Часть 2

Если кто-то спросит Айзаву Шоту планировал ли он перед новым учебным годом отправиться в прошлое на триста лет назад, он бы вам сказал не доставать его всякой ерундой и не мешать ему спать. Однако, вот он здесь. Это похоже на какую-то вселенскую шутку или карму, о которой он не подозревает, пока он пытается воскресить то немногое, что помнит из уроков истории; она никогда не была его любимым предметом, и еще ни разу он не жалел об этом так сильно, как в последний месяц. До этого в случайный день, когда Немури и Хизаши вытащили его на свет божий, чтобы он не зачах в своей квартире после патруля, по дороге они наткнулись на ограбление магазина и, конечно же, вмешались; даже если они не на работе, та никогда не заканчивается. Шота оттащил гражданскую девочку из-под атаки злодея; одно движение, одна вспышка света, и мир изменился. Он больше не стоял рядом с подростком напротив злодея и двух его друзей, что расправлялись с ним. Он стоял посреди брошенных построек с одной стороны и пустырника с другой, словно здесь никогда не было города. Причуда телепортации, — была его первая мысль, и он достал свой телефон; нет сети. Конечно, нет сети, ему никогда не могло повезти настолько сильно. Потребовалось четыре дня, чтобы добраться до города, пытаясь лесными ягодами, чтобы только узнать его телефон продолжает не работать, про-героев не существует, его деньги нигде не принимают, в стране гражданская война, а он в начало второго тысячелетия.

***

Он бы хотел сказать, что знает, что делать в такой ситуации, но предпочитает не лгать хотя бы самому себе. Впрочем, Шота умеет приспосабливаться, а еще он умеет выживать, и это те навыки, которые он не смог вбить в свой последний класс, поэтому исключил всех до единого. Странно думать о работе, которой еще нет, и даже о людях, которые еще даже не родились. Шота задумывается, стоит ли ему беспокоиться о том, что он может что-то изменить в прошлом? Или же этот случай, его неожиданное путешествие во времени, уже записано на ткани реальности? Чем дольше он думает об этом, тем сильнее развивает его мигрень, которая единственная пришла с ним. Он выдыхает, заставляя себя сосредоточиться; ему нужен ночлег, еда и информация.

***

Время, в котором он находится — это не тот мир, который он оставил, понимает Шота всего за неделю. Люди набрасываются на людей за не тот цвет волос, не тот цвет глаз, не ту форму лица, даже за не ту походку или речь. Страх витает в воздухе, как липкий сигаретный дым, прилипая к потной коже и оседая на каждом, что живет и дышит. Правоохранительные органы или не справляются с количеством работы, или им просто всё равно на некоторые случаи, иногда и то, и другое. Здесь нет ни героев, ни линчевателей, а слово «причуда» едва ли применяется кем-то, кроме него. Поэтому Шота отходит. На один шаг, на три, на десять, на сотню, на тысячу назад. Это не его время, это не его битва, это не та история, в которую он должен влезать, даже если хочет. Он заставляет себя мыслить рационально: он — один, и этот мир готов сожрать каждого сердобольного безумца, который захочет изменить положение дел в обществе. Пускай Шота и не помнит историю досконально, он точно помнит, что его относительно мирная эпоха была создана кровью. У него не получается; если бы он смог всё так легко бросить, он бы никогда не становился героем; он не может пройти мимо; он никогда бы не смог посмотреть Оборо, Хизаши и Немури в глаза, если бы прошел мимо того, как кого-то собираются убить.

***

Он находит себе заброшенную кем-то квартиру; детские игрушки намекают ему на то, кто здесь мог бы жить, но пыль говорит о нескольких лет пустоты. Электричества нет, воды тоже, но все лучше, чем последние несколько дней на улице без его любимого спального мешка или даже теплого геройского костюма. Район достаточно заброшен, поэтому найти одежду в перевернутых вверх-дном магазинах не проблема, чего не скажешь о деньгах или еде. Он всегда может украсть у тех, кого избивает по ночам. Шота думает об этом секунду, вторую, третью. Часть его противиться этому, чувствуя, что он идет на должностное преступление, вторая часть говорит ему быть реалистом и перестать цепляться за то, чего никто не докажет, если когда он вернется обратно. (Он не думает о том, что может не вернуться; он старается не думать, что проведет свои годы в мире, который незнаком ему, который ненавидит людей с причудами даже больше, чем в его детстве ненавидели «злодейские» причуды.) Шота морщится от всего этого, прижимая холодные пальцы к вискам. Он думает, что лучше он, чем если бы сюда попали Хизаши или Немури. (На мгновение, он задумывается, как они отреагировали на его резкую пропажу, но тут же отмахивается от этого). Он ждет темноты, надевает черный спортивный костюм, вместо своего героического костюма, прячет ножи в карманы и обматывает костяшки эластичными бинтами, выходя на патруль, как будто ничего и не изменилось.

***

Он встречает юношу, на которого едва ли бы обернулся в своем времени: белые волосы не настолько странно, чтобы обращать на это внимание, но это первый раз, когда он встретил кого-то такого здесь. Юноша выглядит молодо, возможно возраста его учеников или страше, у него тонкие запястья и худая шея — очевидное недоедание или пренебрежение. Возможно, его выгнали из дома, ведь, как выяснил Шота, это сейчас нормально, и у него скрипят зубы от этого факта. Он предлагает ему руку, помощь, понимая, что больше его внешность по какой-то иронии судьбы больше походит для этого времени, чем его собственного. Большие зеленые глаза смотрят на него, и холодные пальцы вцепляются в него так, словно от этого зависит его жизнь. Возможно, так и есть. Почему-то чья-то острая нужда в спасении — это то, чего ему здесь не хватало. (— Как тебя зовут? — спрашивает юноша, осматривая захудалое жилище, где он остановился, когда он закрывал самодельную аптечку. — Я Йоичи. Шигараки Йоичи. — Разве это важно? — ускользает Шота, встав с дивана, чтобы убрать аптечку в шкаф. Он не говорит своего геройского имени. Он не говорит своего настоящего имени. Он не принадлежит этому времени. — Конечно! Как еще мне звать своего спасителя? — он вертится и болтает, как настоящий ребенок, и Шота сдерживает улыбку. — Я могу тебя звать «мой герой»! — Избавь меня от этого, — отказывает Шота, морщась из-за этого, этот мальчик слишком молод для него; он садится в кресло, которое ему удалось немного очистить от сажи и разбитого стекла. — Если так хочешь, можешь придумать сам. — Правда? — глаза Йоичи загораются, и Шота успел пожалеть об этом. — Тогда я могу называть тебя Куро? — Шота фыркнул, как оригинально. — Эй, не смейся! Ты сам одет во все черное с ног до головы. — Я и не возражаю, — отмахивает от чужой энергичности он; чем стандартнее имя, тем лучше. Так оно забудется, затеряется среди сотни и тысяч страниц учебников истории; Йоичи улыбается ему так, словно он подарил ему солнце.)