Маски сняты

Жалкое, жалкое зрелище: вековые своды Феодосии полностью разрушены, каменные колонны навалились друг на друга, древнейшие из османских фресок уничтожены. Почему цистерна развалилась? Почему не пощадила молодую девушку? Её тело теперь леденеет где-то здесь, под тяжёлыми камнями. Ужасная кончина. Тень прошлого, пожелавшая изничтожить себя, зачем-то прихватила с собой невинную душу. Исмаил пробирался сквозь нескончаемые груды обломков, стирая ноги в кровь. Боль от локальных ран, полученных в смертоносной схватке с ужасным подземельем, притуплялась какой-то другой, намного более ощутимой болью, выгрызающей себе место в истерзанной душе. Но мужчина и не думал сдаваться. Она не погибла. Если и погибла, где её тело? Где следы свежей крови на безликих камнях? Ничего. Тишина. Пустота — и в цистерне, и в сердце. Зияющая дыра внутри всасывала в себя все чувства, оставляя место только ребяческой надежде. Однако Исмаил знал: с каждой минутой шансов застать Нургуль живой всё меньше. Это осознание и сподвигло его дальше переворачивать внушительные куски гранита в поисках напарницы. Судьба наконец сжалилась над ним: во мгле блеснуло что-то яркое. Следователь моментально съехал с развалин, на которые старательно взбирался, и устремился к сверкающему предмету, сразу узнал вещицу, стоило только подобрать её. То была рубиновая серьга его напарницы, приковавшая его внимание ещё в офисе. Проверив гравировку на обратной стороне , мужчина убедился: украшение несомненно принадлежало Нургуль. Вот только багряных следов не обнаружилось даже на ней. Можно ли лишиться тяжёлой серьги, не измазав её при том кровью? Едва ли. Значит, быть может, девушка все ещё жива? Ведь это же улика, верный указатель на то, что надежда ещё есть. Пелена отчаянной решительности застелила глаза мужчины, вера, надежда — всё положительное, что может быть в человеке, в один миг обернулось опиумом, вынуждающим его делать следующий шаг, а после и вовсе ревностно заметаться по треснувшему основанию Феодосии, бросаясь на кучи обломков, потакая вожделенной жажде ещё раз взглянуть в прекрасные голубые глаза. Хаотичные поиски остановили подоспевшие напарники. Арслану и Саиду пришлось буквально физически тормозить Исмаила и приводить его в чувства, заглядывая в его безумные, недоверчивые темные глаза и успокаивая. Все ликовали, тараторили что-то совсем неважное — бред, который может прийти на ум лишь человеку, пережившему ужасающую опасность. Исмаилу было плевать и на причитания Айлин, и на короткие бодрящие реплики Арслана: все его мысли крутились вокруг исчезнувшей криминалистки и ее брата, в упор смотрящего на него, словно он уже что-то подозревал. Проницательность Саида была поистине поразительна, а может, в нем просто проснулось братское чувство, если спустя несколько минут, поджав губы, он тихо спросил: — А Нур где? Исмаил быстро скинул с себя руки Арслана, так и норовящие обнять его, и рассеяно замер. Чувство, похожее на то, что испытывают врачи, сообщая родным о гибели пациента, сковало его язык, забрав дар речи. Всё, что он смог — это протянуть другу серьгу девушки. — Что это значит? — повертев драгоценность в руке, Саид сунул ее обратно мужчине. — Мне жаль, — тихо проговорил следователь. Могучая тишина сдавила лёгкие. Мутный взгляд Саида прожигал дыру в шее друга. Его глаза — бледно-зелёные, болезненные, вовсе не такие, как у сестры — выражали что-то слишком человеческое. Настолько человеческое, что хотелось выть. Машинально размахивая кистями, Саид отдал нужные распоряжения и отвёл всю группу к выходу. Насытившись кровью своих жертв, цистерна не пожелала более держать их в себе и отворила двери, выплёвывая несчастных наружу. Навстречу уже подоспели спасатели и по наводке обнадёженного брата пустились прямиком в чёрную пасть подземелья на поиски пропавшей девушки. Тёплый ветер ласкал понурые бледные лица следователей, возвращая им цвет. Ноздри щекотал аромат свободы, такой вожделенной ещё несколько часов назад, теперь же — совершенно не нужной. *** Миновал двенадцатый час — уже который час, как Исмаил сидел на полу, обнимая руками колени, и бессмысленно тер пальцами гладкую поверхность алого рубина. Жаль, что камни не хранят запах, ведь сейчас так хотелось впустить в свои лёгкие неповторимую изящную смесь диких роз и пыли. Там, возле Феодосии, нужно было держаться. Ради друга, и так подавленного потерей сестры, пришлось до тупой боли стискивать зубы, чтобы не выдать какой-нибудь нечеловеческий вой. А теперь не было ничего, что могло бы сдержать алое отчаяние, однако эмоций совсем не осталось. «Скажи, когда я успел так к тебе привязаться? Неужели тот поцелуй нас изменил?» — словно обезумевший, Исмаил нашёптывал украшению всё, что не успел сказать его владелице в решающее мгновение. И каждое воспоминания о прекрасных голубых глазах, сродни ножу дробило сердце на мелкие куски. Он называл ее стервой, ненавидел в ней жестокою беспристрастность. Пришло время винить себя за это. Сколько нужно времени, чтобы привыкнуть к человеку? А чтобы полюбить? За месяцы, за годы люди не могут открыть свои сердца, но ему удалось за день. За день он прожил чью-то целую жизнь, возможно — даже больше. И умер, похоронив всего себя вместе с ней в том подвале. Мужчина поднялся, тяжело дыша, приблизился к большому зеркалу. Что-то отвратительное жалостливо глазело на него по ту сторону хрупкой поверхности. Исмаил всматривался в чёрные глаза отражения, а разум уже рисовал её выразительный взгляд. Помнится, он шарахался этого взгляда, сравнивал его со взглядом дьявола и сторонился надменности глубоких зрачков. Какой же бред. То был лик ангела. Ее молчание в ответ на его колкость? То было смирение. Ее ехидная усмешка? То была безысходная полуулыбка. Он продолжал и продолжал вглядываться в отражение, пока не извратил каждую деталь, подгоняя ее темную сущность под образ небесного создания, пока не убедил себя, что полюбил. И полюбил именно ангела, совершив тягчайший из грехов, заслужив свое ужасное наказание. Мужчина зажмурил глаза в надежде избежать собственного обвинительного взгляда из зеркала. — Быть может, в следующей жизни мы с тобой встретимся, — прошептал он, кладя