Часть 20

Глава 21

      Дни сливались в недели, недели — в один долгий, тягучий месяц. Временем в палате Джоэла служили только смены медсестёр, мерное пиканье мониторов да тихие разговоры врачей, которые ничего утешительного не говорили. Чарли не отходила от его кровати. Она держала его руку — большую, грубую, теперь такую безвольную — и будто пыталась силой собственной воли проложить мост обратно, в сознание. Она спала сидя, просыпаясь от каждого шороха или изменения в ритме его дыхания. Ела тут же, когда Томми или Мария буквально силой заставляли её проглотить хоть ложку супа.       Однажды Томми, войдя в палату и увидев её — бледную, с синяками под глазами, но с несгибаемым упрямством во взгляде, — не выдержал. Слёзы навернулись ему на глаза, и он грубо смахнул их тыльной стороной ладони.       «Прошу тебя, Чарли, — голос его сорвался. — Иди домой. Хотя бы на пару часов. Поспи нормально, в кровати. Я тебя подменю.»       «Нет, — отрезала она, не отводя взгляда от лица Джоэла. — Он должен увидеть меня, когда очнётся. Сразу.» Томми знал, что спорить бесполезно. Он просто сел на стул рядом, устало потер лицо. «Всё будет хорошо. Он упрямый сукин сын. Пролез через ад и обратно, он не сдастся теперь. Очнётся. Я это знаю.»       «Да, — коротко, но с абсолютной уверенностью ответила Чарли. Потом обернулась к нему. — Томми, принеси мне гитару. Ту, что в гостиной висит.»       «Гитару?» — он удивлённо поднял бровь.       «Я хочу спеть для него.» Томми кивнул и вскоре вернулся с инструментом. Он тихо устроился в уголке палаты, став невидимым свидетелем. Он знал, что она споёт. Ту самую песню. Ту, что сочинила сама и исполнила лишь однажды — в баре, при тусклом свете керосиновой лампы, только для Джоэла. Тогда все вокруг стихли, а Джоэл смотрел на неё так, будто видел впервые в жизни что-то по-настоящему прекрасное.       Очнись, брат, — мысленно молил Томми, глядя на неподвижную фигуру на кровати. Очнись. Не смей её бросать. Не смей нас всех бросать. У неё… у неё твой ребёнок под сердцем. Ты должен это узнать. Чарли взяла гитару, настроила струны дрожащими пальцами. И запела. Голос её был тихим, немного хриплым от усталости и слёз, но в нём не было надрыва. Была только нежность. Бесконечная, всепрощающая нежность. Она вплетала в каждую строчку воспоминания: о его смехе, о его упрямом молчании, о тепле его рук. Она пела о будущем, которое они должны построить. Она пела так, будто песня могла стать лестницей, по которой его душа сможет подняться из бездны. Она пела, как в последний раз, вкладывая в это всё, что у неё было.       Песня закончилась. Последний аккорд затих в стерильной тишине палаты. Чарли осторожно поставила гитару, снова взяла его руку и, обессиленная эмоциями, опустила голову на край матраса. Её веки сомкнулись. Она уснула, как и привыкла за этот месяц: сидя, обхватив его ладонь обеими руками. Утро размыло серым светом окна. Чарли почувствовала это прежде, чем осознала. Не давление, не толчок. А… слабое, едва уловимое движение. Сжатие. Его пальцы, лежавшие в её руке, сомкнулись. Не сильно. Скорее, это было похоже на попытку удержать падающий лист. Но этого было достаточно. Чарли резко подняла голову. И увидела.       Его глаза. Открытые. Прекрасные, карие, глубокие глаза, которые месяц видели лишь внутренние кошмары, теперь смотрели на неё. В них не было ясности — там плавала боль, лекарственный туман и полная, оглушительная потерянность. Но в самой их глубине теплилось узнавание. И что-то ещё. Что-то невысказанное. Он не мог говорить. Дыхательная трубка, слабость, травма — слова застряли где-то внутри. Но они и не были нужны. Всё было сказано этим взглядом. В нём был весь ужас пережитого, и стыд за свою слабость, и немой вопрос «что случилось?», и… облегчение. Дикое, всепоглощающее облегчение от того, что она здесь. Живая. С ним. Слёзы, которых за весь месяц у неё, казалось, не осталось, хлынули ручьём, горячими и солёными. Она не сдерживала их.       «Сестра!» — её крик сорвался с губ, разрывая утреннюю тишину клиники. — «СЕСТРА! ОН ОЧНУЛСЯ!» Она не отпускала его руку, а другой ладонью прикоснулась к его лицу. К щеке, где шрамы уже затянулись, оставив лишь бледные следы. Она провела пальцами по его брови, по виску, будто заново узнавая каждую черту.       «Джоэл… милый…» — её голос превратился в шёпот. И тогда она наклонилась и нежно, с бесконечной осторожностью, поцеловала его в губы. Это был не страстный поцелуй, а подтверждение того, что он вернулся. Что мост выстроен. Что она его дождалась. В дверях уже стояла медсестра, а за ней — Томми, услышавший крик. Он замер на пороге, увидев открытые глаза брата. Сжал кулаки, чтобы не расплакаться как дитя, и прошептал в пространство:       «Добро пожаловать назад, упрямец.»