Глава 11.

Кабинет психолога за несколько недель стал для Шелби вторым домом: в нём девушка могла побыть наедине со своими мыслями и спокойным, мелодичным женским голосом. Он был не таким приторно высоким, как у Маргарет, не слишком жёстким и хриплым, как у миссис Коллинз. Очередная знакомая была чем-то средним между ними: имела некую изящность, но в то же время не кокетничала, не позволяла себе щеголять в коротких платьях с высокими вырезами. Анна Палмер всегда ходила в брюках и неярких блузках, красилась редко, а волосы укладывала так, что из причёски не выбивалось ни одной пряди. Обычно это была коса или высокий хвост. Эртон за долгое время успела изучить психолога с головы до ног в буквальном смысле. Ей было тридцать лет, тем не менее на квалификацию возраст никак не влиял, и в этом Шелби смогла лично убедиться ещё на первом сеансе. Анна говорила с ней вдумчиво, слегка монотонно, но не настолько, чтобы пациентка заскучала. Открываться перед ней было легко, потому что Палмер не давила морально, не пыталась манипуляциями выбить информацию. Она только слушала, записывая иногда что-то в блокнот, а потом задавала вопросы. Часто они даже не касались проблем, с которыми к ней пришла Эртон. Разговоры о погоде, о еде в столовой, о друзьях отвлекали девушку и были своеобразным перерывом между её долгими монологами о переживаниях. Благодаря сеансам Шелби не только научилась отвлекаться от плохих мыслей, но и стала замечать даже самые незначительные, мизерные плюсы среди горы минусов. Анна показала ей, как можно отвлечься после напряжённых занятий и тяжёлых разговоров. Эртон восхищалась ею, в какой-то степени даже пыталась стать такой же спокойной, равнодушной ко всему, сдержанной и мудрой. Но характер не позволял ей добиться такого уровня. Как бы сильно девушка не пыталась стать отстранённой, она не могла лишний раз промолчать, если замечала что-то из ряда вон выходящее, отстаивала свою точку зрения до последнего. Один раз у неё даже завязался спор с Палмер, но женщина не стала развивать его, напротив, сгладила острые углы и прервала не дошедший до кульминации конфликт. Шелби не думала злиться или завидовать Анне, ведь даже у высококвалифицированного психолога были проблемы. И самой главной из них был Харрис-старший. Мужчина частенько захаживал к ней перед приёмом или после, спрашивал о состоянии своей ученицы, при этом не замечая её присутствия в кабинете. Его прочесть было гораздо проще, чем женщину, потому что с ним добровольцы сталкивались каждый день, и за это время каждый смог изучить эмоции куратора. Все знали, что делал мужчина, когда радовался, злился или грустил. Но Шелби смогла раскусить и Палмер: она ни разу за время разговора с мужчиной не смотрела на него. Её внимание было обращено на мягкое кресло, на широкий шкаф с книгами, небольшое окно, даже старенькие красные часы, висевшие на серой стене. Кристофера это злило, и он всячески старался скрыть это, хотя выходило плохо. В тот момент Шелби подумала, как же тяжело было испытывать симпатию и бояться в этом признаться. Сама она надеялась, что её это настигнет не скоро, ведь сейчас девушку интересовало только задание и здоровье её отца. Тем более встречаться с кем-то из ребят, которых она воспринимала скорее как братьев и с которыми она вряд ли бы ужилась при других обстоятельствах, ей не хотелось. Даже Берти со своим мягким, податливым, но меняющимся по щелчку пальцев характером не смог бы осчастливить её. Эртон хотела найти себе партнёра, который бы всегда пытался поднять ей настроение, с которым она могла бы забыть обо всех горестях. Ведь через несколько месяцев она выйдет отсюда, и Палмер рядом не будет, а со страхами оставаться — всё равно что прописать себе билет в психиатрическую клинику. Остальных ребят Шелби даже не рассматривала, ведь видела все их недостатки. А про неловкие моменты она даже вспоминать не хотела. Хотя чаще всего к Эртон подкрадывался один из них, доводя до неприятной дрожи и шипения. Девушка хмурилась и махала головой, пытаясь отогнать от себя воспоминания о внезапно пришедшем к ней конфузном дне. Том самом, который приходит без