Глава 15.

Берти за свои девятнадцать лет повидал многое: пьянки отца, драки, неизбежные налёты коллекторов, которые били по хлипкой двери так, что та в любой момент могла сорваться с петель. Он ощущал на себе взгляды, наполненные ненавистью, сожалением, безразличием, терпел побои, так как больше остальных братьев был похож на свою мать. Даже она не смогла жить с таким монстром и убежала из дома, оставив детей наедине с ним. Отправной точкой жизни, ставшей в одно мгновение похожей на ад, стали походы мужчины в многочисленные заведения, где он просаживал последние деньги и набирал долги. Со временем парень привык к этому: быстро бежал в комнату к братьям, запирая ту на ключ, когда слышал стуки в дверь или голос отца. Однако были и такие дни, когда Берти не успевал ничего сделать, и пьяный мужчина одаривал его щедрыми ударами. Он бил без разбора, куда попадала нога, а Берти закрывал лицо и шею руками, надеясь, что и в этот раз его пронесёт, что садист не пойдёт к его братьям. Только в такие моменты страх сковывал его настолько сильно, что тяжело было крикнуть. Молить о пощаде было бесполезно: об этом он понял, когда его избили в первый раз. Обычно после таких издевательств, мальчик заползал в комнату к братьям, и те, плача, обнимали его. Но объятия не приносили никакого облегчения, напротив, напоминали о произошедшем, о страхе, который невозможно было подавить. Вместе с этим в его душе зарождалось другое, спрятанное в самой глубине неприятных воспоминаний чувство. Это была злость: на отца, который позволял себе поднимать руку на собственного сына, на свою беспомощность, на весь мир. Только Берти не мог её как следует прочувствовать, выявить. У него получилось сделать это только в Виварии. Странное место, наполненное чужими болью и страданием, раскрыло внутри него тот самый природный стержень, который ломали вместе с костями. Додсону приходилось подавлять в себе ярость каждый раз, когда его несправедливо наказывали за чужие ошибки. Он до сих пор помнил крики, широкие улыбки, которые появлялись на лице отца после каждого удара. Как же сильно ему тогда хотелось разреветься, обругать мужчину, испепелить взглядом, переполненным ненавистью. Но всё, что Берти мог тогда сделать, просто лежать, ожидая конца мучений. Когда ему сообщили о смерти садиста, парень не мог сдержать улыбки, но радовался он только тому, что его страдания, наконец, закончились. Счастье от облегчения длилось недолго: в тот же день младших братьев увезли в приют. Расставаясь с ними, Додсон-старший не плакал, только сдержанно их обнял. Все его эмоции будто разбились вместе с разрушенным, наполненным болью детством. Берти многое повидал в своей жизни, и именно поэтому быстро освоился в стенах Вивария, смог избавиться от смущения и неловкости, которые ему привило загубленное насилием прошлое. На симуляции парень тоже показывал себя одним из лучших, потому что единственным и, пожалуй, самым сильным страхом оставался тихий, прохладный вечер, скрашенный звуками ударов, звоном разбитой посуды и криком отца. Додсон знал это, когда сидел напротив монитора, каждый раз напоминая себе, что он это пережил, что всё осталось позади. Только это помогало держаться, с равнодушием смотреть на изнасилования, избиения и убийства. «Эмоциональная тупость» — такой диагноз сообщила ему Анна, когда парень решил обратиться к ней после первой симуляции. Его пугало отсутствие самого элементарного страха, появление которого в таких условиях считалось нормой. Диагноз звучал пугающе, но Берти в каком-то смысле считал это преимуществом. Если он хотел заработать побольше денег, забрать братьев из приюта и зажить с ними в приемлемых условиях, то такой изъян был ему только на руку. Однако эмоции он всё же показывал, пусть и не так ярко, как другие. Многие путали это с застенчивостью или трусостью, особенно Шелби и Стивен. Последний после симуляции стал ещё сильнее липнуть к Додсону, пытался наладить с ним отношения. Он подходил к Берти после каждой моральной пытки, выглядел странно: нервно, дёргано двигался, постоянно оглядывался. Тогда-то парень понял — Роуд был