Глава вторая.

      Утро воскресенья. Пентхаус Дэмиана с панорамным видом на Гудзон утопал в солнечном свете. На кухонном острове из черного гранита царил идеальный порядок, подготовленный к хаосу кулинарии. Он достал вино из специального шкафа с климат-контролем — Château Margaux того года, когда Эмилия пошла в первый класс. Это была заготовка для шутки, которую он планировал ввернуть между закуской и основным блюдом, чтобы увидеть, как она закатит глаза. Он чувствовал себя победителем. Стратегом, который после долгой осады наконец-то пробил брешь в стене крепости. Телефон на мраморной стойке коротко, сухо завибрировал. Дэмиан взял его, небрежно вытирая руки полотенцем, ожидая уточнения времени или вопроса про адрес. На экране светилось одно сообщение от контакта «Dr. Iceberg»: «Сегодня не получится. Не смогу прийти.» Ни «извини». Ни «давай перенесем». Ни смайлика. Ни объяснения причин. Сухо, как медицинское заключение о смерти, отправленное по факсу. Дэмиан уставился на экран. Секунда, две. Смысл слов доходил медленно, вытесняя предвкушение вечера. Его первая, инстинктивная реакция — набрать её. Спросить, что случилось. Вторая, более темная и яростная — швырнуть телефон в стену так, чтобы он разлетелся. Но он сделал глубокий вдох, медленно выдыхая через нос. Он был игроком экстра-класса не только на паркете. Если она закрывает дверь прямо перед его носом, ломиться в неё — значит показать свою слабость. Значит подтвердить, что он просто еще один парень, который не может пережить отказ. Она ждет, что он начнет уговаривать. Что он будет вести себя как типичный уязвленный мальчишка. — Не дождешься, — тихо произнес он. Его пальцы, привыкшие жестко контролировать мяч, так же жестко набрали ответ. «Принято.» И всё. Никаких вопросов. Никаких эмоций. Он отложил телефон экраном вниз и посмотрел на пакеты с лучшими итальянскими продуктами. Аппетит пропал. — Ладно, Ван дер Берг, — пробормотал он, чувствуя, как уязвленное эго смешивается с еще большим, болезненным, почти злым интересом. — Ты хочешь играть по жестким правилам? Будем играть жестко. Атмосфера в тренировочном центре изменилась, словно кто-то перекрыл кислород. Дэмиан Риверс перестал быть тем обаятельным наглецом, который ищет любой повод зайти в медкабинет. Он вообще перестал туда заходить. Эмилия сидела в своем кабинете, механически заполняя отчеты. Дверь была открыта. И это сводило её с ума. Она слышала его смех в коридоре. Слышала, как он желает хорошего дня администраторше. Но его шаги всегда проходили мимо её двери. Он не замедлялся, не заглядывал, даже не поворачивал голову. Риверса для неё не было. Или, точнее, её не было для Риверса. Понедельник прошел в тишине. Вторник — в звенящей тишине. Среда превратилась в пытку ожиданием. Её план сработал идеально. Она отшила его в последний момент, сославшись (мысленно) на этику и нежелание переходить черту, и он отстал. Это должно было принести облегчение. Она профи. Она дочь своего отца, которая никогда не смешивает бизнес и удовольствие. Она сохранила контроль. Но вместо облегчения она чувствовала глухое, липкое раздражение, которое мешало сосредоточиться. «Он так быстро сдался? — эта мысль крутилась в голове на повторе, пока она пыталась читать новую статью в медицинском журнале. — После всей этой пафосной речи про теорию игр, упорство и иррациональность? После того, как он две недели ходил за мной по пятам?» Она с раздражением захлопнула журнал. Неужели она ошиблась в анализе? Неужели он действительно был просто поверхностным игроком, для которого «нет» означало «слишком сложно, пойду найду кого попроще»? Эта мысль уколола её самолюбие сильнее, чем она готова была признать. Она привыкла, что мужчины добиваются её месяцами. Что они ползают, умоляют, задаривают цветами даже после десятого отказа. А Риверс принял её отказ с пугающим спокойствием. «Принято». Одно слово, которое обесценило всё