серьгу в нагрудный карман пиджака. Отражение скривилось, по щеке потекла крупная слеза. Он никогда не позволил бы себе плакать, и сейчас испытал отвращение к собственной слабости, но ничего не смог с собой поделать. Ничто ещё не обнажало его натуру так, как минувший день, даже давний развод с женой не ломал его так натужно, как делала это уже мёртвая Нургуль. Смерть ведь всегда сильнее жизни, хотя бы потому, что неизбежна. *** — Сигарету? — Арслан вытащил из кармана джинс опустошённую пачку и протянул напарнице. Девушка быстро глянула на единственную сигарету, завалившуюся набок от переизбытка места в коробочке, и покачала головой. — Нет, не стоит. Почему вы не у господина Ешилчая? — Не пожелал никого видеть. Исмаил тоже пытался сопроводить его — не вышло. — Не пожелал видеть? А если он убьётся? — возмущённо проговорила Айлин. Арслан пожал плечами. — Не убьётся. Он сильный. И потом, надежда ведь ещё есть: спасатели продолжают поиски. — Надежды нет, господин. Если она и осталась жива тогда, то уже скончалась от слабости и голода. — Как знать, человек может долго продержаться без еды. Почему вы так скептически настроены? — Это я должна удивляться вашему настрою: говорите обо всем таким будничным голосом, словно кошку похоронили. — А к чему лицемерие? Я не успел привязаться к нашей новенькой, до сих пор не понимаю смысла ее приезда. Ее кончина не даёт мне особого повода для эмоций. — Это отвратительно! — возмущённо ахнула девушка. — Как можно такое говорить , тем более — про хорошего человека?! — По-моему там нет ничего хорошего,— хмуро отозвался мужчина, за что немедленно был награждён пинком в плечо. — Я уйду, если вы сейчас не замолчите! Раньше я тоже была о ней не лучшего мнения, но в цистерне она спасла меня. — Спасла? — Именно. Отвела в безопасное место, даже оружие своё отдала. Откуда у вас к госпоже такая ненависть? С господином Демирджи всё было бы понятно, но вы... — Я не ненавижу. Просто испытываю лёгкую неприязнь. Чудная она была, знаете... А насчёт господина Демирджи вы ошибаетесь. Он, как видно, в глубокой скорби. — Господин Демирджи переживает? С чего вы так решили? — покривив губы, девушка сменила гнев на милость и все же поинтересовалась сказанным. — Вы же помните, каким мы нашли его? Он был просто безумен, искал ее, звал. Потом, правда, подуспокоился, но сильно лучше не стало. — Это шок, наверное, чисто человеческий. Какие же причины у него могут быть для печали? Ушла ненавистная конкурентка. — Не знаю, мутно всё это, — буркнул Арслан и уставился в небо, закуривая последнюю сигарету. Айлин присоединилась к молчаливому созерцанию ясной синевы со звёздными вкраплениями и через несколько минут полной тишины изрекла: — Знаете, всё это так странно. Вроде ещё недавно видел человека, помнишь его лицо идеально, будто ещё увидишь его, а его-то уже и нет. — Это верно, ужасное ощущение, — вздохнул Арслан. — Но надо подумать о другом: завтра Стамбул проснется под шокирующие новости, и все мы станем мишенью для журналистских крыс. Девушка ничего не ответила, только кивнула, молчаливо разделяя с напарником всю ношу, а после перевела тему, видя, сколько страданий доставляет вся эта суета с журналистами мужчине: — А почему вы решили стать полицейским? Как вам не докучает возиться с архивами, ездить по городу, бегать от навязчивых репортёров? Мужчина прикрыл веки, вдыхая лёгкую свежесть ночного воздуха, и с долей нескрываемого сожаления заговорил: — Честно, я и не хотел им быть. Тем более не желал становится патрульным, — он горько усмехнулся, вспоминая количество скандалов, связанных с его профессией в семье в ранние студенческие годы, а затем продолжил: — Мои родители решили всё за меня. Айлин изогнула бровь, осознавая, что за долгое время их общения ни разу не слышала таких откровений. Неужели сложившаяся трагическая ситуация развязала язык её скрытному другу? — Вы никогда не рассказывали мне об этом... Но как так получилось? — Я мечтал о славе, хотел, помню, стать актёром. Глупая мечта. У отца не было денег на это. — Что вы, не говорите! Вовсе не глупая мечта, очень даже вдохновляющая, — неловко улыбнувшись, Айлин повернулась к напарнику и смутилась от внезапной близости его лица. — Вы правда так считаете? — его глухой голос — такой откровенный, будто прямиком из глубинок души, заставил ее покраснеть. Однако отодвигаться не хотелось. — Правда, — понизив собственный до того же шёпота, заверила девушка. — Знаете, я так испугалась в цистерне. Думала, мы все умрём, — она резко вернулась болезненной теме, чем вынудила Арслана плотно сжать губы. — Я бы не дал вам умереть. Критические сантиметры оставались между следователями, когда оба осознали свое положение и в смятении отправились друг от друга. — Что ж, я пойду, наверное. Уже поздно, дома меня кошка ждёт, — нервно теребя прядь светлых волос, сказала Айлин. Уже в дверях мужчина неожиданно для самого себя остановил её: — Подождите, госпожа. Вы ведь сами-то не рассказали, почему пошли работать в полицию? Закусив губу, девушка напряжённо и долго размышляла, стоит ли откровенничать с другом, но все же решилась: — Меня воспитывала одна мама. Отец бросил нас, когда мне было пять. Я обещала ей, что обеспечу нам достойную жизнь, как только вырасту. — Собравшись с мыслями, она продолжила: — Я не успела... В день, когда я выпускалась из университета, мама скончалась. А я всей душой полюбила свою работу. Теперь я здесь. Она заключила: — Доброй ночи. И вышла, оставив мужчину одного с тяжёлым камнем на сердце. *** Как и ожидалось, утро в столице выдалось на редкость беспокойным: новости об обвале в Феодосии, загадочной смерти популярного криминалиста из Измира, а заодно и о кровавых расправах свободно гуляли по городским домам. Все жители вдруг стали одним огромным ухом, внимающим каждой новой весточке, пока назойливые журналисты обивали пороги полицейского участка. Лицо Саида за минувшую ночь побледнело ещё сильнее, круги под глазами расползлись и уже захватили щёки. Не успел он по-человечески оплакать сестру, как заведующий лично пригласил его в кабинет и самым жестоким образом отчитал за бездействие. Теперь Арслан сидел, сжимая руку начальника, пока Айлин заботливо