Часть 16

Глава 17.

      Тишина в доме на холме была густой, медовой, нарушаемой лишь далеким, приглушенным гулом музыки и смеха из центра Джексона. Джоэл стоял у окна, опираясь ладонью о прохладное стекло. Внизу, в золотых пятнах света от фонарей, люди двигались, танцевали, жили обычной, мирной жизнью. Он наблюдал за этим, но его мысли были здесь, в этой комнате, наполненной запахом дров, старого дерева и… ее. Он слышал ее тихие шаги на голом полу, чувствовал, как воздух за его спиной сдвинулся.       Потом — прикосновение. Сначала просто объятие, ее руки, обвившие его торс, прижимающие ладони к его груди. Но это было лишь начало. Ее пальцы начали движение. Медленное, исследующее. Они скользнули вверх по его животу, ощупывая каждый знакомый шрам, каждое напряжение мышц, поднялись к шее, вцепились в седые волосы у висков, заставив его слегка откинуть голову. Потом снова вниз, по бокам, к пряжке ремня. Ее дыхание было горячим у него между лопаток.       «Я хочу тебя, Джоэл Миллер, — прошептала она томным, низким голосом, который он слышал впервые. В нем не было ни робости, ни игры. Была только чистая, оголенная жажда. — Сейчас.» Ее ладонь легла на его промежность через грубую ткань джинсов, сжала. Массирующие, уверенные движения. Он дернулся всем телом, и низ живота заполнила горячая, тяжелая волна. В штанах стало мучительно тесно, больно от желания. От ее инициативы, от этой новой, дерзкой власти, которую она над ним взяла, он застонал — протяжно, сдавленно, выпуская воздух, который, казалось, таил в себе годы одиночества. Он обернулся, глядя на нее. Ее глаза в полумраке горели, отражая огонь в камине. Он видел в них не страх, а азарт. Жажду познать. И он хотел дать ей все. Убрать последние тени стеснения, страха, научить ее получать удовольствие без границ.       «Хочешь попробовать его на вкус?» — спросил он хрипло, проводя большим пальцем по ее нижней губе. Она лишь кивнула, не отводя взгляда. «Да.» Она мягко, но решительно толкнула его в глубокое кожаное кресло у камина. Он рухнул в него, и мир сузился до нее, стоящей перед ним на коленях. Она расстегнула его ширинку, и он выпрямился, освобожденный от ткани, напряженный и готовый. Она не спешила. Изучала его взглядом, полным не детского любопытства, а глубокого, почти научного интереса. Ее пальцы скользили по внутренней стороне его бедер, заставляя мурашки бежать по коже. Потом она наклонилась и коснулась языком — легонько, почти невесомо — чувствительной уздечки.       Рык удовольствия, смешанный с невероятностью происходящего, вырвался из его глотки. Его руки вцепились в подлокотники кресла. Она экспериментировала, училась, и каждое ее движение, каждый робкие, а потом все более смелые ласки доводили его до безумия. Он боялся напугать ее, потребовать слишком многого. «Говори, что делать, — выдохнула она, отрываясь на секунду. Ее губы блестели. — Направляй меня. Мне… мне хорошо, когда я слышу, как тебе хорошо. Я завожусь от этого.» Ее слова, такие прямые, такие честные, сломали последние барьеры. «Возьми в рот, — скомандовал он, и голос его был чужим, хриплым от натуги. — Полностью.» Она послушалась. Наклонилась снова, и на этот раз ее губы обхватили его. Он не мог больше сдерживаться. Одну свою огромную, шершавую ладонь он положил ей на затылок, не давя, но направляя. Он начал задавать ритм, медленный, обучающий. Чувствовал ее напряжение, ее попытки справиться, сглотнуть, и невероятное, пьянящее осознание того, что она хочет это сделать. Для него. И для себя.       Он был у неё первым. И единственным. И она стала для него единственной. Это знание придавало каждому движению священный, невыносимо интенсивный смысл. Он ускорил темп, чувствуя, как ее горло сжимается вокруг него. Она кряхтела, но не останавливалась, подчиняясь его руке, заглатывая его все глубже, до самого основания. «Вот так… вот так, моя девочка…» — бормотал он, теряя связь с реальностью. Он чувствовал, как сгусток огня в самом низу живота начинает неудержимо расползаться. И когда он, наконец, сорвался с края, его крик был немым, тело выгнулось в дугу, а волны наслаждения выплеснулись в нее, горячие и бесконечные. Он не отпускал ее, пока последняя судорога не прошла через него, пока он не рухнул обратно в кресло, беспомощный и опустошенный.       Она отстранилась, вытирая губы тыльной стороной ладони, и в ее глазах он увидел не отвращение, а странное, торжествующее удовлетворение. И непрекращающееся желание. Ночь, что последовала за этим, не имела ни начала, ни конца. Она была сплошным, горячим полотном прикосновений. Он вел ее, учил, показывал все, что знал. Он был нежен, когда нужно, и груб, когда она этого просила своим стоном, своей хваткой. Он исследовал каждую частичку ее тела, заставляя кричать ее по-новому, открывая в ней такие глубины страсти, о которых она и не подозревала.       И в самый пик, когда она, закинув голову, кричала, вцепившись ему в плечи, он не отстранился. Он прижал ее к себе еще сильнее и погрузился в нее до предела, изливаясь глубоко внутри, с тихим, животным рыком победителя и мольбой. Он хотел этого. Хотел, чтобы его семя пустило в ней корни. Хотел видеть, как ее плоский живот округлится их ребенком. Хотел этой окончательной, биологической связи, этой печати, которую уже ничто не сможет стереть.       Когда первый луч рассвета пробился сквозь ставни, они лежали сплетенные, покрытые потом и следами любви. Он смотрел на ее спящее лицо, разглаженное, безмятежное, и знал, что кошмары прошлого для них обоих наконец-то потеряли свою силу. Их место заняло что-то новое. Что-то живое, горячее и полное надежды, пульсирующее в такт их синхронным сердцам и, возможно, уже зарождающейся новой жизни.