следующим выбывающим. Он действительно сломался, не прошла и неделя со срыва Лиама. Но в отличие от него, второй кандидат на вылет ещё какое-то время держался, старался делать вид, что для него просмотры роликов мучительными не были. Это и настораживало. Гораздо лучше было бы выставить напоказ свою болезнь, чем напоминать бомбу замедленного действия, которая в любой момент могла рвануть. Стивен выбрал второе. Об этом решении невольно узнали все, кто остался в группе. Скорее всего, на Роуда в тот день сильно повлияло выбывание молчаливой троицы. Ушли они также тихо и незаметно, как раз после симуляции, не дожидаясь остальных. Измученные, уставшие ученики вернулись в комнату, даже не заметили опустевшие тумбы и кровати. Берти поговорил немного с Шелби и Дайки, которое в последнее стали постепенно отдаляться друг от друга, пусть и старались изо всех сил делать вид, что ничего не произошло. Додсон знал их слишком хорошо, поэтому едва заметную неловкость между ними заметил почти сразу, но задевать эту тему не стал. Вместо этого он решил оставить их наедине, пока Зак и Ник выполняли какое-то поручение куратора Харриса. Он быстро вышел из комнаты и направился к душевым. Услышав шум и стук капель по полупрозрачным, пластиковым стенкам, Берти невольно цокнул и закатил глаза. Только здесь можно было спрятаться от назойливого Стивена: сейчас же эта возможность утекла от него также стремительно, как грязная вода, ускользающая в сток. Тем не менее уходить только из-за такой мелочи было как минимум глупо и странно. Не хватало ещё, чтобы Роуд начал строить странные теории, касающиеся поведения одногруппника. Не обращая никакого внимания на парня, Берти занял самую дальнюю кабинку, затем включил воду и принялся снимать с себя одежду. Оставив их в специальном шкафчике, который поставили напротив душевых отсеков, парень быстро забежал под холодные струйки, поёжился и тихо выругался. Вскоре вода стала тёплой, и мурашки, покрывшие руки и ноги, вмиг спрятались, а напряжение в теле сошло на нет. Голова тоже постепенно становилась пустой, пока Додсон сосредоточенно провожал взглядом прозрачные капельки, стекающие по стене, покрытой белой плиткой. Смотреть в сторону других кабинок не было никакого желания, к тому же за разглядываниями своеобразных «гонок», парень забыл о присутствии Стивена. Он хотел насладиться горячей водой побольше, погреться, ведь в детстве себе такого не мог позволить. Приходилось мыться быстро, небрежно, чтобы успеть проскользнуть в свою комнату. Больше всего Берти боялся упасть на холодные плиты, расшибиться и проломить себе череп, но сейчас он чувствовал себя в безопасности. Кто бы мог подумать, что Виварий для него станет роднее дома, в котором он рос. Здесь запуганный мальчик смог избавиться от оков прошлого, стать сильнее и раскрыть свой характер, развить его. Он постепенно учился показывать свои эмоции, полюбил объятия. Если бы его братья сейчас увидели парня, не узнали бы. Вспомнив о своих младших, Додсон тихо посмеялся, затем услышал приближающийся к нему стук шагов. Они были медленными, будто к ногам Стивена привязали тяжёлый груз, но вскоре он дошёл до заветной кабинки. Неприятное, такое же холодное и смердящее кровью, давно позабытое чувство стало медленно подниматься из желудка и тошнотой осело в горле. Берти тогда ещё не повернулся, просто замер, увидев на сером плиточном полу чужую тень. «Не оборачивайся! Опусти голову и закрой её руками! Только не смотри на него…» — кричал воспалённый разум, заставляя сердце биться в два раза быстрее. Страх был неотъемлемой частью жизни ребёнка, но не повзрослевшего, вскормленного жестокостью и подавляемой злобой парня. Он обернулся, вопреки своим опасениям и всплывшим наружу мыслям, которые не появлялись в его голове уже давно. Сказать Берти ничего не успел: его шею сдавили с такой силой, что, казалось, её переломят. Взгляд Стивена был таким же, как у его пьяного отца: затуманенным, наполненным злобой и извращённым наслаждением, порождённым насилием. Увидев его, Додсон снова оцепенел, но в побелевшие пальцы всё же вцепился, а его тем временем