готовила ему кофе, к которому Саид в итоге не прикоснулся. — Где Исмаил? — сухо вопросил мужчина, брезгливо отодвигая от себя чашку с горячим напитком. — Турникет он ещё не проходил. Может, позже придёт. — А мне не надо позже! Что за порядки такие? В борделе люди организованнее! — вскочил Саид, стукнув по столу. Его глаза посерели, губы сжались. Урезонивая мигрень, мужчина потёр виски и опустился обратно. — Приходят, когда хотят, уходят, когда хотят. Дисциплины никакой, — пробормотал он себе под нос, а затем снова обернулся к Арслану, стараясь не встречаться с его обеспокоенным взглядом. Противнее попустительства для него была только жалость. — Вы-то что до ночи вчера в участке делали? Айлин, настигнутая нахлынувшими воспоминаниями, переглянулась с патрульным. Неудобная пауза прервалась скрипом двери. В комнату заявился опоздавший Исмаил. Кажется, по бледности он единственный мог конкурировать с Саидом. — Ты где был? — озлобленно, но обессиленно гаркнул начальник. — Прошу прощения, — ответил мужчина, а после замешательства добавил: — Пробка. Конечно, никакой пробки не было. Все центральные дороги сегодня оказались на редкость чисты. У Саида свело челюсть от такой неправдоподобно дежурной отговорки, однако выяснять что-либо дальше он не стал. — Я был у начальства. Они уверены, что мы ничего не делаем. — Мужчина встал и подошёл к окну, нервно теребя влажные от пота волосы. — Бездействуем! — пояснил, безумно хохотнув. — Вот как, — насупилась Айлин. — Почему бы им самим не расследовать это дело, раз умные такие? Её едкое замечание, впрочем, никто не заметил. — Я получил результат экспертизы той записки, найденной в цистерне, — сменив тон на безразличный, сообщил руководитель. — Результат неутешительный. Послание — никакая не шутка и не розыгрыш. Бумага по-настоящему древняя, точный возраст определить невозможно, а вот сама надпись... Она, скорее всего, и правда написана рукой убийцы на староосманском языке. — Это же новая улика, радоваться надо, — заметил Арслан, на что получил мгновенную порцию недовольства от начальника: — Вот вы и радуйтесь. Можете хоть сейчас праздник устраивать. А нам работать надо. Подозреваемые есть? — Есть одна, — подал слабый голос Исмаил. — Госпожа... — сглотнув ком в горле, он договорил: — Ешилчай её подозревала. Ясмин Кая, кажется. При упоминании исчезнувшей под грудами камней сокомандницы все помрачнели. Саид скрестил руки за спиной и, сделав вид, что не заметил общей перемены настроения, стальным голосом произнёс: — Значит, едем к ней. Больше у нас зацепок нет. Анализы других мелких улик ничего не дали. Арслан, распорядись, чтобы выдали машину. Солнечные лучи ласкали обнажённую землю. Природа уже вовсю готовилась к вот-вот наступающей зиме, не ожидая снисхождения в виде тепла. Но за внешне умилительным обликом яркого солнца, царствующего на синем небе в долгожданном полном отсутствии облаков, скрывался страшный мороз — такой, что городские дороги покрылись плотным инеем, а вода в недавно образовавшихся лужах медленно застывала. Острый холод щекотал ноздри следователей, а последнее человеческое тепло покидало их тела в виде пара, слетающего с алых губ. Даже скудное отопление в старой полицейской машине не спасало команду от внезапной жестокости уходящей осени. Машина остановилась у остекленевшего Босфора. Полицейские направились к дому и без дополнительных церемоний постучались в дверь. — День добрый, госпожа, — равнодушным басом поприветствовал хозяйку Арслан. — Вы хозяйка? — «Добрый» — это, конечно, хлёстко сказано. Всё верно, я — хозяйка дома, Ясмин Кая, — удивлённо выдавила из себя женщина, с некоторым испугом наблюдая за количеством серьёзных лиц, облачённых в униформу. — Очень приятно. А мы из полиции района, — тем же безразличным тоном сообщил патрульный, показав удостоверение. — Так... Проходите. Может, чаю? Небось замёрзли там? — засуетилась Ясмин, но была за плечо остановлена Саидом. — Благодарю, но мы по важному делу. Садитесь, пожалуйста. Скажите, вы ведь писали вместе с покойным Ферхатом книгу? — Да, я же показывала ее этому господину, — неуверенно пробормотала женщина, ткнув пальцем в Исмаила. — Разве не помните? — Помним, конечно, — загадочно протянул Арслан. — Но вы лучше скажите: имелись ли у вас конфликты с Ферхатом? Из-за этой книги, к примеру? Ясмин вся сжалась, сложив руки на коленях, и отрицательно замотала головой. Долгие и мучительные расспросы не привели к ожидаемому результату: всевозможные варианты ссор с Ферхатом она отрицала, а намёки следователей на её причастность к его смерти сразу пресекала. Разговор кончился, а полиции так и не удалось выбить правду из владелицы дома, хотя все присутствующие уже отчётливо понимали: женщина явно недоговаривает что-то очень важное. Сканирующие взгляды всех четверых следователей заставляли её ёрзать в волнении, но не сдаваться. В последующей тишине Исмаил, до этого не принимавший участия в беседе, вдруг оживился и спросил: — А какова главная мысль вашей книги? Странный вопрос сбил с толку всех, включая саму авторку рукописи. — В тот раз вы показывали нам все поверхностно, но я так и не понял суть. — Боюсь, вас это не заинтересует. В книге много мистицизма, а ваши взгляды далеки от этого, — запинаясь, проговорила Ясмин. От женщины недоверчивого взгляда не открывал Арслан. — И всё же я хотел бы знать. Настойчивость полицейского поразила женщину, но она немедленно удовлетворила его любопытство, притащив громадный переплёт. Несмотря на размеры и качество бумаги, рукопись оказалась без пыли, совсем чистой и довольно потрёпанной, словно к ней прикасались каждый день — подобного рода мелочи Исмаил собирал в голове воедино, пока Ясмин занималась долгим повествованием замысла произведения: — Видите этот рисунок? — она указала на чудной набросок в углу одной из страниц, напоминающий какую-то символику. — Это знак джеляли — древних османских разбойников, державших в страхе всю правящую династию. Никто точно не знает их историю: кто-то скептически утверждает, будто они группировались вследствие экономического и политического кризиса. Мы же с Ферхатом нашли более таинственную причину их появления — мистическую. Я уверена, господин, и