Часть 6

Иногда время течет как река, бурная и холодная, она не дает передышки и грозится перевернуть любую лодку, что по ней сплавляется. А иногда время как стоячая вода, мертвая и безжизненная, с множеством бактерий, что убьют даже абсолютно здорового человека. Время — это не то, о чем когда-либо задумывался Айзава Шота, но путешествие в прошлое меняет людей. В один момент мог назвать себя потерянным, не знающим, что он может сделать, а что нет; что эта эпоха, это начало эры причуд, было неприветливым и недружелюбным; не только для него, но и для всех, кто родился, жил и умер в нем. В другой момент он надевает черные одежды, похожие и непохожие на его прежний костюм героя, вооружившись ножами, а после украденными кастетами, и делает то, что умеет лучше всего — работает. Люди, которых он спасает, не считают, что это просто его обязанностью. Ребенок, которого он спрятал в особенности был бы не согласен с его мнение. Возможно, они все правы, ему даже не платят за то, что он делает. Часть его знает, что все, кого он спасает — уже мертвы; все они; он окружен прошлым, где ему нет места, и как же странно, что в мире, полном призраков для него, они дали ему имя Фантом (он качается головой, пытаясь вспомнить видел ли он подобное имя в учебниках; он надеется, что нет). Другая часть него никогда не могла по-настоящему пройти мимо несправедливости; профдеформация, — сказал бы Шота, не задумываясь над этим дважды; героизм, — сказали бы Оборо и Хизаши, и, как ни странно, к ним добавлялся теперь голос Йоичи. Шигараки Йоичи — юноша без причуд, хрупкий и болезненный, едва ли выглядящий даже на свой возраст; ребенок, что не ходил в школу и не смог завести друзей; ребенок, что хочет быть героем, как персонажи комиксов; ребенок, который родился не в том времени. Шота думает, что тот бы попытался стать героем; он не станет загадывать далеко, что Йоичи бы даже прошел медкомиссию, но думает, что тот нашел бы себя в его мире. Впрочем тот почему-то уверен, что у него нет причуд; Шота не уверен, как это работало в этой эпохе, но согласно последним исследованиям, что он читал в своем времени, люди с белыми волосами имеют больше шансов получить потенциально сильную — и опасную — причуду. Шота закрывает глаза, когда полуденное солнце бьет ему в глаза, он никогда не считал себя экспертом в этой области, несмотря на то, что способен отключать почти любую причуду. Тем временем, Йоичи едва ли отжался пять раз; здесь предстоит чертовски много работы.

***

Шота не открывает глаза, когда над ним нависает тень, и он остро ощущает чужой недовольный взгляд. Как по-детски. Проходит секунда. Одна. Вторая. Третья. Пятая. И десятая. — Не игнорируй меня, — говорит Шигараки Томура, словно выплевывая из себя слова, как будто один разговор с Шотой выводит его из равновесия, но тот продолжает приходить за тем же самым. Шота медленно открывает глаза, в его носу все еще резкий запах крови людей, что были убиты ни за что. Никто не будет их оплакивать, — сказал ему тогда Томура, поправляя свой смятый пиджак, не испытывая ни намека на вину. Социопат, подумал тогда Шота, социопат со страниц определения в психиатрии. Будь это его время, было бы все по-другому? Шота думает, что не хочет знать ответа. — Ты ведь говорил, что ноги твоей здесь больше не будет, — замечает Шота, невпечатленный ни чужим ростом, ни присутствием. Молодые мужчины всегда такие самоуверенные, в свои двадцать уверены, что знают как устроен мир. — Когда такое было? — отмазывается Томура и отходит на шаг, но брезгует садиться на кресло. Вчера, — не отвечает Шота, вместо это садясь и чувствуя, как его спина болит после вчерашнего удара об землю; плохая ночь. Комната снова погрузилась в молчание, Томура из вредности или гордости, или еще боги знают чего, не начинает разговор первым, а Шота не собирается идти на поводу у большого ребенка, не он пришел сюда. Шота приподнимает бровь, давая ему подсказку продолжать — Томура даже не дернулся, продолжая смотреть на него сверху-вниз, оставаясь в своем выдуманном между ними противостоянии. Шота может только радоваться, что дети в этой эпохе мало чем отличаются от детей его времени. Хотя, если бы они считали от дат рождения, то Шота был бы самым младшим не только в комнате или городе, но и во всем мире. Солнце освещает поднявшуюся пыль, и Шота следит, как частицы поднимаются вверх, наверняка оседая на их волосах. — Присоединяйся ко мне, — не просит, а приказывает Шигараки Томура, красные глаза неподвижны, темные и маниакальные, а тело, словно высочено из камня, как величественная статуя в музее; всё в нем кричит об амбициях, о власти, о силе. Так выглядит человек, который пишет историю. Айзава Шота не смеётся, нет, и не закатывает глаз, он лишь нежно наклоняет голову, смотря с учительской твердой снисходительностью и строгостью. — Нет, — не только потому что он не может вмешиваться в хронологию, но и потому что он бы никогда не стоял рядом с таким человеком. Шигараки Томура уходит молча, даже не хлопнув дверью; день окутывает его сонном дрёмой, и он думает, что устал. Очень-очень устал от всего этого.

Однажды ночью, во время одного из своего патрулей, Стиратель, Айзава Шота, Куро, Фантом, один из первых героев человечества, исчезает.