придавили к холодной стене. Резкая боль, пронзившая затылок и стягивающийся на шее смертельный узел не шли ни в какое сравнение с ухмылкой, промелькнувшей на лице Роуда. В какой-то момент Берти увидел в нём человека, который отравлял его жизнь на протяжении девятнадцати лет. Хрипло ловя ртом воздух и впившись ногтями в мокрую кожу, парень чувствовал, как тело начинало неметь. Одногруппник напоминал одержимого, рычал, плотно сжав зубы, через которые шла пена. Вместо ухмылки появился самый настоящий оскал заражённого бешенством зверя. «Вот и всё» — промелькнула мысль в опустевшей голове Берти в тот момент, когда перед глазами помутнело. Его глаза почти закрылись, и только ухмылка мелькала в размытой темноте. Та самая, которую он так сильно ненавидел. В тот момент внутри него вскипела ярость, и оковы, окутавшие его тело, вмиг упали, со звоном ударяясь о плитки. Нога будто сама поднялась и со всей силы, что осталась у парня, ударила напавшего по голени, затем ещё раз, и ещё. Стивен зарычал, на мгновение отвлёкся, когда боль стала нестерпимой, начала мешать ему, и Берти этим воспользовался. Он не знал, откуда у него взялись на это силы, из каких недр всплыли наружу, но именно они помогли ему с силой придавить чужую голову к перегородке. Захрипев, парень едва сдержал кашель, который готов был вырваться из него наружу вместе с содержимым желудка. Роуд тем временем прикоснулся ко лбу и, не успев очнуться, снова почувствовал сильный толчок. Берти сам потерял контроль, видя перед глазами только ухмылку и красную пелену. «Нравится, ублюдок?» — повторял он мысленно при каждом ударе, которым он оставлял вмятины на перегородке и разбивая череп парня. Он не замечал крови, которая капала на стены, на пол, не чувствовал, как горячие капли попадали на его тело. Не видел парень и красную воду, которая стекала в небольшой водоворот над стоком, почти сразу в нём исчезая. Берти хотел громко и долго кричать, чтобы выплеснуть наконец всю боль, которую ему причинили снова, которую, как он понял сегодня, изничтожить было невозможно. Вместо этого парень мог только хрипло пищать и бить Стивена до тех пор, пока тот не скатился по перегородке на пол. Адреналин заставлял Додсона дышать часто и громко. Пелена стала постепенно сходить с глаз, и тогда парень поднёс к лицу дрожащие руки. По его предплечьям и локтям стекала свежая кровь, смешанная с горячей водой, а на серой плитке стремительно расползалась красная лужа. Она по форме была похожа на нимб, какие рисуют на иконах, и такое сравнение показалось Берти омерзительным. Человек, лежавший на полу с разбитым черепом и широко раскрытыми безумными глазами не заслужил Рая, как и сам Додсон. Нога черканула по кругу, размазывая горячую жидкость и искривляя форму. Тогда парень и осознал своё преступление, резко согнулся и добавил к этой ужасающей картине ещё один мазок в виде недавно выпитого кофе. Горло невыносимо жгло и саднило при каждом рвотном позыве, но Берти не мог перестать. Запах крови наполнял душевую с каждой секундой всё больше, а лужа крови расползалась по полу всё быстрее. Он закрыл нос рукой, затем упал на колени рядом с трупом и пополз в сторону душа, надеясь там смыть с себя кровь. Как раз в тот момент в душевую зашёл человек, которому Додсон хотел попасться меньше всего. Это был Дайки. Он замер в дверях, рассматривая мёртвого Стивена и сидевшего рядом с ним Берти. Заметив слёзы, застывшие на глазах парня, ярко-красный след на тонкой шее и сильную дрожь сжавшегося тела, Лэм сразу всё понял. Он медленно, осторожно закрыл за собой дверь, затем едва слышно щёлкнул задвижкой и осторожно пошёл к одногруппнику, выставив руки перед собой. — Постарайся успокоиться, Берти, возьми себя в руки и скажи, что случилось, — говорил он низким, монотонным голосом, пытаясь успокоить скорее себя. В тот момент лицо его было бледным, а глаза наполнились смесью сильного удивления и страха. Не составило бы большого труда догадаться, за кого лидер тогда переживал на самом деле. Додсон, хоть и понимал шаткость своего положения, всё же решил довериться другу, который ни разу не