Ферхат был уверен, что эта банда связана друг с другом кровью и плотью, связана вечностью, проклятием. — Повышая голос, говорила Ясмин. — В Европе это называют вампиризмом. Человек превращается в монстра, не способного умирать. Но за это есть своя плата: ради поддержания существования ему приходится пить кровь живых, умерщвляя их. Лишь единожды имеет он право превратить свою жертву в себе подобного. Всех остальных за свою бесконечную жизнь он просто убивает. Женщина вздохнула, переворачивая страницы, показывая всё новые и новые отрывки текста, какие-то странные зарисовки. — Эти джеляли не одни несли такое проклятие, они заражали им других, если не убивали. Поэтому их так боялась вся верхушка. Возможно, султанша стала их жертвой, а затем — одной из них. И потому имела такую невообразимую силу: выживала в самые худые времена, подчиняла себе мятежных янычар. Она сделала то, о чём никакая женщина до неё даже и помыслить не могла. Никто и никогда из женщин в Османской империи не достигал такой абсолютной власти. Лишь она могла, находясь в гареме, вершить дела государства и лично собирать советы. Что давало ей такую мощь и стойкость? Неужели человек способен на такое? А массовые голода, бунты, перевороты? Ночи, когда озлобленные воины зарезали всех обитателей Топкапы? Как она осталась невредимой? Ясно: тут замешана потусторонняя сила. Быть может, она и не пала от рук своего сына-пьяницы... — Не пала? А куда же делась? — Так, всё, хватит, — прервал беседующих озлобленный патрульный и похлопал по плечу Исмаила. Тот сидел, словно заворожённый, напрягая каждую жилку на лице, и внимал словам, рассматривал картинки. Его глаза невольно зацепились за уже знакомый портрет султанши, нарисованный от руки. Туманно, но разум узнавал в ней черты напарницы. Палец сам потянулся к рисунку и нежно прошёлся по искусно расчерченной женской щеке. — Вы достаточно нам зубы заговорили, госпожа. Сожалею, но нам придётся обыскать ваш дом, — ехидно продолжал Арслан. Глаза Ясмин взволнованно метнулись к патрульному, но тоном она не выдала беспокойства: — Предоставьте ордер. — О, с удовольствием. Ничто не смогло отвадить следователей от идеи об обыске, после предоставления ордера он начался. К обыску подключились и другие сотрудники, сидевшие до этого в машине. Спустя двадцать минут поисков руки следователей наткнулись на стопку писем. В них было желанное спасение полицейских от увольнения — угрозы, шантаж, ссоры, страсть и ненависть. В каждом слове прослеживалась такая гамма чувств и эмоций, что стало понятно: Ферхат и Ясмин — не друзья и даже не любовники, а что-то большее. Дуэт, сочетающий в себе безумную нежность и такую же безумную ярость, основанных, конечно, на их совместном труде — на «Хрониках жизни великой султанши». Конечно, убийство Ферхата на этой почве казалось вполне ожидаемым исходом. Вот только особая жестокость, с которой свершилось это преступление, никак не вязалась с подозрением на столь миролюбивую женщину. Впрочем, кого это волнует? — Всё очевидно, — отрешённо заявил Саид, наблюдая, как Ясмин под руки сажают в машину сотрудники, пока она делает бесполезные попытки объясниться. — Это не конец, естественно, — вторила Айлин. — Будут ещё допросы. Но у меня нет сомнений, что Ферхата порешила она. А если Ферхата — значит, и других. — Будут нам всем награды, — злорадно добавил Арслан. — Наконец-то мы докопались до правды. А что касается допросов — на первом же она сознается. Не выдержит. Саид, подавленный всей ситуацией, проигнорировал вдохновлённые речи подчинённых. Тяжёлый груз хоть на время упал с его плеч. Он лишь облегчённо вдохнул и, сгорбившись, повёл за собой довольную продуктивным днём группу. Лишь Исмаил задержался, застыл на пороге, разглядывая разноцветные блики полицейских фонарей, вслушиваясь в утихающие, но всё такие же настырные оправдания Ясмин. В её вину он не верил. Было что-то нечистое, неясное в её глазах. За долгие годы службы мужчина научился чувствовать все тонкости людского сознания — её сознание не было прозрачным. Однако к убийству Ферхата это касательства не имело. Впрочем, загадочное повествование о книге, разбойниках-джеляли, вампирах сумело в гораздо большей степени завоевать его внимание. Идея книги Ясмин казалась настолько проработанной, что в её неправдоподобность поверить почти не представлялось возможным. — Исмаил, ты чего там застрял? — громкий голос Арслана вывел следователя из размышлений. — И всё же я не понимаю, — отозвался тот, подходя к машине. — Допустим, Ферхата и правда убила она. Но к чему такие надругательства? Кровь, все эти истязания — зачем? — Узнаем. Надавим, если понадобится, но узнаем. Сделаем так, чтобы она во всех убийствах созналась. — О, да, надавливать вы мастер, — фыркнула Айлин, закатив глаза. — А как с ними по-другому? Будем жалеть — ничего не скажут. Нужно как-то успокоить Стамбул. — Ребят, есть новости, — Саид не проговорил — прохрипел эту фразу. Все трое среагировали мгновенно, через зеркало уставившись на страдальческое выражение лица руководителя. — Цистерну... Феодосию, которую... Её будут разбирать на рассвете. Спасатели не сумели найти тело... — он умолк. Совсем ненадолго. Не задумался — просто воздуха не хватило. — Моей сестры. Последовали слова утешения. Лишь один Исмаил остался в стороне, переваривая сказанное другом. Её нет. Теперь точно нет. Душа отпустила последнюю нить надежды. На этой нити держалась вся его жизнь. Похлопав по карманам, следователь проверил наличие пистолета и потребовал: — Высади меня возле рынка. — Мы в участок, так-то... — Высади. Меня. Возле. Рынка. Хоть и нехотя, но патрульный выполнил просьбу-приказ. Не оглядываясь, Исмаил бегом преодолевал уже знакомый путь. Прилавки, пустые прилавки. Домишки. Кустарники. Снова дома, а после — вход, широкая деревянная дверь из дуба. Цистерна Феодосия. Зачем? Кто его знает. Но сейчас лишь в этом месте он сумеет успокоить клокочущего внутри зверя. *** — Дурная улочка, правда? Жалеете, что вызвались меня проводить? — Ничуть, госпожа Йылдыз. По этой «дурной» улочке одна вы точно ходить не будете. — Боитесь, что меня схватит ваш вампир со светящимися глазами? Арслан резко остановился. Он