Глава 4. Эхо качелей.

Петунья сначала даже не поняла, что произошло. Качели исчезли из поля зрения слишком быстро, так будто Лили просто вырвали из воздуха. На секунду повисла странная тишина, такая плотная, что в ней не слышно было ни улицы, ни собственных мыслей. Потом раздался звук. Он был глухой и какой-то неправильный. Петунья сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Ноги вдруг стали ватными, будто кто-то выключил в них силу. Лили лежала неподвижно, слишком странно вывернув голову, и этого было достаточно, чтобы что-то внутри Петуньи оборвалось. Она не закричала, а просто стояла и смотрела. В голове настойчиво билось одно и то же: я просто сказала правду. Это должно было что-то значить. Должно было оправдать её. Но слова не спасали, они застревали где-то внутри, превращаясь в тяжёлый, липкий ком. Петунья медленно опустилась на колени рядом с сестрой. Протянула руку и тут же отдёрнула, словно испугалась прикоснуться. Лили была неестественно тихой. — Вставай, — прошептала она. — Хватит. Лили не пошевелилась. Только тогда Петунья почувствовала холод. Он расползался по груди, сжимал горло, лишал воздуха. Я не хотела, — пыталась сказать она себе. — Я просто хотела, чтобы она знала. Но мысль звучала пусто. Вдалеке раздались шаги. Чьи-то голоса. Кто-то звал детей. Петунья слышала всё это как сквозь воду, не двигаясь с места. Она не убежала. Это возвращалось к ней снова и снова. Не как цельное воспоминание, а обрывками: звук удара, слишком вывернутая голова, тишина, в которой не было улицы и не было воздуха. Иногда ей казалось, что она снова стоит там, на дорожке у качелей, и если сделает шаг, всё ещё можно будет исправить. Она никогда не рассказывала об этом сне. Даже себе старалась не признавать, что это был именно сон. Петунья проснулась среди ночи резко, словно её толкнули. Некоторое время она лежала неподвижно, прислушиваясь. В доме было тихо, слишком тихо. Не скрипели трубы, не тикали часы, даже ветер за окном будто затаился. Она перевела взгляд на дверь. Сердце билось быстрее обычного. Опять, — подумала она раздражённо. — Просто сон. Но ощущение не проходило. Петунья села на кровати и оглядела комнату. Всё было на месте. Знакомо и безопасно. И всё же что-то тянуло её внимание вверх, туда, где находилась комната Лили. Так же, как тогда тянуло сделать шаг и не получилось. Она встала, накинула халат и вышла в коридор. Пол под ногами был холодным. Дом казался другим ночью: вытянутым, пустым и страшным. Свет под дверью Лили горел. Петунья замерла. Лили никогда не оставляла свет включённым. Она подошла ближе, но не решилась постучать. Просто стояла, глядя на узкую полоску света, будто та могла что-то объяснить. Из-за двери не доносилось ни звука. Петунья сжала пальцы в кулак. В груди поднялось неприятное чувство — не страх или вина, а что-то между. Осознание, от которого хотелось отвернуться. Она простояла ещё несколько секунд, затем медленно развернулась и ушла обратно в свою комнату.

***

С того памятного утра прошло больше месяца. Отношения с Розой медленно сдвинулись с нейтральных к «приятельским» — настолько, насколько я вообще могла себе позволить в этой ситуации. Мы больше не ходили вокруг друг друга на цыпочках, но и близости между нами не возникло. И расспросы, касающиеся моей матери, я пока решила оставить, Роза явно не была готова продолжать. С Эдвардом всё было проще. Мы старательно делали вид, что друг друга не существует. И, судя по всему, такой расклад устраивал нас обоих. А вот с Петуньей всё оказалось куда сложнее. Я избегала её. Причём неосознанно. Это было даже не моё решение, а скорее рефлекс. Именно благодаря Петунье я начала замечать странную вещь: моё отношение к некоторым событиям продиктовано вовсе не моими эмоциями. Например, моё состояние после разговора с Розой о родителях. Оно не должно было задеть меня так сильно. По сути, это была всего лишь новая переменная. Информация, от которой следовало отталкиваться, выстраивая дальнейшую жизнь. Ни больше, ни меньше. Но реакция была иной. Слишком острой. Чужой. И с Петуньей всё было так же. Если честно, мне было на неё почти всё равно. Она меня не трогала, не злила, не задевала. Желание избегать её осталось от той маленькой Лили, место которой я заняла. На следующий день после разговора я решила, что пора постепенно менять себя. А точнее, менять Лили Эванс. Потому что для меня многие вещи были обыденностью, а вот для Лили Эванс они выходили за рамки привычного. Я начала с простого. Ежедневная зарядка и растяжка — чтобы постепенно повышать выносливость и общее состояние этого тела. Оно было слабым, непривычно хрупким, и я чувствовала это с каждым движением. Параллельно я решила заняться магией. В теории ежедневные тренировки по овладению собственными силами. На практике… это звучало куда громче, чем было на самом деле. За всё это время у меня не получилось ровным счётом ничего. Ни осознанных выбросов, ни даже слабого отклика. Магия будто затаилась, полностью игнорируя мои попытки. Это раздражало. В многочисленных фанфиках, которые я когда-то читала, у попаданцев всё выходило куда легче. Стоило захотеть, и магия отзывалась. У меня же было ощущение, что я бьюсь о глухую стену. Как и говорил Эдвард, через месяц я вернулась в школу. И, к сожалению, этот момент стал для меня очередным разочарованием. Школьную программу я уже знала. Почти полностью. Исключением была литература: некоторые произведения оказались мне незнакомы, и их пришлось срочно осваивать. Как я и видела в воспоминаниях Лили, друзей у неё, кроме Северуса, не было. Поэтому столь долгое отсутствие девочки в школе прошло почти незамеченным. Пошептались пару дней о моей новой причёске «ёжика» и забыли.

