Глава восьмая.

      Эмилия ожидала мести. Она была уверена, что Дэмиан, получив отказ, начнет вести себя как типичный уязвленный мужчина: будет грубить, демонстративно игнорировать её рекомендации на публике или распускать грязные слухи в раздевалке, чтобы восстановить своё эго. Честно говоря, она хотела этого. Ей было бы намного легче, окажись он мудаком. Тогда она смогла бы с чистой совестью возненавидеть его. Она могла бы сказать себе: «Видишь? Ты всё сделала правильно». Ненависть стала бы отличным топливом, чтобы выжечь его из сердца. Но Дэмиан Риверс снова удивил её. Он молчал. Он приходил на осмотры вовремя, минута в минуту. Он выполнял все её инструкции беспрекословно, даже самые нудные процедуры растяжки, которые раньше ненавидел. Он не пытался её задеть. Он смотрел на неё не с ненавистью, а с какой-то тяжелой, темной, взрослой задумчивостью. В его взгляде читалось: «Я помню твои слезы. И я уважаю твой выбор, даже если он разрывает меня на части». Это уважение было невыносимым. Оно обезоруживало. Вместо того чтобы стать врагом, он стал молчаливым призраком, который всегда был рядом, но никогда не переходил черту. И от этого её тяга к нему становилась только сильнее, превращаясь из пожара в хроническую, ноющую боль. Жизнь команды вошла в привычную, изматывающую колею. Нью-Йорк украсили гирляндами, в холле поставили огромную елку. Рождество и Новый год пронеслись в угаре игр «Boxing Day», когда матчи шли почти каждый день. Команда жила в самолетах и отелях. Эмилия справилась с собой. Она думала, что справилась. Она взяла ту трещину, которая возникла в лобби её дома, и залила её толстым слоем бетона под названием «Профессионализм». Она снова стала Доктором Ван дер Берг. Неприступной, эффективной, идеальной. Она снова начала улыбаться. Но теперь это была другая улыбка. Не та редкая и искренняя, которую видел Дэмиан. Это была вежливая, светлая, совершенно пустая улыбка. Маска. Она дарила её тренерам, когда они шутили. Персоналу арены. Игрокам. И Дэмиану. Особенно Дэмиану. Вторник, начало февраля. Команда была в домашнем тренажерном зале. Дэмиан делал жим лежа с тяжёлым весом. Эмилия проходила мимо с планшетом, проверяя данные датчиков на мониторах. Она остановилась рядом с его скамьей, когда он закончил сет. — Хороший темп, Риверс, — сказала она легко, без тени напряжения. — Следи за локтями, не разводи слишком широко, побереги связки. И улыбнулась. Так, как улыбаются курьеру, принесшему воду. Или соседу в лифте. Вежливо, отстраненно, никак. Дэмиан, который в этот момент возвращал штангу весом сто двадцать килограммов на стойки, едва не промахнулся мимо фиксаторов. Гриф лязгнул, ударившись о металл с неприятным скрежетом. Он сел на скамью, тяжело дыша. Пот стекал по его лицу. Грудные мышцы горели от нагрузки. Но внутри горело совсем другое. Эта её улыбка… Она была хуже пощечины. Пощечина означала бы страсть, эмоцию, неравнодушие. Ненависть означала бы, что он ей важен. А эта улыбка стирала всё. Она стирала ту ночь в машине. Стирала её слезы и признание в лобби. Она превращала их общую тайну в «просто работу». Она низводила его до уровня мебели. Она делала вид, что они нормальные люди. Но Дэмиан знал правду. Он знал, что когда она остается одна, она думает о нем. Он знал это, потому что сам просыпался каждую ночь в холодном поту, представляя её запах. И видеть, как она носит эту глянцевую маску с такой легкостью, пока он сходит с ума… это сорвало его последние предохранители. Через пару минут он встал со скамьи. Не стал вытирать лицо полотенцем. Направился прямо к кулеру в углу зала, где стояла Эмилия, что-то обсуждая с тренером по физподготовке. Он шел к ней как таран. Огромный, мокрый от пота, с глазами, в которых плескалась тьма. Тренер, почувствовав исходящую от него волну тяжелой, недоброй энергии, быстро пробормотал что-то про «надо проверить инвентарь» и ретировался в другую часть зала. Они остались одни в углу, скрытые стойками с гантелями. Эмилия повернулась к нему. На её лице всё еще играла та самая дежурная, «правильная» полуулыбка. — Тебе нужен новый тейп на плечо, Дэмиан? — спросила она будничным тоном, глядя в планшет. — Или вода кончилась? Он смотрел на неё секунду. Две. Три. — Прекрати, — тихо сказал он. Голос звучал глухо, как из подземелья. Эмилия подняла глаза. — Что прекратить? — Прекрати улыбаться мне так, будто мы с тобой просто коллеги, которые обсуждают погоду. Будто ты не знаешь, какой я на вкус. Будто я не знаю, как ты выглядишь в слезах. Улыбка сползла с её лица мгновенно, словно он стер её ластиком. Эмилия побледнела, метнув панический взгляд по сторонам. В зале были другие люди, хоть и далеко. — Тише, — прошипела она. — Ты обещал… Нас услышат. — Я обещал не трогать тебя, — перебил он, делая шаг вперед, загоняя её в тупик между стеной и кулером. — Я не обещал подыгрывать твоему дешевому спектаклю. Он уперся одной рукой в стену над её головой, отрезая путь к бегству. — Я уважаю твои принципы, Эмилия. Я держу дистанцию полтора месяца. Я не пишу тебе по ночам, хотя телефон жжет мне руки. Я дал тебе пространство, о котором ты просила. Он наклонился ниже. Его лицо было мокрым, горячим, пугающе близким. — Но не смей смотреть на меня своими ясными глазами и улыбаться этой пластиковой улыбкой. Это оскорбляет нас обоих. Это превращает то, что между нами было, в ложь. — Я просто пытаюсь работать, — прошептала она, вжимаясь спиной в стену. В её голосе уже не было уверенности, только страх и… возбуждение. — Ты не работаешь, ты лжешь, — отрезал он жестко. — Ты пытаешься убедить всех, и себя в первую очередь, что между нами ничего нет. Но я чувствую это. Прямо сейчас. Он глубоко вдохнул, шумно втягивая носом воздух у её шеи. — Твой пульс ускорился. Твоё дыхание сбилось. От тебя пахнет желанием, Эмилия. Ты стоишь здесь, застегнутая на все пуговицы, изображаешь ледяную королеву, но твое тело предает тебя. Оно помнит меня. Её зрачки расширились. Она ненавидела его за правоту. Её организм предательски реагировал на его близость — на этот запах пота, силы и мужской агрессии. Полтора месяца воздержания сделали её чувствительность болезненной. — Нас увидят… Дэмиан, пожалуйста, — в её голосе зазвучала мольба. Именно сейчас она боялась не столько разоблачения, сколько того, что если он продолжит — она не выдержит. — Что «пожалуйста»? Уйти? Оставить тебя в покое? — он усмехнулся, горько и зло. — Я пытался, Эм. Полтора месяца я пытаюсь выбить тебя из головы. Тренировками, играми, алкоголем, другими женщинами… Даже если они не годятся тебе и в подмётки. Он посмотрел ей прямо в глаза с пугающей, обнаженной откровенностью. — Это не просто «хочу трахнуть», Эмилия. Я зависим от тебя. Я вижу тебя везде. Я слышу твой голос в тишине своей квартиры. И когда ты улыбаешься мне как чужому… мне хочется разнести этот зал к чертям, лишь бы стереть это выражение с твоего лица. Эмилия замерла. Он впервые озвучил это так прямо. Не как похоть, а как нужду. Как болезнь. Она знала, что чувствовала то же самое. Каждую чертову ночь она боролась с желанием набрать его номер. Она подняла руку, желая коснуться его лица, утешить его, убрать мокрую прядь со лба. Но остановила себя в миллиметре от его щеки. Сжала пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Принципы. Чертовы принципы. — Я не знаю, что делать, Дэмиан, — прошептала она, и в её голосе было столько отчаяния, что его гнев на секунду утих, сменившись болью. — Я не могу быть с тобой. И я не могу быть без тебя. Я схожу с ума. — Нет, — он покачал головой, глядя на её дрожащую кисть, которую она так и не осмелилась положить на него. — Это не просто «схожу с ума». Это бомба с часовым механизмом. И рано или поздно она взорвется. Он медленно, с усилием убрал руку со стены, выпуская её. — Я больше не буду терпеть твои вежливые улыбки, — сказал он тихо, но твердо. — Если ты хочешь держать дистанцию — будь холодной. Будь стервой. Ненавидь меня. Игнорируй меня. Но не смей быть «просто милой». Я этого не вынесу. Он посмотрел на неё в последний раз — взглядом человека, который стоит на краю пропасти и просит не толкать его в спину. — Не играй со мной в дружбу, Эмилия. У нас никогда не получится быть друзьями. Он развернулся и ушел. Он шел через зал, не видя никого вокруг, излучая такую волну мрачной, отчаянной энергии, что игроки расступались перед ним. Эмилия осталась одна у кулера. Его запах остался. И он не давал ей дышать. Она прижала ледяную ладонь к горящему лбу, пытаясь унять дрожь. Она думала, что контролирует ситуацию. Что «бетон» застыл. Но сегодня она поняла: их выдержка истончилась до предела. Одной искры — случайного касания, глупой травмы, лишнего бокала вина на корпоративе — хватит, чтобы всё полетело в тартарары. И самое страшное открытие, от которого у неё подкосились ноги: она ждала этого взрыва. Её мозг всё еще твердил «нельзя», но её тело и её измученное сердце уже молились о катастрофе, которая разрушила бы эти стены и позволила бы ей наконец-то сдаться.