предавал его доверия и слишком сильно ценил Шелби. Он нагло пользовался чувствами товарищей, но другого выхода у него не было. Прохрипев что-то, он сразу схватился за горло, затем с мольбой посмотрел на Дайки, надеясь на его понимание. — Не можешь говорить, — с досадой проговорил парень, затем подошёл ближе к победителю смертельной борьбы и осторожно тронул его за плечи, затем продолжил. — Слушай внимательно, Берти. Ты сейчас отмоешь с себя эту дрянь, затем пойдёшь в комнату и с помощью записки или телефона попросишь Шелби привести к тебе медсестру. Сегодня как раз приятельница её работает, заодно сможет это всё замять. Слышишь меня? Берти кивнул, но слёзы удержать так и не смог. Те предательски сорвались вниз, ползли по щекам, как капли воды по плиткам. Захрипев снова, он было придвинулся к Дайки, чтобы обнять его, но вместо этого быстро побежал к другой кабинки, чтобы смыть с себя кровь. Лидер же, идя наперекор главному принципу Экзувия — «Каждый, кто совершил преступление, должен быть наказан», решил играть по своим правилам. Он видел отчаяние и раскаяние в глазах друга, понимал, что другого выхода у него не было, поэтому решил схитрить. Дайки дождался, когда Берти закончит мыться, затем проводил его взглядом до комнаты и решил немного подчистить место преступления, подстроить всё под суицид. — Блять, — ругаясь, протирал он краники вещами Стивена и думал о том, что вполне сошёл бы сейчас за соучастника преступлений. Успокаивала только мысль о том, что в будущем ему и другим ребятам, вышедшим из Экзувия, тоже, возможно, придётся убивать преступников. Может, поэтому от них в конце концов тоже потом захотят избавиться, как от убийц, на чьих руках будет гораздо больше крови, чем у некоторых серийных маньяков. Рамки и правила, установленные Апексом, были настолько размытыми и странными, что, казалось, сами властители будут не в силах рассудить, кто был в итоге прав и невиновен. Сейчас же Лэм решил на часик примерить роль справедливого судьи. Он быстро побежал к охраннику, чтобы сообщить о самоубийстве, а сам надеялся, что Шелби уже пошла за медсестрой. Они пересеклись в коридоре на первом этаже, и Дайки успел махнуть девушке и получить её кивок в ответ. Так, не сказав друг другу ни слова, они догадались, что пока всё шло неплохо. Нетрудно было понять, почему Берти никак не хотел успокаиваться, метался на кровати и рыдал. Медсестре пришлось дать ему сильное успокоительное и наложить повязку на шею. Позже Эртон попросила женщину, чтобы та не раскрывала истинной причины травмы. — Я-то всё сделаю, но Берти ещё какое-то время трудно будет разговаривать, а повязку даже воротником водолазки будет трудно скрыть. — А ты не можешь оформить ему справку или освобождение по причине здоровья? — Думаю, тогда сам представитель захочет осмотреть парнишку лично. Если хотите скрыть его травму, то не сможете этого сделать, потому что даже моими бумажками они только подтереться захотят. Апекс привык всё контролировать лично. Точнее, они там слишком любопытные, вечно суют свой нос в чужие дела, — сказала Коллинз, нервно поправляя причёску и одёргивая юбку. — Шею осмотреть действительно нужно. Перелома нет, но могут быть трещины, растяжение связок, повреждение мышц, да что угодно. Шея-то какая тонкая. Кто его так? — Этот ублюдок Стивен Роуд. И к гадалке ходить не надо, чтобы это понять, — прошипела Шелби, затем продолжила. — Пусть только покажется, я его побью. — Поганец. Он так к концу обучения всех измучает. Они на тот момент ещё не знали, что заядлый подлец больше не переступит порог комнаты и не поднимет руку на одногруппников. Эртон только могла ждать Дайки, чтобы выяснить причину такой суматохи. Она думала, что Лэм сейчас ищет сбежавшего с места покушения парня. У Берти выяснить что-то было тяжело: он смог только дрожавшими пальцами написать на бумажке, что к нему нужно привести медсестру и принялся плакать. У Шелби сердце обливалось кровью, когда она видела друга таким: беспомощным, отчаявшимся и напуганным. Поэтому она не стала лишний раз напоминать ему о случившемся и ждала Дайки, чтобы узнать подробности у