предупреждения и начинает бить ниже пояса в прямом смысле слова. Это произошло утром, как раз в тот момент, когда учеников начали будить громким воем сирены. Только пробуждение девушки стало в несколько раз неприятнее, как только она почувствовала сильную, характерную для таких периодов боль внизу живота. Она сжалась и тихо выругалась, зная, что будет, когда она встанет с кровати. Бежать в обнимку с одеялом до туалета было как минимум глупо, поэтому Шелби осторожно сползла с кровати на пол и выдвинула из-под кровати спортивную сумку. Она не знала, что довольно заметное, большое кровавое пятно, расползшееся по серым пижамным штанам, выдавало её. Не успела девушка подняться с пола, как к её спине тут же подошли. Это был Дайки. К обществу надоедливого Лэма она привыкла настолько, что оно казалось девушке неотъемлемой частью её будней, но к нарушениям личных границ она не привыкла. Тем временем парень без зазрения совести и смущения перекинул через её талию рукава своей чёрной толстовки и не туго завязал их. Шелби казалось, что время в тот момент стало идти невыносимо медленно. Тело разом содрогнулось, будто пыталось стрясти с себя настойчивые мурашки, которые волной прошлись по рукам и ногам. А когда ухо опалило горячее дыхание, девушка едва не обмякла в кольце чужих рук. Что-то странное, прежде незнакомое накрыло еë. Живот болезненно свело, а щëки вспыхнули, как огонëк, который часто мелькал в еë серых глазах. Сердце забилось в разы быстрее, отзываясь знакомой пульсацией в висках. Чем бы это ни было, ощущение Шелби не понравилось и в то же время казалось довольно приятным. — Не трясись так, Эртон, — прохрипел Дайки, отходя от покрасневшей от смущения одногруппницы, которая осознала всю неловкость своего положения. — Беги собираться. Подтягиваться ты сегодня вряд ли сможешь. В его голосе не прозвучало ни намёка на издёвку, а взгляд вместо привычной насмешки был наполнен пониманием и серьёзностью, даже некой теплотой. Такой обычно одаривали близких людей, но Шелби понимала, что к ней тоже относились скорее как к сестре. За полтора месяца обучения группа сплотилась довольно сильно. Отчасти это произошло благодаря временному отстранению Стивена. Как только парня перевели к другим ученикам, в комнате воцарилась приятная атмосфера. Даже молчаливая, отрешённая троица заметно расслабилась и начала как-то контактировать с остальными одногруппниками. Первое время после дебютного спарринга Шелби даже замечала на себе их сочувствующие взгляды, но в них она не нуждалась и быстро смогла доказать это. Девушка тренировалась на заднем дворе после занятий или сеансов, подтягивалась так, как её учил Дайки. Иногда парень тоже приходил к турникам, занимался и показывал ей новые приёмы, которые отыскал в учебнике. Ему тоже пришлось не хило попыхтеть, чтобы стать сильнее и отбить лидерство у Лиама. В такие моменты Шелби болтала с Лэмом, надеясь узнать его получше, но тот говорил в основном о приюте. Ни слова не сказал про настоящую семью или короткий промежуток беззаботного детства, который у него вмиг отняла потеря матери. Стоило только завести разговор про близких, и парень заметно напрягался, старался отвлечь от неё собеседницу, а та не настаивала, быстро меняла тему. Она сама никому не раскрыла настоящую причину пребывания в Виварии, озвучивала поверхностные истории про школу, увлечения, любимые книги и фильмы. Эртон специально умалчивала об отце, чтобы ненароком не обидеть сироту, не задеть невозмутимого с виду одногруппника. Так они и дружили, при этом не поведав друг другу ни одной своей тайны, не поделившись самым сокровенным. С Берти отношения были такими же, только тот больше любил тактильные контакты, чем Дайки. Он без стеснения и задней мысли мог подойти к Шелби и обнять её, когда его накрывала сильная тоска по братьям. Никто из группы не обращал на это внимания, только Зак и Ник могли наброситься на своих одногруппников с крепкими объятиями, заставляя тех засмеяться и повалиться на кровать вместе с ними. С каждым днём учиться в Виварии было всё тяжелее: картинки с убийствами и трупами всплывали перед глазами, стоило только