явно не разделял смешливого настроения напарницы. — Вы сказали — вампир? Почему? — А что не так? Как там сказала эта Ясмин? Жестоко убивает, пьёт кровь — ну чем не вампир? Мужчина всё так же стоял, ошарашенно наблюдая за широко улыбнувшейся девушкой. Отчасти идея о вампиризме могла выглядеть бредовой, но доля истины в её логике всё же была. Это насторожило. — Вампир... Как я сам не догадался, — он снова зашагал, бормоча себе под нос. В голове одна за другой рождались новые теории по раскрываемому преступлению. — Что? — наивно вопросила Айлин. Похоже, она и не догадывалась, какой ключ к разгадке подарила, бросив лишь одну фразу. Тем не менее никакой ясной картины из этого пока не вырисовывалось. Всё известное по делу казалось то невероятно полезным, идеально собранным неоспоримым доказательством, то полной бессмыслицей. — Ничего. Вы продолжайте, — тряхнув головой, попросил Арслан. — Знаете, я до сих пор гадаю, куда пошёл господин Демирджи. — Ума не приложу, — совсем отойдя от роя мыслей, ответил патрульный. — В магазин? — Там нет магазинов вроде. Рынок только — и тот закрыт. — Тогда не знаю, — пожал он плечами. А через время задумчиво заговорил: — Скажите, вам не снятся какие-нибудь сны после нашего «подземного путешествия»? — Снятся... Очень страшные, после которых просыпаешься в поту, отдираешь от щёк прилипшие волосы и боишься встать с кровати. Сердце Арслана болезненно сжалось: от того, насколько точно она описала это жуткое чувство, преследовавшее и его после поездки в цистерну, и от того, насколько беззащитной она на самом деле оказалась. Глупое желание прижать её к себе, никогда не отпускать, оберегать её сон — он подавил его, как делал уже много раз. Они просто друзья. — Труп снится? Айлин тихо усмехнулась, вспомнила все свои кошмары за минувшую ночь и покачала головой. — Какой там труп... Не это самое страшное. — А что же? — Самым страшным был момент, когда я поняла — мы все можем умереть. И никто не узнает правду, никто не успеет ничего рассказать. — Она шагнула вперёд, игнорируя бабочек внутри, почувствовавших аромат его парфюма и теперь нещадно бившихся о ребра. — Что вы, например, не успели сказать? Из груди рвалось признание — чистое и короткое, бабочки уже сходили с ума, однако она держалась, скованная смущением и страхом — более сильным, чем в цистерне, чем когда понимала, что может умереть в любую из следующих секунд. Этот грыз ее с тех самых пор, как девушка признала свои чувства к напарнику. Она не боялась быть отвергнутой, но боялась, признаясь, потерять его навсегда: и как мужчину, и как друга. — Что-то очень важное, — через силу прошептала девушка. Да, она так и не решилась признаться в ту ночь, однако сделала кое-что, возможно, даже более важное. Превозмогая смущение, Айлин совершила ещё два шага по направлению к Арслану и вцепилась в его куртку, прижимаясь к мужественной груди. Арслан не стал ничего больше спрашивать, только сомкнул руки на ее спине. Объятие говорило сильнее слов. Ощущая, как ее руки в ответ обхватывают его спину, он винил себя за несдержанность. Патрульный сомневался в своем праве на это безмолвное откровение: она ведь считает его лишь другом. Не разрушит ли он связь между ними своими чувствами? Не пользуется ли он слабостью девушки ради потакания своей глупой, никому не нужной влюбленности. Нет, так не пойдет. Патрульный твердо решил: как только они отпрянул друг от друга, он без промедления доставит ее домой и уйдет. Он не заслужил внимания прекрасной Айлин, она не заслужила стать объектом его вожделения без своей на то воли и даже без малейшего представления об этом. Однако пока... Пока он не думал об этом, просто продолжал прижимать ее к себе, не отпуская, оберегая от всего зла и виня себя за совершенные действия и желания. Откуда ему было знать, что в этот самый момент Айлин думала о том же, так же винила себя за свою несдержанность и сомневалась? Но тоже продолжала прижиматься к Арслану, вдыхая едва ощутимый шлейф мятного парфюма. *** Мёртвый лес каменных колонн уходил во мрак. Там, где своды подпирали ровные ряды коринфских капителей, теперь зияли чёрные провалы. Исмаил не осмелился идти через центральную лестницу — охранники, бдившие, дабы безбашенные подростки не пробрались внутрь спящей Феодосии, могли в любой момент заметить его. Он выбрал обходной путь — опасный, но тихий. Ступив ногой на расколотую мраморную плиту, он впервые за всё то время, пока голову затмевало безумие горечи, пожалел об импульсивном решении. И всё же — он здесь. Если не удастся найти её труп, он сможет хотя бы мысленно попрощаться с девушкой, зная, что она покоится где-то тут, под хаосом обломков, под окаменевшей лавиной. Если цистерну разберут, а точнее — просто снесут, шансов найти Нургуль даже мёртвой, раздробленной беспристрастием острых кусков фресок, просто не останется. Так почему бы не использовать последний? Мужчина повёл глазами, исследуя могильный пейзаж погребённого какой-то мистической силой прошлого, и снова задался вопросом: почему она развалилась? Тяжёлыми, широкими шагами он продвинулся вперёд, пока голоса внутри вели жаркий спор о целесообразности этого поступка. Брёл он долго: то слепо и преданно веря в разумность идеи, то подвергая её таким сомнениям, что хотелось покинуть разрушенное, злачное и бесполезное теперь место. Однако сомнениям не суждено было завоевать его душу. Тихое безумство вновь овладело следователем, стоило ему только начать узнавать места. Воспоминания вспыхнули прежним ярким огнём и окончательно забрали рассудок Исмаила, оставив ему лишь почти святое упрямство, с которым тот продолжал путь. Вот маршрут, выбранный ими, чтобы отвести Айлин в безопасную зону. Вот место, где они распрощались с дрожащей от ужаса девушкой. А тут... Сердце дрогнуло, на секунду даже показалось, будто остановилось. Голова превратилась в чугунный котёл, тяжёлый для плеч. Натренированные ноги подогнулись, словно осина, подвергшаяся зверствам ледяного ветра. Тут случился их первый поцелуй. Первый и по совместительству — последний. Её лицо — такое белое, обманчиво спокойное, голодные глаза, её слабеющий стан в его руках — всё в мгновение сложилось воедино. Её поведение, слишком