напряжение между ними. Словно она была не женщиной его мечты, а отменой доставки пиццы. — Идиотка, — прошептала она, снимая очки и потирая переносицу. — Ты сама этого хотела. Радуйся тишине. В четверг вечером Эмилии пришлось самой выйти на площадку. Команда отрабатывала тактические схемы перед важной игрой с «Лейкерс». Главный тренер попросил её лично понаблюдать за биомеханикой движений одного из новичков, который восстанавливался после травмы. Она стояла у самой кромки поля, скрестив руки на груди, стараясь выглядеть максимально незаметной и погруженной в работу. Но её взгляд, предавая хозяйку, скользил мимо новичка. Дэмиан был на другом конце площадки. Эмилия не могла не смотреть. То, как он двигался, было гипнотическим зрелищем первобытной мощи. Резкий рывок, мгновенная остановка, поворот на опорной ноге, от которого скрипели кроссовки. Серая тренировочная футболка на его спине потемнела от пота и прилипла к телу, очерчивая каждый мускул. Он был сосредоточен, зол и невероятно хорош собой в этой своей стихии. Он раздавал команды короткими выкриками, и все слушались его беспрекословно. В какой-то момент неудачный пас заставил мяч вылететь за пределы площадки. Оранжевый снаряд ударился о паркет и покатился прямо к ногам Эмилии. Игра остановилась. Дэмиан, не сбавляя темпа, подбежал к ней. Эмилия замерла. Сердце предательски пропустило удар. Он приближался как локомотив — большой, горячий, опасный. Он остановился в метре от неё, тяжело дыша. Грудь вздымалась в ритме бешеного пульса. Он рывком задрал край майки, чтобы вытереть пот с лица, на секунду обнажив идеальные кубики пресса и дорожку темных волос, уходящую под шорты. Эмилия сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. Она наклонилась — медленно, стараясь не терять достоинства, хотя колени чуть дрогнули — подняла мяч и выпрямилась. Она протянула его двумя руками. Их глаза встретились впервые за эти бесконечные три дня. Время словно замедлилось. Шум зала — крики игроков, удары мячей, свистки — всё отошло на задний план. Она ждала. Она ждала шутки. Ждала его фирменного подкола. Ждала вопроса с упреком: «Почему ты не пришла?». Она даже подготовила язвительный ответ про занятость. Но Дэмиан посмотрел на неё тяжелым, абсолютно нечитаемым взглядом. В его темных глазах не было ни флирта, ни той искры азарта, к которой она привыкла за такой короткий промежуток времени. Там был холодный расчет и что-то еще… глухое, жесткое. Обида? Нет, Риверс был слишком горд для обиды. Это была сдержанная ярость. Он смотрел на неё не как на желанную женщину, а как на препятствие. Или, что еще хуже, как на пустое место. Он молча вырвал мяч из её рук. Его пальцы на долю секунды коснулись её ладоней — горячие, влажные, грубые. Этот контакт прошил её током от кончиков пальцев до самого низа живота, но он даже не дрогнул. — Спасибо, док, — бросил он. Сухо. Формально. Без тени улыбки. Голосом, которым говорят с кассиром в супермаркете. И, не задерживаясь ни на мгновение, он резко развернулся на пятках и побежал обратно в игру, крича кому-то открыться под пас. Эмилия осталась стоять с протянутыми руками, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Кровь прилила к щекам — не от смущения, а от острого чувства унижения. Он не пытался её вернуть. Он не спросил причин. Он просто вычеркнул её. Он принял её «нет» всерьез и пошел дальше. И это бесило её больше всего на свете. Его равнодушие оказалось страшнее его назойливости. — Ну уж нет, — прошептала она себе под нос, глядя на его широкую спину и напряженные мышцы плеч. Пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты не будешь меня игнорировать, Риверс. Ты не посмеешь просто так выключить меня. Она хотела игры? Она её получила. Но теперь правила изменились. И впервые в жизни Эмилия Ван дер Берг не чувствовала себя хозяйкой положения. Он заставил её сомневаться в своей власти. А она ненавидела сомневаться.