закрыть их, а кошмары снились каждому второму. Именно поэтому пятая группа держалась вместе, старалась не падать духом и за добрые полтора месяца сплотилась и стала фиктивной семьёй, если её можно было таковой назвать. По крайней мере Харрис постоянно ворчал и негодовал из-за того, что каждый доброволец горой стоял за своего одногруппника. А человеком, который сплотил всех, стал Лиам. Он собрал всех ребят после очередного тяжёлого спарринга, когда почувствовал накалившуюся между ними обстановку. — Вы сами видите, что нас здесь никто жалеть не собирается. Они только давят на нас морально, науськивают друг на друга, как собак, пользуются нашей слабостью. Стивен много кому завидовал, и вы знаете, к чему это привело. Если мы не будем поддерживать друг друга, то рано или поздно сломаемся. Именно поэтому нам нужно держаться вместе. В Экзувий сможет попасть неограниченное число добровольцев, так что давайте не будем видеть в каждом конкурента, — озвучил Кларк вполне разумную идею. Остальные быстро согласились с ним, но всё же не стали нарушать привычного состава маленьких группок. Зак и Ник больше времени проводили друг с другом, иногда присоединяясь к компании Шелби, Дайки и Берти, а Лиам решил вернуться к тихоням. Они с радостью приняли лидера, которого считали таковым, даже когда около них вертелся Стивен. Однако группу всё же можно было заметить в полном составе на заднем дворе. Когда погода была приятной, а ноябрьская температура не сильно кусалась, ученики выбегали на баскетбольную площадку. Шелби больше нравилось наблюдать, чем принимать участие в таких подвижных играх. Они с Берти часто стояли возле высокого сетчатого забора и наблюдали за ребятами, которые бегали в облегчённой форме, не боясь простудиться. В один из дней им даже предложили присоединиться, и девушка, быстро переглянувшись с Додсоном, согласилась. Более низкий и хрупкий одногруппник играл ничуть не хуже, быстро бегал и ловко лавировал между громоздкими и менее поворотливыми парнями, которые не могли за ним поспеть. Эртон, видя это, чувствовала прилив сил и ускорялась сама, напрочь забывая о проблемах. Первое время ей было трудно поспевать за более опытными игроками, но с каждым разом бег и прыжки давались ей всё легче. Игра помогала отвлечься не только ей, но и остальным. Вкупе с карточными боями в пасмурные, скучные вечера баскетбол медленно, но верно скреплял маленькие кучки в одну. Но каждый из участников, пусть и проникся к остальным некой симпатией, всё же осознавал хрупкость таких отношений. Тем не менее ссор и драк не было, и это радовало. Помимо таких моментов, Шелби также отвлекали посиделки с Гюнтером. Первое время он, ожидаемо, ворчал, но затем перестал скрывать лёгкую радость, которая при каждом визите девушки, стремилась выйти наружу в виде слабой улыбки. Штерн сразу поворачивался к окну, здороваясь с Эртон, спрашивая, как прошёл сеанс или спарринг, либо наклонялся к тумбочке, чтобы достать коробку с её любимым печеньем. Он без смущения наблюдал за девушкой, которая с сосредоточенным видом поедала угощение и обдумывала очередной ход. Не скрывались от его зорких глаз ни изящное движение тонких длинных пальцев, ни тонкие морщины на лбу, появляющиеся на коже каждый раз, стоило только ей нахмуриться. В такие моменты Шелби делала ход, поднимала голову и замечала странную тоску в уставшем взгляде. Девушка долго не решалась поговорить с Гюнтером об этом, но в один из особо тоскливых, дождливых дней она внезапно посмелела. Она пришла после занятия по профайлингу, на котором у Такера случилась очередная паническая атака. Хьюз внезапно прервал чтение материала, тут же привлекая внимание учеников, побледнел и дрожащими пальцами полез в карман брюк. В аудитории тем временем становилось так тихо, что было слышно шумное дыхание напрягшегося инструктора и стук маленьких таблеток о стеклянный пузырёк. Мужчина быстро проглотил необходимое количество пилюль, не запивая их, затем осторожно присел на стул и упёрся руками в колени, крепко сжимая пальцами плотную ткань брюк и пытаясь отдышаться. Через пару минут его дыхание снова стало нормальным, но он вернулся