***

Я медленно брела по улице, нервно черкая в блокноте. Меня, как взрослую, крайне раздражала финансовая зависимость от Эвансов. В особенности от милости Эдварда. Деньги на личные расходы он выдавал только Петунье, начиная с её пяти лет. А Лили о подобном даже мечтать не приходилось. Из-за этого остро встал вопрос заработка. Подработки для маленькой девочки было немного, тем более в шестидесятые. Я поочерёдно обходила возможные места. В раздаче газет мне отказали из-за отсутствия велосипеда и того что я хрупкая девочка. В пекарне — потому что владелец не нуждался в помощи. В магазине — так как и своих работников хватало. Я расстроенно вырвала листок и выбросила его в ближайшую урну. Мне нужны были деньги. На покупки в Хогвартс. На будущие нужды, которые у меня точно появятся. Семья Эвансов не была богатой, и я не была уверена, что у них вообще хватит средств на мои сборы в магическую школу. Насколько я помнила, это удовольствие не из дешёвых, и так на протяжении семи лет. Можно, конечно, сходить в Гринготтс и на правах дочери попытаться узнать, не было ли у моей мамы сейфа. Но что-то мне подсказывает, меня там пошлют... в Запретный лес грибочки собирать. А если нет, то это не гарантия. Любые деньги имеют свойство заканчиваться. Я уже собиралась повернуть домой, когда заметила объявление, приколотое к доске на мостовой.

Требуется помощник. Уборка, сортировка, мелкие поручения. Оплата по договорённости.

Без указания возраста. Без уточнений. Я сорвала бумажку и сложила её в карман. Мне долго пришлось искать верный адрес, нужное мне здание находилось недалеко от школы рядом с парком, который постепенно поглощал лес, потому что местная администрация не выделяла средств на облагораживание территории. Клуб оказался старым двухэтажным зданием с облупившейся вывеской:

Общество любителей садоводства и ремёсел.

Внутри пахло пылью, травами и чем-то сладковатым, почти аптечным. — Ты к кому? — спросила пожилая женщина за стойкой. — Я по объявлению, — спокойно ответила я. — Мне нужна работа. Она смерила меня взглядом. — Сколько тебе лет? — Девять. Она вздохнула. — Мы не берём детей. Я упрямо взглянула на неё. — Я могу сортировать бумаги. Мыть полы. Перебирать травы. Выполнять любую, даже сильно грязную работу. Она вновь посмотрела на меня, теперь гораздо дольше. — Как тебя зовут? — Лили. — Лили… — пробормотала она. — Ладно. Придёшь завтра после школы. Посмотрим, что ты умеешь.

***

Я выбежала из клуба окрыленная тем, что удача повернулась ко мне лицом, правда, ненадолго. Перед тем как пойти домой, я решила зайти в парк, но резко передумала. Я чувствовала, что в тени деревьев как будто что-то было или кто-то. Я быстро пошла прочь, но остановилась, когда услышала знакомый голос: — Лили? Я вздрогнула и обернулась. Он стоял в нескольких метрах от меня, чуть в стороне от дорожки, всё такой же худой, сутулый, в поношенном тёмном пальто. Чёрные волосы лезли в глаза, в руках он держал книгу, заложенную пальцем. Северус Снейп. Настоящий, живой, не книжный. Сердце неприятно ёкнуло. — Северус… — вырвалось у меня само. Он заметно выдохнул, словно до этого боялся, что я не отзовусь. — Ты пропала, — сказал он сразу, без приветствий. — Я интересовался у местных, тебя не было в школе. Твоя сестра сказала, что ты в больнице. — Была, — кивнула я. — Уже выписали. Он сделал пару шагов ко мне и резко остановился, будто наткнулся на невидимую стену. Его взгляд стал слишком внимательным, цепким. — Ты выглядишь… иначе. Вот и началось. — Просто подстриглась и похудела, — пожала я плечами. — Не в этом дело, — упрямо сказал он. — Ты по-другому смотришь. И… ты чувствуешься по-другому. У меня внутри всё сжалось. Ну конечно, я же не Лили. — Я чуть не умерла, Северус, — тихо сказала я. — Было бы странно, если бы я осталась прежней. Он помолчал, разглядывая меня так, будто пытался совместить две несовпадающие картинки. — Ты выглядишь лучше, — наконец произнёс он. — Раньше ты всегда выглядела так, как будто держишься из последних сил. — Люди меняются, — сказала я. — Иногда очень резко. Он нахмурился, сжал книгу сильнее. Повисла неловкая пауза. Я вдруг остро поняла, что стою перед ребёнком, который только что почти потерял единственного друга и теперь видит, что этот он стал кем-то другим. — Прости, — сказала я честно. — Теперь той Лили, что ты знал не будет. Смерть... она меняет. — Это глупо, — резко сказал он. — Ты — это ты. Если бы ты знал, насколько ты не прав. Мальчик шагнул ближе. — Ты ведь всё ещё видишь чувствуешь магию в себе? — спросил он почти шёпотом. Я кивнула. Его плечи чуть расслабились, словно это было самым важным доказательством на свете. — Тогда ты всё та же, — твёрдо сказал он. — Остальное не имеет значения. Меня неприятно сжало под рёбрами. Потому что для него имело. Просто он ещё этого не понял.