***

Благотворительный гала-вечер в Метрополитен-музее был апогеем нью-йоркского снобизма. Огромный зал Храма Дендур утопал в полумраке, разрезаемом лишь грамотно выставленным светом софитов. Здесь пахло деньгами, старыми деньгами, смешанными с ароматом тысяч белых роз и звоном бокалов с шампанским, один глоток которого стоил дороже, чем аренда квартиры в Бруклине. Дэмиан стоял в плотном кольце инвесторов «Титанов». Черный смокинг, сшитый на заказ в Милане, сидел на нем так, словно он в нем родился. Он кивал, улыбался в нужных местах, поддерживая беседу о падении котировок в Азии, но его мысли были далеко. Точнее, в десяти метрах от него, у древнеегипетской статуи. Эмилия. Сегодня она не просто пришла. Она объявила войну. Никаких вульгарных декольте до пупка или разрезов, открывающих белье. Это было бы слишком просто для неё. Её платье было темно-изумрудного цвета, из плотного, тяжелого шелка, который, казалось, перетекал по её телу, как жидкий металл. Спереди оно было глухим — длинные рукава, строгий воротник-стойка, делающий её похожей на недоступную аристократку. Но ткань облегала её фигуру так безжалостно, так откровенно повторяя каждый изгиб груди, талии и бедер, что это выглядело более вызывающе, чем если бы она пришла абсолютно голой. А когда она поворачивалась, у мужчин пересыхало в горле: вырез на спине был бесконечным, обнажая позвоночник до самой поясницы. Она была похожа на драгоценный камень. Холодный, твердый и безумно дорогой. Они пересеклись полчаса назад у входа. — Эмилия, — он лишь обозначил кивок, не останавливаясь. — Риверс, — её голос был таким же прохладным, как кондиционированный воздух музея. Ледяной обмен любезностями. И они разошлись по разным углам ринга, словно незнакомцы. Дэмиан гордился своей выдержкой, хотя внутри у него всё горело от желания схватить её за руку и прижать к стене прямо здесь, на глазах у всей элиты Манхэттена. Сейчас он наблюдал за ней поверх своего бокала, делая вид, что слушает банкира. К ней подошел Джулиан Стерлинг — британский актер, любимец женщин и лицо аромата Chanel. Он играл аристократов в исторических драмах и в жизни вел себя так же: холеный, с идеальной, чуть ленивой улыбкой и манерами принца в изгнании. Стерлинг что-то сказал, наклонившись к ней чуть ближе дозволенного. Эмилия рассмеялась. Не тем коротким, сухим смешком, который доставался Дэмиану, а мягким, светским смехом. Джулиан взял её руку и, глядя ей прямо в глаза, коснулся губами костяшек пальцев. Жест был старомодным, наигранным, но… она не отдернула руку. Она улыбалась. Внутри Дэмиана что-то с грохотом рухнуло. Это была не просто ревность. Это было оскорбленное чувство справедливости. «Серьезно? Этот павлин? Я цитирую ей нобелевских лауреатов, и она меня динамит. А этот шут целует ей ручку, и она тает?» Он видел, как Стерлинг снова наклонился к её уху, что-то шепча и касаясь её плеча. Эмилия кивала, делая глоток шампанского. Со стороны они выглядели идеальной парой с обложки Vanity Fair: кинозвезда и наследница империи. Идеальная картинка. Фальшивая насквозь. Дэмиан резко прервал банкира на полуслове: — Прошу прощения, джентльмены. Долг зовет. Он поставил почти полный бокал на поднос проходящего мимо официанта и направился к ним. Он двигался бесшумно и плавно, как хищник в саванне, пробираясь сквозь толпу гостей, которые инстинктивно расступались перед его мощной фигурой. Он не собирался устраивать скандал. Скандалы — для слабых. Он собирался методично уничтожить соперника. — …и поэтому я считаю, что постимпрессионизм — это, по сути, истерический крик души художника, пытающегося вырваться из рамок, — вещал Стерлинг бархатным баритоном, когда Дэмиан возник у него за спиной. — Скорее, это реакция на кризис натурализма и попытка вернуть живописи структуру, Джулиан, — спокойно, но громко произнес Дэмиан, вставая рядом с ними. Эффект был мгновенным. Он был выше актера на голову и шире в плечах в два раза. Рядом с ним изящный Стерлинг вдруг показался мальчишкой. — Ван Гог не кричал в пустоту. Он искал порядок в хаосе цвета. Добрый вечер. Стерлинг моргнул, явно не ожидая увидеть баскетболиста, рассуждающего об истории искусств. Эмилия замерла. Она медленно, очень медленно повернула голову. В её глазах на долю секунды мелькнуло удивление, смешанное с… облегчением? Но она тут же спрятала это за маской вежливости. — Дэмиан Риверс, — актер натянул дежурную голливудскую улыбку, хотя в глазах читалось раздражение. — Не знал, что спортсмены интересуются живописью. Я думал, ваш профиль — это кроссовки и рэп. Это была слабая попытка уколоть, и Дэмиан отбил её, даже не глядя на соперника. Его взгляд — тяжелый, темный, проницательный — был прикован исключительно к Эмилии. — Мы много чем интересуемся, когда не бросаем мячик в кольцо, — лениво отозвался