к объяснению материала не сразу. Смерив группу безэмоциональным взглядом, он громко вздохнул и прошёлся ладонью по мокрому лбу, чтобы смахнуть с него прилипшие локоны. В тот момент Шелби убедилась в том, что хочет узнать правду, какой бы ужасающей она ни была. Сделав неплохой ход и дожевав печенье, она спросила: — Почему вы такие? Что с вами сделал Апекс? Ухмыльнувшись, Гюнтер решил оторвать взгляд от шахматной доски и прищурился. — Я уж думал, ты не спросишь. Правда так интересно? Вижу, ты не из болтливых, но хранить чужие тайны вместе со своими не тяжело будет? — Нет, — резко и со всей серьёзностью ответила Шелби, отставляя в сторону металлическую коробку со сладостями и закрывая её. — Что ж, расскажу. Вам же в школе говорили о тюрьме в Круделитасе? Огромное здание, в котором за решёткой сидело больше сотни преступников. Как там вам говорили, на двоих заключённых приходилось по одному тюремщику? А если я скажу тебе, что к пяти был приставлен всего лишь один. Ты скажешь мне, что это нормально, ведь такого количества работников в наше время найти невозможно. Да, ты окажешься права. Но вот незадача. Что случится, если большая система, которая держала клетки закрытыми, вдруг по обычной случайности или, может, по желанию Апекса перестанет работать? Эртон нахмурилась и отрицательно мотнула головой, продолжая смотреть на мужчину. Ей не хотелось слышать продолжение, но в то же время она уже не могла пойти на попятную. — А вот что произойдёт: все преступники до единого выбегут из клеток, начнётся давка, и задержать их нужно будет жалкой кучке работников. Нас готовили к этому, учили драться, выводить соперника из строя, но о потере напарников, с которыми мы когда-то делили комнаты, обедали за общим столом и проводили почти весь день, нас никто не предупреждал. Ты, должно быть, можешь представить, какими свирепыми и голодными могут быть преступники, которых приговорили к пожизненному заключению. Можешь, конечно, — сказал Штерн, нервно потирая мозоли на огрубевших пальцах, затем продолжил. — Они разрывали людей голыми руками, не жалели даже девушек… Заметно напрягшись, Гюнтер вытер рукавом формы испарину с висков и лба. — Работала с нами одна. Сью звали. Такая же упрямая и смелая, как ты была, нравилась мне очень. И я ей нравился. Мы частенько на работе пересекались, в одном блоке дежурили. Характер у неё был суровый настолько, что даже некоторые заключённые её уважали. Много кто в её сторону гадости говорил, знаешь, как обычно бывает у мужиков, когда видишь красотку. Она стройная была, кареглазая, темноволосая, но злая. Стоило только кому-нибудь пальцы на решётку положить, как тут же по ним дубинкой получали, но не сильно, потому что она только предупреждала. Повторять ей не приходилось, — тихо посмеявшись, сказал Штерн, но глаза его всё сильнее наполнялись болью и тоской. — Говорила, отработает пару лет, потом предложение мне сделает, чудная. Ох, тяжело мне вспоминать это, хотя времени прошло немало… Гюнтер пару минут молча всматривался в шахматную доску, но не обдумывал очередной ход. Он будто вспоминал произошедшее, хмурясь. Наконец, мужчина облизнул задрожавшие губы и поджал их, затем продолжил: — Ей вспороли брюхо, да так сильно, что внутренности все вылезли. Она лежала, кричала и на меня так смотрела: умоляла помочь, выстрелить ей в голову и закончить. А я оцепенел — не пошевелиться. Как же я мог? Разговор резко прервался из-за громкого всхлипывания и последовавших за ним крепких объятий. Шелби крепко прижалась к охраннику, дрожа от разрывающих её эмоций. — Не говорите, прошу вас. Помолчите, — просила она, утыкаясь в чужое плечо лицом, чтобы тихо взвыть. Гюнтер же позволил себе прижаться к девушке в ответ, затем похлопать её по спине и быстро смахнуть непрошенные слёзы со своих ресниц. — Книга, которую ты увидела в тот день. Она часто ходила с ней, читала, когда оставалась одна. — Прошу вас, — прошипела Эртон, дрожа сильнее и стискивая руками плотную ткань формы. — Перестаньте. — Поэтому мы и не хотим, чтобы вы повторяли наши ошибки. Мы знаем, как это больно, ведь попали в самый настоящий ад. Надеюсь, вы с таким