выверенное для человека, оказавшегося в подобной ситуации, её «как всегда безразличный взгляд» — всё выглядело как молчаливое согласие на смерть. Она знала свою судьбу. Знала, что тогда ей суждено было умереть. Но как? Осознание, будто электрический ток, насквозь прошло через всё тело Исмаила. И в этот самый момент сзади что-то со всей силы ударилось о пол. Он обернулся. Маленький камень отскочил от поверхности и прокатился на несколько сантиметров вперёд, после чего остановился. Стало не по себе, однако строгий рассудок приказал списать это на чистую случайность: мало ли сколько отколовшихся кусочков может образоваться под обвалившимся куполом древнего подземелья. Решив не обращать внимания, мужчина опустился на ближайший выступ и принялся с особой тщательностью перебирать обрывки, вспышки воспоминаний, лелея любую мысль о Нургуль — незнакомке, что за несколько недель каким-то образом сумела опасно близко подобраться к его душе. Новый кусок кирпича, свалившийся также откуда-то свыше, заставил следователя вздрогнуть и обернуться. Затишье длительностью в несколько минут показалось испытанием. А потом — новый обломок — и вновь упавший сверху. Страх. Животный ужас охватил следователя, когда третий кусок плюхнулся на ледяной мрамор. Неужели цистерна вновь решила прибегнуть к самоуничтожению? Она так не хочет незваных гостей? Или он тут вовсе не один? Подскочив и выйдя из приступа меланхолии, мужчина принялся лихорадочно оглядываться. Поиски не привели к результату: в кромешной темноте Феодосии нельзя было разглядеть ровным счётом ничего, а фонарик с собой захватить он даже не додумался. По телу пробежали мурашки от ощущения чужого присутствия и беспомощности: перед этим кем-то, перед гневом османского водохранилища, перед прошлым, преследовавшим и не желавшим оставлять свою жертву. Тьма. Вокруг лишь она. Тьма и груды. Однако Исмаил чувствовал, а по приглушённым, характерным шагам уверился: кто-то посторонний всё-таки разделял с ним сырой подвал. Шаги приблизились, и он не поверил собственным ушам, ведь в них узнавался тот самый стук высоких каблуков на чёрных сапогах. Стук, ставший почти родным. Ненавистный стук. Повертев головой в разных направлениях, следователь так и не смог высмотреть что-либо в глубине помещения. Разум уже покидал тело, заставляя Исмаила сомневаться во всём. — Нургуль, — будто в бреду прошептал он, кинувшись к кирпичам, раскидал их, — где же ты? Звук каблуков утих, затерялся в душном пространстве, пауза затянулась. Когда он уже готов был принять услышанное за игры шаловливых остатков разума, когда полустон отчаяния слетел с его пересохших губ, во мгле цистерны раздалось насмешливое: — Меня ищете, господин Демирджи? Идеальный силуэт игриво выскользнул из-за покосившейся колонны и теперь опирался на неё. Пыльная полицейская форма, длинные локоны спутанных волос — ему удалось разглядеть всё, кроме лица — детали, без которой нельзя было увериться, что представшая перед ним тень — чудом выжившая Нургуль, а не какая-нибудь галлюцинация. Исмаил шагнул к девушке-тени, однако та, намереваясь продолжать свои странные игры, отпрянула от колонны и бросилась в другую сторону. Взобравшись на высокий парапет упавшего балкона, она застыла. Надменная поза силуэта демонстрировала уверенность, сейчас она доминировала: над мужчиной, над ситуацией. Для девушки то было лишь потехой. Уперев руки в тонкую талию, она расхохоталась. Ледяной смех пробрал мужчину до костей, взывая к его ужасу, разочарованию и злости. Последнее чувство явно затмило собой все остальные. — Кто ты? — раскатистый, гневный бас сотряс подземелье. Бесполезно. Её этот гнев лишь сильнее рассмешил. Спорить с тенью — дело безрезультатное: чтобы спорить, нужно знать оппонента в лицо. А потому следователь не оставил попытки выяснить личность загадочной собеседницы: рванув с места, он теперь уже бегом приближался к ней. И снова мимо. Её физическая подготовка казалась куда более хорошей, даже нечеловеческой. За то время, что он потратил на подъём по расколовшемуся парапету, силуэт уже исчез. То выныривая из-под обломков, то выглядывая из-за столбов, он нещадно издевался над Исмаилом. Он сошёл с ума. Всё это бред, иллюзия. Ледяной, нежный смех — эхо от капель, ударявшихся о пол, тень — лишь игра ничтожного количества света, помноженная на собственное воображение. «Её нет» — мысль обожгла нутро, ослабила мышцы, не сумевшие более удерживать накачанное тело. Хихиканье утихло, силуэт исчез, словно гонимый этой мыслью. Осталась только сопереживающая тишина и характерное постукивание девственных капель о старый мрамор. Исмаил сполз вниз, вцепившись руками в острые края того, что когда-то называлось перилами. Прислушался — ничего. Слёзы нахлынули внезапно, градом покатились по его щекам. То были не слёзы боли — слёзы бессилия и безволия. Он из раза в раз становился жертвой собственного разума: когда просидел всю ночь в коридоре квартиры, цепляясь за воспоминания о её глазах, когда решил идти сюда, даже сейчас, когда пошёл на поводу у собственных видений. Собрав остатки былой стойкости, мужчина не стал выпускать из груди рык, хоть и очень хотелось, — лишь плакал, вжимаясь руками в холодный камень. Может, так прошёл бы час, может — больше, но тот силуэт, что следователь счёл фантомом своей боли, пожалел его и явился прямо перед парапетом. — Уходи, — прохрипел Исмаил, набрав в грудь столько ярости, сколько позволяло его состояние. — Нет, — тихо ответила девушка-тень с ноткой горечи, с чем-то жалобным в голосе, похожим на извинение. — Тебя нет. Уходи. — Нет, — её мелодичный голос стал твёрже, настойчивее. Уже не было понятно, что она отрицала — приказ уйти или утверждение об иллюзии. — Нет. Вслед за решительным словом она сделала шаг вперёд, потом — ещё один, и ещё — пока не достигла самого подножия высокой конструкции, на которой расположился мужчина. Слабый свет залил силуэт, наконец открывая тайну его лица. Это была она — живая, невредимая и такая же прекрасная, как всегда, несмотря на помятую униформу, несмотря на рассыпанные по плечам неровные волны тёмных волос. Но глаза — они особенно сияли. Те глаза, которых так недоставало все эти долгие