него. От разговора с очевидцем произошедшего легче ей не стало ни на йоту. Наоборот, Эртон сильно испугалась и, не сдержав эмоции, вцепилась в серую футболку лидера, затем заглянула в его зелёные глаза. — Что нам делать? Его же посадят, если узнают, — сказала она шёпотом, который временами срывался на повышенные тона. Дайки тем временем спокойно смотрел на девушку, видел, как в уголках её глаз постепенно скапливаются непрошенные слёзы. Она смотрела на него с отчаянием и мольбой, чем-то напомнила Берти, сидевшего на полу душевой. Но сам парень этот момент ощущал совсем по-другому. Почему-то Шелби хотелось пожалеть сильнее, обнять, утешить. Что он и сделал. Прижав подругу к себе, парень громко, тяжко вздохнул и почувствовал, как по его рукам проходит дрожь. Только трясло вовсе не его. Девушка громко и неожиданно всхлипнула, снова вцепилась руками в футболку. Она делала это каждый раз, когда пыталась подавить в себе эмоции, чтобы те не вырвались из неё слишком бурно. Сейчас ей давалось это слишком тяжело: она тихо взвыла, тыкаясь лбом в горячую грудь и позволила себе снова побыть слабой. Даже во время симуляций, видя извращённые убийства, она не плакала так сильно. — Берти не виноват. Стивен сам на него напал, а он пытался защититься, — хотел успокоить несчастную Дайки, хотя прекрасно понимал, что увиденное вряд ли натолкнуло бы следователей на мысли о простой самообороне. Это скорее походило на крик души, всплеск одной из сильнейших и в то же время довольно примитивной эмоции — злости. Она была в каждой красной капельке, замершей на пластиковой перегородке, читалась в помутневших глазах Стивена, оседала дрожью на пальцах Берти. Она пропитала собой всю душевую, прямо как запах свежей крови. Пытаясь отогнать неприятные картинки, всплывающие перед глазами, Дайки махнул головой, затем сильнее прижал девушку к себе. Ощущение чужого тепла, греющего озябшие ладони, успокаивало. Слёзы, блеснувшие на покрасневших щеках, напомнили Лэму о том, что сейчас только он не поддался отчаянию и сохранил крупицы спокойствия, которого так сильно не доставало его друзьям. Уверенно сжав крепкими руками подрагивающие плечи, прижимаясь подбородком к мягкой тёмно-каштановой макушке, лидер поклялся, что не даст в обиду оставшихся ребят, чего бы ему этого не стоило. Шелби долго не успокаивалась, поэтому Дайки осторожно уложил её на кровать, затем сходил в медпункт за успокоительными. Таблетки подействовали довольно быстро, но девушка, пребывая в полудрёме, осторожно прикоснулась к руке парня. — Не уходи, — попросила она, блестя покрасневшими от слёз глазами, хотя веки её уже постепенно смыкались. — Хорошо, — сказал Дайки, осторожно присаживаясь рядом с подругой и поглаживая её плечо. Он долго потом рассматривал опухшие веки и приоткрытые губы, слышал, как мерное, спокойное дыхание прерывалось тихими всхлипами, и думал. Много о чём. В основном о том, как Шелби перенесёт отчисление или, того хуже, заключение Берти. Настраиваться на худшее не хотелось, но исключать такой исход было глупо и слишком оптимистично. Лэм сделал всё, что мог, чтобы скрыть правду, а будущее, к сожалению, зависело не только от него. «Если бы я мог избавить тебя от мучений» — подумал он, с необъяснимой тяжестью на сердце взглянув на подругу. Рука сама потянулась к локону, который прилип к мокрой от слёз щеке, и Дайки аккуратно заправил его за покрасневшее ухо. Парень позволил внезапному приливу нежности взять контроль над самообладанием и сдержанностью. Пальцы осторожно прошлись сначала по мягким прядям, затем скользнули по веснушчатой щеке и очертили линию скулы. Хотелось прикоснуться снова, почувствовать заветное тепло, но Лэм удержал знакомый порыв внутри. Хотя с каждым днём делать так было всё труднее. Поначалу они походили на простой интерес, но со временем Дайки стал чаще ловить себя на мысли о том, что Шелби для него была не просто подругой. Она была сильной, смелой, но для него всегда оставалась хрупкой девушкой, требующей защиты. Парень тихо чертыхнулся, думая о том, что ни ей, ни Берти Виварий не подходил. Они так и остались морально