Глава 3: Первый контакт

--- Часть 1: Клык и шепот «Заблудший кабан» был не тем пабом, куда заходили приличные волшебники. Он располагался в подвале в самом конце Кривого переулка, и воздух здесь был густым от дыма дешевых зелий, пота и немытой злобы. Гермиона, вернее, Амалия Крэбб, шла уверенно, ее плечо намеренно задевало плечо Драко — Теодора Нотта. Она чувствовала, как каждый его мускул напряжен, как струна. Их легенда проверялась сегодня впервые. Они заняли столик в углу. Гермиона заказала два огненных виски, глядя на бармена так, будто он был ниже плинтуса. Драко сидел, опустив голову, но его глаза, скрытые под прядями волос, сканировали комнату. Старые привычки умирали последними. Их нашли быстро. Двое. Один — крупный, с лицом, напоминавшим необтесанный камень, другой — худой, с быстрыми, змеиными движениями. Они подсели без приглашения. «Слыхали, у Ноттов снова проблемы с гоблинами», — прошипел худой, не представляясь. Его глаза, желтые, как у хорька, метались между ними. «Слыхали, что у некоторых проблемы с длиной языка», — холодно парировал Драко, не поднимая взгляда от своего стакана. Его голос был плоским, но в нем звучала та самая презрительная интонация, которую нельзя подделать. Интонация того, кто привык, что с ним говорят иначе. Крупный мужчина хрипло рассмеялся. «Похож на Нотта. Тощий и злой. А твоя подружка… Крэбб, да? Слыхал про твоего кузена. Жаль, что сгорел. Сильный был дурак». Гермиона позволила губам растянуться в медленную, неприятную улыбку. «Он был идиотом. Доверился не тем людям. Я умнее». Она сделала маленький глоток, глядя на них поверх края стакана. «Наслышаны, что в городе появляются новые… возможности. Для тех, кого старый мир выплюнул». Змеиный мужчина наклонился ближе. «Какие возможности тебя интересуют, девочка Крэбб? Месть? Богатство?» «Порядок, — выдохнула она, вкладывая в слово всю накопленную за годы усталость от бюрократии и лицемерия. — Настоящий порядок. Тот, где сильный прав потому, что он сильный, а не потому, что у него правильная мантия или правильная история. Где можно отвоевать то, что у тебя отняли». В глазах мужчины вспыхнул интерес. Это был тот самый код. Ненависть к послевоенному статус-кво, жажда передела власти под новым, более жестким соусом. «Возможно, у нас есть общие знакомые, — сказал каменнолицый. — Которые ценят такие взгляды. Нужны люди с определенными… навыками. И связями». Его взгляд скользнул по Драко. «Навыки есть, — бросил Драко, наконец подняв глаза. В них не было ни капли прежней пустоты, только холодный, оценивающий блеск. — А связи… связи восстанавливаются. Если есть, с кем их восстанавливать». Обмен взглядами. Молчаливое понимание. «Приходите послезавтра. На склад у Темзенских доков. Полночь. Спросите Хранителя, — сказал змеиный, поднимаясь. — И приходите одни. Никаких других «друзей». Они ушли, растворившись в дыму. Гермиона выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание. Ее рука, сжимавшая стакан, дрожала. «Неплохо, Крэбб, — тихо проговорил Драко, до конца осушая свой виски. — Особенно про «порядок». Звучало искренне». «Потому что это часть правды, — прошептала она в ответ, глядя в пространство. — Просто не вся». Часть 2: Семейный ужин с привкусом предательства Особняк Паркинсонов сиял холодным, выверенным светом. За длинным столом из черного дерева сидели Гарри, Панси и ее родители. Ужин был изысканным, каждое блюдо — маленькое произведение искусства, а каждое слово — тщательно взвешенная дипломатическая миссия. «Мы так рады, что вы нашли общий язык с нашей Панси, Гарри, — томно говорила леди Паркинсон, разрезая невидимыми ножницами воздух между ними. — После всех этих… недоразумений прошлого. Надеюсь, это знаменует новую эру понимания». «Отец считает, что Министерство наконец-то встает на путь здравого смысла, — добавил лорд Паркинсон, его голос был скрипучим, как несмазанная дверь. — Признавая, что некоторые семьи… пострадали несправедливо». Гарри улыбался, подбирая слова. Он чувствовал себя актером на сцене, где декорации могли в любой момент рухнуть и задавить его насмерть. Панси сидела рядом, идеальная, отстраненная. Ее нога под столом снова нащупала его. Но на этот раз это не был игривый или страстный жест. Это было напоминание. Держись. Мы в пасти льва. «Я всегда считал, что важно смотреть в