не столкнётесь, но люди, связанные с Апексом, мало когда возвращаются к нормальной жизни. В тот день, признаюсь тебе, я завидовал тем, кто лежал в кровавом месиве, потому что они не видели всего этого. Им было больно, но они перестали жить, а мы продолжаем делить кров с этой болью, носим её в себе, как паразита, которого ничем нельзя вывести. Если у тебя есть возможность, уходи, Шелби, — обратился охранник к девушке, придерживая её за плечи, — ты здесь не найдёшь для себя ничего хорошего. С того дня Эртон перестала навещать охранника: такие посиделки перестали быть отдушиной, наоборот, они морально давили. Стоило заглянуть в вечно печальные глаза, и девушка сразу вспоминала ужасную историю. Она настолько пошатнула морально не окрепшую девушку, что та постепенно стала отдаляться от группы. Походы к психологу участились, как и тренировки — Шелби не нужно было объяснять дважды. Даже если она неосознанно тянулась к одногруппникам, чтобы отвлечься, это могло перерасти в нечто большее. Девушка вмиг перестала желать крепкой дружбы с Берти и Дайки, ведь ещё одной потери она бы просто не пережила. Было тяжело оставаться наедине с собой и своими мыслями, при этом ловить на себе обеспокоенные и непонимающие взгляды, но она искренне пыталась спокойно доучиться оставшиеся месяцы, продержаться хотя бы до симуляции. Конечно, её странное поведение не осталось без внимания друзей. И Берти забил тревогу первым. Вечером, после того, как Шелби вернулась с сеанса, парень быстро пересел к ней на кровать, неловко сгорбившись, но стараясь при этом прикоснуться к девушке хотя бы локтём или коленом. Чувствуя привычное тепло, Додсон невольно улыбался и расслаблялся, лишний раз убеждаясь в том, что его не оттолкнули и не прогнали. Но когда он видел безэмоциональный и безразличный ко всему взгляд, его сердце обливалось кровью. Берти смотрел на Дайки, который сидел на своей койке и тоже обеспокоенно поглядывал на одногруппницу, затем коротко махал головой, мол, лучше её не трогать. Но парень не послушал его и всё равно заговорил: — Что-то случилось? Ты из-за спарринга переживаешь или из-за возвращения Стивена? Шелби только отмахнулась и посмотрела на свои опухшие костяшки. Она так сильно нагружала себя учёбой и тренировками, что забыла о приближающемся начале декабря. Жизнь будто насмехалась над ней, указывая на предстоящий праздник. И речь шла вовсе не о Рождестве. Третьего декабря Уильям разрешал ей прогулять школу, а сам брал однодневный отпуск на работе по случаю своего дня рождения. Они отмечали этот особенный праздник только вдвоём, ходили вместе в боулинг или бильярд, затем обязательно заезжали в любимую кофейню, в которой готовили отменные синнабоны и варили вкусный кофе. Вечером же празднование продолжалось дома под просмотр баскетбола или бокса. Теперь же третье декабря стало для девушки днём болезненных воспоминаний и проверки психики на прочность. Шелби была бы не так сильно расстроена, если бы с самого утра её настигло привычное невезение, прицепившееся к ней с первого спарринга. Но вопреки ожиданиям, именно тогда она в первый раз победила. Стоило отдать должное безэмоциональному Адаму — тот сражался до последнего и не хотел уступать девушке победу. В тот день Эртон сама себя не узнавала: была сильной и ловкой как никогда. Может, виной этому стала мотивационная речь Дайки про вечерние посиделки с сидром, если у Эртон получится надрать кому-нибудь зад. Однако она искренне верила, что причина скрывалась в особенности третьего декабря. Праздничный день не мог пройти плохо. В момент победы Шелби верила, что отец, пусть и был далеко, помогал и поддерживал свою дочь, был рядом. Такая глупая, но в то же время искренняя вера в нереальное действительно работала, но также заставляла желать большего. Вернувшись в комнату, Эртон с упоением ждала, когда все ребята пойдут в вестибюль, чтобы купить себе что-нибудь у местного торговца. Она хотела позвонить Дженкинсу, чувствовала, что её отец наконец-то очнулся. Он был обязан вырваться из объятий долгого сна именно в этот день. С волнением и надеждой на лучшее, девушка полезла в спортивную