не было. Слова теперь были только для одной. «Она поехала на север, — тихо сказал Томми. — По старой лесной дороге. След чистый, не скрывалась. Сказала, что не хочет, чтобы ты… чтобы ты искал ее напрасно и рисковал. Направила тебя в другую сторону, наверное». «Она не знает, что я иду за ней не потому, что не понимаю, — отозвался Джоэл, проверяя тугую подпругу на седле. — Я иду именно потому, что понял всё». Он вскочил в седло. Вороной жеребец беспокойно переступил с ноги на ногу, чувствуя напряженную волю всадника. «Что будешь делать, когда найдешь?» — спросил Томми, глядя на брата снизу вверх. В позе Джоэла, в его взгляде, устремленном куда-то за горизонт, было что-то от того старого, безжалостного человека, которого он когда-то знал. И одновременно — что-то совершенно новое. Джоэл натянул поводья. Его профиль на фоне светлеющего утра был резок, как у горного орла. «Заберу домой, — сказал он просто, как констатируя погоду. — А потом научу. Научу, что любовь — это не смертный приговор. Это броня. И стрелять в упор по этой броне я буду сам, если понадобится. Но отпустить…» Он посмотрел на Томми, и в его глазах вспыхнула та самая, знакомая им обоим, упрямая искра. «Отпустить — не вариант. Никогда». Он развернул коня и выехал со двора, не оглядываясь. Томми смотрел ему вслед, пока фигура брата на могучей лошади не скрылась за поворотом, унося с собой шторм решимости и тихую, неумолимую клятву, произнесенную шепотом на ветру: «Держись, моя девочка. Я уже в пути. На этот раз тебе от меня не скрыться. И не убежать».