слабыми, чересчур эмоциональными, что обязательно сделает их уязвимыми в будущем. Зарывшись пальцами в свои короткие волосы и слегка оттягивая их, Дайки продолжал думать обо всём сразу: о внезапно настигшей его симпатии, о поступке Додсона. Что было правдой, а что — продуктом воспалённого разума? Он так и не понял, только сильнее себя запутал и разозлил. Внезапно раздавшийся щелчок дверной ручки заставил его вздрогнуть. Взволнованный Дайки тут же встал с кровати, готовясь к тому, что их решит навестить сам Брукс, прознавший о случившемся. Но вместо привычного строгого костюма в полутьме мелькнула пара чёрных форм с эмблемой Вивария. Ник и Зак вернулись после трудного задания измождёнными до предела, поэтому не обратили внимания на одногруппников. Дойдя до своих кроватей, они сразу плюхнулись на них и стали спорить друг с другом, кто на этот раз будет ставить будильник. Дайки тихо усмехнулся, услышав привычную беззлобную перепалку, затем разрешил их спор — это было меньшее, что он мог сейчас сделать. — Я поставлю будильник. Можете спать. — Спасибо, — сонно отозвался Ник, переворачиваясь на живот и тяжело вздыхая. Зак повторил за ним, затем уснул также быстро и крепко, как его лучший друг. Ребятам тоже приходилось нелегко, но они продержались довольно долго. В отличие от других парней, Рамзи и Моррисон всегда поддерживали друг друга после симуляции, открыто делились своими переживаниями. Иногда даже спали на одной кровати, стоило только одному из них увидеть кошмар. Никто из одногруппников их за это не осуждал. Возмущался только Стивен, потому что завидовал сплочённости старых друзей и в тайне хотел, чтобы его также кто-нибудь обнял успокаивая. Многие об этом мечтали. Особенно дети, выросшие в приюте, не получавшие родительской ласки и тепла. Зависть Роуда со временем достигла такой силы, что лишила его рассудка и в итоге погубила. *** Впервые учеников Вивария вырывали из объятий сна не будильники, трезвонящие на всю комнату, и не звонкая сирена, а плач. Не слишком громкий, но тягостный, наполненный болью и отчаянием. Всхлипывания, тихие завывания и хрипы услышал сначала Дайки, затем и все остальные. Берти молчал, держался за горло, заботливо перевязанное чистой марлей, и пытался снять с себя повязку. Но чем больше он пытался оттянуть бинт, тем туже марля затягивалась на тёмно-фиолетовых следах, оставленных Стивеном в качестве прощального подарка. Лидер, недолго думая, встал с кровати и подбежал к Додсону быстрее, чем Шелби успела открыть глаза и испуганно вскрикнуть. Смотреть на покрасневшего парня, молящего взглядом о помощи и прощении, было тяжело. Берти же всё вспомнил и от этого ещё отчаяннее пытался себя покалечить. В его глазах ненависть и отвращение постепенно смешивались с раскаянием за случившееся. Ему было страшно, безумно тяжело нести на себе такой груз вины, и это понимали даже те, кто не умел хорошо считывать эмоции людей. Девушка не выдержала и подбежала к одногруппнику, крепко обняла его, умоляя перестать. — Ты не виноват, слышишь? Ты всего лишь защищался, Берти. У тебя не было выхода! — говорила Эртон так громко и отчаянно, будто боялась, что её друг не услышит, снова начнёт скрывать эмоции и грызть себя изнутри. Она не могла позволить ему снова закрыться ото всех, стать слабым и пугливым. — Она права. Берти, — позвал парня Дайки спокойным голосом, слегка прикоснувшись к его плечу, — ты сделал всё, чтобы защитить себя. В будущем нам придётся много раз сталкиваться с этим, и, поверь мне, ты пошёл на отчаянный шаг, но, возможно, спас кого-то. Всем приходится чем-то жертвовать, и риск бывает разным, но это неотъемлемая часть нашего призвания. Монотонный, низкий голос действовал на испуганного парня, как гипномаятник: успокаивал, внушал и слегка убаюкивал. Берти на мгновение замер, продолжая при этом хрипло и часто дышать, но напряжённые пальцы стали постепенно расслабляться и соскальзывать с марлевых нитей. Но взгляд его оставался мутным, смотрящим в одну точку. Шелби осторожно взяла ледяные ладони Додсона в свои, пытаясь согреть их и уберечь парня от очередной попытки придушить