сумку, затем выудила оттуда телефон и быстро позвонила Майклу. — Давно тебя не слышал. Ты же в курсе, что у тебя после рождества начнётся симуляция? — мужчина начинал разговор без лишних приветствий, переходил сразу к делу. — Как отец? — Шелби тоже не отходила далеко от классического развития разговора, задавала один извечный вопрос, который потихоньку расшатывал терпение шерифа. — Ты знаешь, что он не просыпается, так зачем продолжаешь спрашивать? — грубо рявкнул Дженкинс, затем громко вздохнул и собрался было прервать разговор, но ему не дали этого сделать. — Ты врёшь! — не удержавшись, крикнула Шелби. Тонкая грань между самообладанием и нервным срывом наконец лопнула, и девушка вмиг забыла о том, чего так сильно пыталась добиться за месяцы работы с психологом. Разочарование вмиг послало к чёрту слабые попытки становления моральной устойчивости. Шелби устала делать вид, что ей всё нравилось, что она окрепла как духовно, так и физически. Фиктивный барьер был разрушен одним вопросом, разбился, как стекло, в которое кинули камень. Девушка не боялась кричать, смело показывала свою слабость и неустойчивость. Кого она обманывала своими играми в сильную женщину, которая не нуждалась в общении и дружбе, которой на самом деле сильно не хватало поддержки? Только себя. Шелби желала услышать правду, которая таковой не являлась, хотела, чтобы в её жизни случилось хоть что-то хорошее. Девушка злилась на себя и свою жизнь, пытаясь вместе с этим понять, чем она заслужила такую боль. Она кричала, грязно ругалась на Дженкинса, клялась, что не оставит его в покое, если выйдет из Вивария, что отомстит ему за его лицемерие и продажность. Девушка даже не осознавала, что мужчина в самом начале её истерики прервал разговор. Но ей было всё равно на это, ровно как и на боль в голосовых связках, на слёзы, которые в любой момент могли выставить её слабой в глазах одногруппников. Она остановила поток криков и ругательств, только когда в комнату зашли Берти и Дайки. Они молча застыли в дверях и с удивлением смотрели на заплаканное покрасневшее лицо, от которого по шее стекали такого же цвета пятна. Шелби молчала, пыталась отдышаться и продолжала держать в дрожавших руках телефон. Первое время одногруппники замерли, напоминая бездушных кукол перед началом представления. Берти ожидаемо подбежал к Эртон первым, крепко прижался к ней и обнял, а она только сильнее расплакалась. Пытаясь удержать в себе рыдания, которые подступили к самому горлу, девушка прикрыла ладонью рот и задрожала сильнее. Лэм, на удивление, очнулся последним, медленно подошёл к своей кровати, кидая на неё пакет с покупками, затем подошёл к плачущим друзьям и крепко обнял их. Он редко позволял себе вступать в тактильные контакты, но сейчас считал это жизненно необходимым. Думая о том, что его сильно испугал и тронул вид заплаканной Шелби, парень прижимался к ней сильнее. Дайки надеялся, что этим не только заберёт её боль, но и сможет выплеснуть немного своей. Каждый из них в тот момент нуждался в объятиях, которые были лучше любых лекарств и слов. Они действительно успокоили несчастную, измотанную девушку. Когда в серых глазах Шелби стала пробиваться некая ясность, Берти решил узнать у неё, в чём дело. Девушка только виновато поджала губы и умолчала о причине, сказала только, что сильно расстроилась из-за памятной даты, но развивать тему не стала. А парни и не настаивали, оставили Эртон в покое. Полностью опустошённая и истощённая, она легла на кровать и тут же уснула. Берти сидел рядом с ней, поглаживая её по спине, а Дайки отводил взгляд и хмурился каждый раз, как только слышал всхлип, шмыганье или прерывистое дыхание. Парень в тот момент осознал, как сильно его спокойствие может пошатнуть такой вид Шелби. Наблюдать за её страданиями было невыносимо трудно: гораздо тяжелее, чем сдерживать себя перед преподавателями. Ему казалось, что годы, проведённые в приюте, лишали людей всякой эмпатии. Но одного взгляда на слегка сгорбленную, подрагивающую спину хватало, чтобы он захотел подойти к девушке и крепко стиснуть её в своих объятиях снова. — Уснула, — тихо сказал Берти, поворачиваясь