часы в ожидании известий от бригады спасателей. Он впивался в них взглядом, а потом медленно поднялся, осматривая её целиком, убеждаясь в здравии своего ума. — Ты... — изумлённо пробормотал Исмаил. Счастье, ликование, радость, облегчение заняли лишь мгновение. Им на смену вновь пришла неконтролируемая злость. Со скоростью звука, будто гепард, он спустился с высоты и кинулся к Нургуль. — Ты! — сжав в руках ворот её кофты, придвинув её спокойное лицо к собственному, окрашенному пылающим гневом, чувствуя родной аромат цветов и пыли, следователь тряс девушку. — Ты пропала! Пропала на несколько суток! И ничего никому не сказала! Тебя искали все! Саид убивается, он хоронит себя вместе с тобой, пока ты тут развлекаешься! У него никогда не было проблем с агрессией. Он умел держать себя в руках. Но сейчас, воочию наблюдая скорбь Саида и равнодушие на её лице, он не смог сдержать праведную досаду, доводящую до исступления. — А вы? — так же безразлично спросила Нургуль, не моргая, выдерживая все обрушившиеся на неё обвинения. — Я?! — немного опешив, но не потеряв доли злобы, крикнул следователь. — Вы убивались? Вы скорбили по ненавистной стерве? Зачем? Неужели тот поцелуй заставил вас поменять своё мнение? — Откуда ты знаешь? Впрочем, это неважно. Тот поцелуй ничего не значит, — он выдохнул, урезонивая своё неистовство, отпуская напарницу. Однако та не спешила отдаляться. — Прямо-таки ничего? Вы плохо врёте, господин Демирджи. Советую вам потренироваться. — Мы будем на «вы»? — Как пожелаешь. Так ты продолжишь притворяться? — Притворяться? — Что ничего не было, — нараспев парировала девушка, придвигаясь, безжалостно сокращая между ними расстояние. Лазурный взгляд так соблазнительно скользил по мужским губам. — А разве что-то было? — Да. — В таком случае мы совершили ошибку. Криминалистка усмехнулась и провела языком по собственным губам, чем заставила Исмаила нервно сглотнуть. Не отрывая пожирающего взгляда от карих глаз напротив, она подобралась к самому уху мужчины, едва дотронувшись до мочки, прошептала: — И тебе хочется эту ошибку повторить. Холодное касание её уст отдалось горячей вибрацией внизу живота и направило его мысли в совсем нежелательное для данной ситуации русло. Плохо соображая посыл брошенных ею слов, он уловил лишь их откровенно пошлую интонацию и твёрдо решил отодвинуть от себя Нургуль во избежание той самой «ошибки». Вот только силу мужчина, находясь в почти мистическом дурмане, не рассчитал и припечатал её к стене. Или же девушка сама решила вжаться в неё, поддерживая образ искусительницы? — Ты... Тебя все считают мёртвой. Твой брат переживает о тебе. Зачем? — в попытках вернуть озлобленность, способную прогнать туман возбуждения, он говорил это скорее себе, чем напарнице. — Так было нужно. Терпение на исходе, нервы — на грани. Он уже не выдерживал этого равнодушия. Она ещё раз подарила ему почву для безумного гнева своим не менее безумным спокойствием. — Я ненавижу тебя, слышишь? — его сбивчивый лихорадочный шёпот раздался совсем рядом, смешался с её пластиковым дыханием. Он болен ею. — Слышу. И вновь эти ледяные глаза. Красивые. Уродливые. — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — А я ждала тебя, — всё так же спокойно ответила Нургуль. — Что? — Исмаил замер. — Знала, что ты придёшь. — Зачем? — Чтобы ты меня нашёл, — ехидно улыбаясь, проговорила она, вдавленная в стену мощными руками напарника, съехавшими на её талию. — Ты не человек, — замотал головой мужчина, стараясь одёрнуть себя. — Почти двое суток! Двое суток, мать твою! Где ты была?! — Здесь. Всё напрасно. Она обложилась этой непробиваемой броней безразличия. — Ты эгоистичная идиотка! Ни о ком не думала, пока торчала здесь два грёбаных дня? — О тебе, разве что, — внезапная мягкость в голосе криминалистки ввела следователя в новый ступор, обезоружила, как и суть её высказывания. — А брата? Брата ты не вспоминала? — с той же пытливостью продолжил он. Девушка виновато опустила глаза, безмолвно признавая свою жестокость по отношению к Саиду. А он не мог смотреть на её стыд, силком взял в руки острый подбородок напарницы и дёрнул вверх, жёстким образом обращая её расширенные зрачки к своим — таким же расширенным. Мужское тело совсем вжало в камень хрупкое женское. Однако она ещё не сдалась. — Если тебе так надобно знать, — ядовито прошипела Нургуль. Его звероподобные жесты уже изрядно замучили её свободолюбивую натуру. — Нет, не вспоминала. Я жестока. Очень, — добавила девушка, пытаясь освободить лицо из крепкой хватки напарника. — Это тебе тоже нужно знать... прежде чем сделаешь следующий шаг. — Какой шаг? — недоумение Исмаила едва не рассмешило её. Когда его глаза устремлены прямиком на её губы, а его тело бесстыдно вжимается в её, может ли тут вообще быть такое наивное недоумение? — Который ты собираешься сделать уже несколько минут, — девушка опустила такой же голодный и опасный ответный взгляд на его рот. — А если я не сделаю? — Тогда я уйду. И ты меня больше не найдёшь, — Нургуль сумела высвободить одну руку и уже собралась оттолкнуть ею Исмаила. Но он перехватил бледное запястье, сжав его в своей руке. — Не смей, — последние слова перед непоправимым. Ненависти не осталось. Вся она превратилась в безудержную страсть, с которой мужчина впился в вожделенные губы напротив. Больно. До крови, которой не было. До боли, которую она не чувствовала. Однако менее желанным этот поцелуй оттого не становился — наоборот, вседозволенность, которую дарило ему безумное отсутствие у неё каких-либо страхов, сводила с ума, вынуждая яростнее впиваться в алые уста, теснее прижиматься к ледяному, казалось, бездыханному телу. Страсть поглощала остатки рассудительности обоих. Вскоре Нургуль совсем лишилась маски равнодушия, как и терпения. Наконец этот лёд, который Исмаилу всегда хотелось содрать, как ненужную плёнку, сошёл сам, обнажив её звериную натуру. Такой — искусственной в своей натуральности — девушка нравилась ему намного больше. Тот поцелуй был ошибкой. Этот — неизбежностью. И эта неизбежность переросла в нечто большее, когда криминалистка ловко забралась под его пиджак белыми пальцами и скинула его на грязный пол. Неожиданное действие