будущее, — сказал Гарри, встречая взгляд лорда Паркинсона. — Раскапывать прошлое — удел историков. Практикам же нужны рабочие отношения». В глазах старого Паркинсона что-то вспыхнуло — одобрение? Расчет? «Практичный подход. Очень практичный. Говорят, в вашем Аврорате сейчас большое внимание уделяют… новым угрозам. Этим анархистам, что творят беспорядок». «Угрозы меняются, — осторожно сказал Гарри. — Раньше враг был четко очерчен. Теперь он в тени». «В тени, — кивнул Паркинсон, отпивая вина. — И иногда, чтобы осветить тень, нужно зажечь правильную свечу. Даже если ее пламя может обжечь тех, кто привык к темноте». Это был почти прямой намек. После ужина, когда Панси провожала его до дверей, она схватила его за локоть. Ее пальцы впивались в его мантию. «Он проверяет тебя, — прошипела она, ее лицо в тени парадной двери было похоже на маску. — «Правильная свеча» — это он про себя. Он хочет предложить тебе сделку. Информацию на «Серого» в обмен на иммунитет. На возвращение статуса». «А ты? — спросил Гарри, глядя на нее. — Что ты хочешь?» Ее губы дрогнули. «Я хочу, чтобы, когда ты будешь заключать с ним сделку, ты не забыл, что его информация будет неполной. И что у него есть дочь, которая знает, где спрятаны недостающие кусочки. И что ей тоже нужно место под этим новым, прагматичным солнцем, Гарри Поттер». Она поцеловала его на прощание. Быстро, сухо. Как печать на договоре. Он вышел на холодную улицу, чувствуя вкус ее помады и привкус грядущего предательства — многослойного, как этот ужин. Часть 3: Разбитые вазы и обжигающая правда В особняке Забини раздался оглушительный треск фарфора. Джинни стояла среди обломков дорогущей вазы династии Мин, ее грудь тяжело вздымалась, а палочка дымилась на конце. «Черт! — выругалась она. — Опять не сдержалась». Блейз, полулежа на диване, наблюдал за ней, не выражая ни малейшего беспокойства по поводу уничтожения семейной реликвии. «Расслабься. Их у матери дюжины. Эта просто была ближе всех к тебе, когда тебя накрыло. О чем на этот раз?» «О Роне, — выдохнула Джинни, опускаясь на пол среди осколков. — Он снова пытался меня «спасти». Притащил того дурачка-аврора из своего отдела, чтобы «случайно» столкнуться со мной, когда я выходила отсюда. Они думают, я в беде. Что ты меня околдовал или шантажируешь». «А что я? Злой соблазнитель, растлевающий невинную душу?» — он усмехнулся, затягиваясь сигарой. «Хуже. Ты — скучающий циник, который для них опаснее любого фанатика. Потому что тебе на все наплевать. И они не понимают, что иногда именно это и нужно». Она обхватила колени руками. «Они не видят, что я задыхаюсь. Что каждый их взгляд, полный ожиданий, — это еще один камень на груди. Здесь… с тобой… я могу разбивать вазы. Могу злиться. Могу быть не героиней». Блейз помолчал, выпуская дым. «Твой брат прав в одном, Джинни. Это место… я… не здоровое прибежище. Ты играешь с темной магией на моем заднем дворе. Ты связалась со мной, чтобы шпионить для своего брата-аврора. А я позволяю тебе это, потому что…» Он запнулся, что для него было редкостью. «Потому что твой гнев — единственная искренняя вещь, что случалась в этих стенах за последние десятилетия». Он встал, подошел и протянул ей руку, чтобы помочь подняться с пола, осторожно обходя осколки. «Информация, что я тебе дал… о заказе на специалистов. Ты передала ее Поттеру?» Она колебалась, затем взяла его руку. Его пальцы были длинными, холодными. «Нет. Еще нет. Я не знаю, что с ней делать». «Знаешь, — тихо сказал он, не отпуская ее руку. — Просто боишься последствий. Боишься, что твое единственное настоящее место рухнет, когда исчезнет тайна, которая его держит». Он был прав. Ужасно прав. Их связь держалась на опасности, на взаимном использовании, на молчаливом понимании того, что они оба сломаны по-своему. Убрать один элемент — и все рассыплется, как эта ваза. «Что нам делать?» — прошептала она, и в ее голосе впервые зазвучала неуверенность. «Пока что, — он наклонился и осторожно, почти не касаясь, поцеловал ее в висок, — мы продолжаем разбивать вазы. А завтра посмотрим, что принесет новый день. И решим, кому и что говорить». Это не было обещанием. Не было любовной клятвой. Это было перемирием между двумя одинокими солдатами в войне, которую они не начинали, но в которой оказались на одной, очень шаткой, стороне баррикады. ---