к проницательному парню. — Как думаешь, она из-за разговора по телефону так расстроилась? — Не только. Она всю неделю какая-то отстранённая ходила, — ответил Дайки, хмурясь, затем оскалился. — Кто-то явно наплёл ей что-то. Я даже знаю кто. — Кто? — Этот старый уёбок Штерн. Присмотри за ней, а я схожу к нему. Додсон быстро уловил нечто зловещее во взгляде друга, поэтому быстро поднялся с кровати и схватил его за рукав зипки, пытаясь остановить. — Ты же не собираешься делать глупости? Вылететь отсюда ты можешь в любое время, Лэм, — голос Берти вмиг стал более строгим, отрезвляющим. Но на Дайки такие уловки не действовали. Он только хмыкнул и быстро вышел из комнаты. Тяжело вздохнув и проводив его взглядом, Додсон тяжело вздохнул и сел на свою кровать. Тем временем Лэм уверенно шёл к комнате охранника, но его внимание привлекло нечто более интересное. Прямо ему навстречу по коридору шёл смиренно опустивший голову Стивен. Он старался скрыть лицо за капюшоном, но сделать это у него получилось откровенно плохо. Зоркие зелёные глаза сразу зацепились за яркий синяк, расплывшийся по раздутой щеке. Но этот мазок был не единственным элементом красочной картины. Дайки, ухмыльнувшись, захотел поиздеваться над парнем, отплатить ему сверх меры. Погрязший в своих мыслях Роуд не сразу заметил подножку, поэтому упал и на автомате поднял голову, чтобы получше рассмотреть задиру. Только вместо ожидаемого ненавистного взгляда был испуганный, даже затравленный. Гадать не пришлось почему: на лице его почти не осталось живого места. Ссадины рассекали брови и губы, красовались тёмно-красными полосами на скулах, а левый глаз и вовсе заплыл, как и щека. Вид побитого Стивена доставлял Лэму настолько сильное удовольствие, что тот не скрывал своей улыбки. — Кого я вижу? Как-то ты потрёпанно выглядишь, Стивен. — Чего тебе, Дайки? — спросил парень нервно и тихо, будто боялся схлопотать от кого-то подзатыльник за повышение голоса. — Мне проблемы не нужны. — Правильно, поэтому слушай сюда, — сказал Лэм, чувствуя своё превосходство после долгожданного выигрыша спора с Лиамом. Он одним ловким рывком ухватился за воротник чёрной водолазки и поднял испуганного Роуда, демонстрируя свою силу. Ежедневные тренировки не только улучшил боевые навыки, но и сделали его визуально сильнее. Словно тряпичную безвольную куклу, Стивена прижали к стене, заставляя его зашипеть и невольно ухватиться за кисти более сильного и опытного добровольца. — Я не буду трогать её, обещаю, ни слова больше не скажу про неё, — сорванным голосом прохрипел парень, поднимая руки, вжимая голову в плечи, зажмуриваясь и стискивая зубы. — Нужно было тоже тебя хорошенько побить. Это мы, получается, ещё жалели тебя, Роуд. Мне плевать, что ты там говоришь. Я повторю снова, чтобы ты получше запомнил. Ни одного осуждающего взгляда, ни даже намёка на оскорбление я не должен видеть, иначе тебе придётся всё оставшееся обучение ходить с перебинтованным ебалом. Ты меня понял? — сказал Дайки сквозь стиснутые зубы, чувствуя подступившую к нему злость. Он невольно стал вспоминать самый первый спарринг, заплаканное лицо Шелби, которое никак не получалось забыть и из-за которого он чувствовал себя крайне паршиво. Доходчивость Стивена, его запуганный и кроткий вид постепенно успокаивали Дайки, и он в итоге отпустил парня. Тот сразу сорвался с места, побежал в сторону левого крыла, иногда оглядываясь и веселя этим нового лидера. — Теперь я буду устанавливать правила, Роуд. Советую зарубить это себе на носу и извиниться перед Шелби, — крикнул парень вслед трусу, который убегал от него, сверкая пятками. Лэм провожал его горделивым взглядом, наконец-то замечая разницу между слабым, побитым пареньком, который падал в обморок из-за недоедания и усталости, и окрепшим, сильным лидером, который мог защитить близких ему людей. Теперь он не прятался в шкафу, не отмалчивался, а стойко боролся с потенциальными обидчиками. Его радовало, что хоть кого-то он всё же может спасти. Осознание этого заставляло Дайки двигаться вперёд, совершенствоваться и жить дальше. В тот день парень нашёл своё истинное предназначение.