себя повязкой. — Берти, — тихо позвала она друга в надежде, что он ответит ей. Ответа не было. Додсон только осторожно положил подбородок на плечо подруги и обхватил руками её спину, слегка сжимая пальцами растянутую футболку. Дайки такой жест насторожил, но вскоре он понял, что Берти не хотел никому навредить. Он упрямо искал поддержку и не хотел оставаться один, поэтому так сильно прижимался к Шелби и пытался хрипло что-то прошептать ей на ухо. — Что произошло? — спросил Зак, поднимаясь с кровати и подсаживаясь к не менее удивлённому Нику. Дайки решил сказать частичную правду, позволяя Берти самому рассказать о подробностях, когда он на это решится. Отвлекаясь от друзей, которые пытались худо-бедно утешить друг друга, он повернулся к одногруппникам. — Стивен напал на Берти в душевой. Его увезли вчера, но подробности у меня выяснить не получилось. — Вот ублюдок. Мы можем как-то помочь? — спросил Ник, переглядываясь с другом. — К сожалению, здесь мы бессильны. Думаю, ему нужно время, чтобы прийти в себя, — сделал вывод Дайки, затем повернулся к Берти и подмигнул ему. Парень, заметив это, только спрятался за плечом подруги и всхлипнул. Шелби же продолжала тихо успокаивать его, осторожно поглаживая сгорбленную спину и рыжие кудри. Она была похожа на мать, которой Додсону так сильно не хватало в детстве. Он всё прижимался к ней, надеясь уберечь себя от очередного нападения пьяного отца. Но в перерывах между видениями давнего прошлого всплывали фрагменты недавнего происшествия. Берти сильно зажмуривался и махал головой, когда перед глазами появлялась красная вода, плывущая в сток и свежая кровь, покрывающая его руки. В тот момент он осознал, что не заслуживает жалости и тепла, что сам стал копией человека, которого так сильно ненавидел. Берти даже превзошёл своего отца, дошёл до убийства, поэтому заслуживал только наказания. Эмоции Додсона всё ещё были скудными, а говорить парень не мог из-за боли, поэтому ему оставалось только мысленно просить пощения у друзей, которые рисковали своим будущим ради его спасения. Он решил пойти с повинной к самому Кеннету тайком от друзей, чтобы избавить их от лишних переживаний и проблем. Успокоившись, парень молча попрощался с ними, когда они пошли на симуляцию, затем оделся и вышел в коридор. Ступая по серому, нескончаемому кафелю, Берти думал о преступлении, о своих братьях и жалел, что не сможет больше их увидеть. За такое ужасное убийство ему дадут пожизненное: в этом он не сомневался. Невольно сложив руки так, будто они были скованы наручниками, и склонив голову, Додсон шёл в сторону правого крыла. Грустно усмехнувшись, парень вспомнил, как ещё в детстве клялся себе, что будет бороться с жестокостью, а не станет её порождением. Но состояние аффекта всё решило за него, и Берти, не помня большую часть произошедшего, должен был признать преступление. Он вновь послушал Дайки и решил пойти на риск, чтобы обезопасить окружающих от самого себя. Не успел парень дойти до двери, ведущей к лестнице, как перед ним появился тот самый судья, который должен был выслушать преступника и вынести приговор. Кеннет, увидев повязку на шее ученика, ничуть не удивился, даже в лице не изменился. Берти же сильно испугался, на мгновение замер, затем несмело протянул мужчине записку, которую успел написать в комнате. Пальцы, предусмотрительно спрятанные в карманах олимпийки, задрожали сильнее, когда радужки, сливающиеся со зрачками и напоминающие два глубоких колодца, стали медленно двигаться от одного уголка глаза к другому. При этом ни один мускул на лице представителя не дрогнул: он напоминал робота, который не умел выражать эмоции. Дочитав признание, Брукс положил листочек в карман пиджака и смерил Берти безэмоциональным взглядом. Может, у парня в тот момент разыгралось воображение, но ему показалось, что на лице мужчины промелькнула едва заметная улыбка. Кеннет же, поправив лацкан приталенного пиджака, снова открыл дверь, из которой недавно вышел. Додсон невольно вздрогнул, услышав спокойный и в то же время низкий голос. — Думаю, нам лучше обсудить это в более уединённом месте.