он. — Ты выглядишь напряженной, Эмилия. Платье мешает дышать? Или компания? — Я просто наслаждаюсь глубокой беседой об искусстве, — парировала она, вздернув подбородок. — Не всем же обсуждать статистику подборов. Но Дэмиан заметил, как её пальцы побелели, сжимая бокал. — Неужели? — чуть наклонил голову, изучая выражение её лица. — Странно. Обычно, когда тебе скучно или когда ты слышишь откровенные глупости, у тебя дергается левая бровь. Едва заметно, микроспазм. Прямо как сейчас. Повисла звенящая пауза. Джулиан растерянно переводил взгляд с одного на другого. Он вдруг почувствовал себя третьим лишним, хотя стоял прямо между ними. Напряжение между врачом и игроком было настолько плотным, что его можно было резать ножом. — Простите? — переспросил актер, пытаясь вернуть внимание к себе. Дэмиан наконец удостоил его взглядом. Снисходительным, спокойным взглядом взрослого на шумного ребенка. — Она не слушала тебя последние пять минут, Джулиан. Она считала пузырьки в бокале и прикидывала траекторию побега в дамскую комнату. Эмилия ненавидит пустые разговоры об «эмоциях в искусстве» от людей, которые покупают картины только чтобы закрыть пятно на обоях. Ей нравятся цифры, исторические факты и жесткая логика. Ты её утомляешь. Эмилия вспыхнула. Он раскрыл её. Сорвал её безупречную светскую маску перед посторонним, обнажив её настоящую натуру. — Риверс, — предупреждающе начала она, и в голосе зазвенела сталь. — Я спасаю твой вечер, — мягко перебил он её, не повышая голоса. — Джулиан, посмотри направо. Там у бара стоит продюсер из Warner Brothers. Кажется, он искал кого-то на роль героя-любовника… кого-то, кто умеет красиво говорить ни о чем. Тебе стоит поторопиться, пока роль не ушла кому-то помоложе. Это было грубо. Это было нагло. Но это было сказано с таким светским лоском и уверенностью хозяина жизни, что Стерлинг даже не сразу нашелся, что ответить. Он открыл рот, закрыл его, бросил быстрый взгляд на продюсера, пробормотал что-то невнятное и, кивнув Эмилии, поспешно ретировался. Они остались одни посреди толпы. Остров тишины в океане шума. Эмилия повернулась к нему всем корпусом. Глаза метали молнии. Она была в ярости, и она была прекрасна. — Ты невыносим, — чуть скривила лицо. — Ты только что нахамил одному из самых влиятельных людей Голливуда. — Я просто констатировал факт. Ты скучала. Я это исправил. — Дэмиан сделал шаг к ней. Теперь он нарушил её личное пространство, разрушая ту стену, которую она строила весь вечер. Он не касался её, но жар от его тела пробивался сквозь прохладный шелк её платья, окутывая её. — Ты думаешь, что я ревную, — сказал он тихо, наклоняясь так низко, что его губы почти касались её виска. Она замерла, боясь вдохнуть. Его голос, низкий и вибрирующий, проникал под кожу. — Но это не так. Мне просто обидно за твой вкус. Ты умная женщина, Эмилия. Зачем ты тратишь время на фальшивку, когда перед тобой стоит оригинал? — Оригинал? — она фыркнула, но голос дрогнул. — Ты про себя? — Я про мужчину, который видит тебя насквозь. Дэмиан вдохнул запах её духов — жасмин и капля чего-то неуловимого. Этот запах ударил ему в голову сильнее алкоголя, но он сдержался. Он не стал её целовать. Не стал приглашать к себе, как сделал бы неделю назад. — У тебя красивое платье, — прошептал он, и его дыхание обожгло её мочку уха. — Но та стальная броня, которую ты носишь под ним… она еще сексуальнее. Не снимай её для идиотов вроде Стерлинга. Побереги для того, кто сможет с ней справиться. Для того, кто не побоится порезаться. Он отстранился. Медленно. Посмотрел ей в глаза долгим, темным, победным взглядом, в котором не было ни капли мольбы. — Спокойной ночи, доктор Ван дер Берг. И ушел. Просто развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь, широким уверенным шагом. Оставив её одну в центре зала. С полным бокалом теплого шампанского, с пылающими щеками и бешено колотящимся сердцем, которое стучало где-то в горле. Эмилия смотрела ему вслед. Она видела, как он исчезает в толпе, как женщины провожают его жадными взглядами. Она должна была чувствовать злость. Обиду. Но вместо этого она почувствовала, как по спине, там, где платье открывало кожу, пробежал холодок возбуждения. Ноги стали ватными. Он не стал её добиваться. Он пришел, победил и ушел, оставив последнее слово за собой. — Гад, — выдохнула она, продолжая сжимать бокал так, что пальцы готова была схватить судорога. Но на этот раз в этом слове было больше восхищения и страха, чем ненависти. Она сделала глоток шампанского, чтобы смочить пересохшее горло. На вкус оно вдруг показалось пресным, как вода. Всё вокруг — блеск, музыка, улыбки — показалось пресным и картонным по сравнению с той минутой живого, настоящего электричества, которую он ей подарил. Он заставил её чувствовать. И это было самое опасное.