застало мужчину врасплох. Секундное удивление сменилось осознанием смысла её жеста, распаляющим желание. Ещё секунда — и он уже помогал ей, расстёгивая рубашку, обнажая спортивно идеальный рельеф своего тела. — Таким я тебя и запомнила когда-то, — проговорила она, размышляя о чём-то своём. Исмаил не обратил внимания на краткую реплику. Покрывая тонкую женскую шею жгучими поцелуями, мужчина нащупал несколько выпирающих вен, по одной из которых провёл языком, выбивая из девушки всхлип. Все артерии, попадающиеся на пути, пока он исследовал открытые участки кожи Нургуль, казались пустыми, лишёнными всякой крови. Но сейчас, когда её запах стал настолько густым, что пробрался в пульсирующие недра его организма, это было не столь важно. А она... Она просто тонула: пока он расстёгивал её кофту, пока отбрасывал одежду куда-то вдаль, она тонула, ведь впервые за долгое время хоть что-то чувствовала, вдыхала его цитрусово-мускусный аромат и, вопреки себе, признавала этот запах родным. Чтобы расправиться с застёжкой на кружевном белье, потребовалось несколько секунд, однако эти секунды обоим показались вечностью. Девушка и не помнила, сколько раз за это время выкрикивала мольбу продолжать. Пустота внутри неё изнывала, эту пустоту нужно было заполнить. Исмаил освободил напарницу от всей одежды и отстранился. Она распахнула глаза и с отчаянной жаждой наблюдала, как мужчина хлёсткими движениями справляется с ремнём и откидывает брюки. Темнота скрывала большую часть его тела, создавая сладостно-мучительную интригу. Дурман знакомого чувства, давно не испытываемого, однако такого нужного, окончательно завладел умом и душой девушки, если таковая была. Следователь подхватил напарницу под бёдра, приподнимая — она лёгкая, слишком лёгкая, непривычно уязвимая, неестественно слабая, всё такая же прекрасная, когда обвивала его ногами, прижималась ближе. Жар сливался с холодом, пульсирующая грудь — с безнадежно холодной. Всё становилось на свои места, и воцаряется хаос, когда они сливались. Шероховатая поверхность стены, к которой оказалась прижата Нургуль, царапала точечную женскую спину, оставляя на ней белые полосы, углубляя их с каждым новым толчком; подвальный воздух, душный и пыльный по сути своей, мешал восстанавливать и без того невероятно сбитое дыхание. Феодосия — не самое удачное место для близости, но разве можно было этого избежать? Весь его мир сузился до одной точки — горячей, влажной, живой, дарующей безусловное понимание: внутри ее льда есть огонь. Весь её мир расширился до гигантских масштабов, приобрёл цвета и гаммы разных, человеческих чувств. Два этих мира столкнулись именно в этот момент, и ритм их столкновения превратился в бешеный. И в этот же момент в голове Исмаила ярко вспыхнул алый свет. Он видел её, но не здесь, не в этой грязи — в султанском саду дворца Топкапы. Вазоны, набитые объёмными бутонами, массивные кусты роз, вымощенные мелким камнем дорожки, газоны, беседки с переполненными фруктами столами, хлипкие цветущие деревца, мелодичные голоса всяческих птиц — и она, стоящая у одного из кустов прямо перед ним. Тот самый цветочный аромат, исходящий от её блестящего платья и драгоценностей, — только без примеси противного пыльного смрада. — Нургуль, — выдохнул следователь, возвращаясь в реальность. А следом они оба оступились и полетели вниз с обрыва, окунаясь в бездну короткого и желанного блаженства, чтобы потерять себя и заново найти. Отчаянная кульминация нарушила их размеренные стоны, выбивая из её груди такой же отчаянный вскрик, из его — глухой рык. Исмаил не позволил себе расслабиться, чтобы не уронить ещё не пришедшую в себя напарницу. Он обнял её, а спустя время, отдышавшись, — и тут его изумление вызвало ещё одно неожиданное действие: девушка обняла его в ответ, вцепившись в мужскую шею. — Обещай, что больше не исчезнешь, — приглушённо попросил мужчина, медленно целуя её в шею. — Обещаю. Первые лучи солнца пробились сквозь образовавшуюся в результате обвала дыру и грели обнажённые тела следователей. Исмаил собирал с пола разбросанную одежду, пока Нургуль сидела на заботливо подстеленной напарником кофте и задумчиво рассматривала его широкую спину, исцарапанную ею же в совсем недавнем порыве страсти. Следователь почувствовал пристальный взгляд и обернулся, получив поистине очаровательное зрелище: поджав острые коленки, девушка расположилась на его кофте и, пребывая в глубоких раздумьях, накручивала на палец густой локон, блестевший в золотых отблесках рассвета. Со дня их первой встречи он ещё ни разу не видел её такой умиротворённой. Безразличной — да, но то не была наивная безмятежность, в какой он застал её сейчас. И всё же было в этом пейзаже что-то обманчивое, будто идеальная картинка, которая пошла рябью. Было в её глазах что-то дьявольское — тоже самое он наблюдал в ее взгляде до похода в цистерну. Нургуль более не казалась таким ангелом, каким он представлял ее, сходя с ума от горечи утраты. Заметив пристальный взгляд, девушка закусила губу и вытянулась на ледяной поверхности бетонного выступа. Одежда, которую Исмаил так тщательно и долго собирал, выскользнула из рук, приземлившись на пол. А он и не увидел этого, ведь теперь наблюдал лишь за тем, как вздымались белые груди, как сгибалась нога в колене и манили бедра. Темные волосы разметались по импровизированному ложу, бледная кожа, освещаемую юным солнцем, все ещё была покрыта испариной. Бледное тело сильнее обеляли слабые солнечные блики, так, что можно было ослепнуть от томящейся красоты. Мужчина залюбовался, кровь вновь вскипела, прямо в венах превращаясь в магму, прилила к низу живота. Жадный взор остановился на затуманенных голубых глазах. Они смотрели куда-то вверх — не в потолок, а выше, — отрешённые, но не равнодушные. Так кто же эта женщина? Дьявол или ангел? Почему является во снах, почему так схожа с лицом на портрете? Плевать. Кем бы она ни была, он все равно будет грезить ею, желать, вожделеть, быть может, до конца своих дней. Эта ошибка, чреда случайностей имела необратимые последствия. Исмаил ошибся, когда назвал неукротимое пламя этой страсти любовью. Он не влюблен — одержим прекрасной незнакомкой с бездонными глазами.