***

Следующие три недели превратились в душный, липкий кошмар. Внешне всё было безупречно. Дэмиан играл, Эмилия лечила. Но внутри оба гнили заживо. Эмилия перестала быть «стальной леди». Дома, смыв макияж, она превращалась в дерганую, уставшую женщину с темными кругами под глазами, которые утром приходилось замазывать тройным слоем консилера. Ее «идеальный ужин» теперь состоял из йогурта, съеденного прямо у открытого холодильника, или остывшей доставки, которую она ковыряла вилкой без аппетита. Ей физически не хватало его. Это было похоже на ломку. Тело, которое она так яростно защищала от «падения», теперь мстило ей. Её кожа зудела от фантомных касаний. Любой высокий мужчина со спины заставлял её сердце подпрыгивать, а потом болезненно падать вниз, когда оказывалось, что это не он. Но самым страшным временем была ночь. Эмилия лежала в постели, с телефоном, яркость которого выжигала глаза, и занималась самым унизительным делом в мире. Она следила. Не пропускала ни одной публикации, ни одной истории. Она выучила расписание его тренировок лучше, чем тренер. Она знала, в каких кроссовках он был сегодня. Она знала, с кем он проводил время. Она залипала на том, как перекатываются мышцы на его спине при броске. На том, как он облизывает губы перед штрафным. Однажды ночью, пролистав его аккаунт до какого-то богом забытого девятнадцатого года, она наткнулась на видео с закрытой вечеринки. Там Дэмиан, молодой, пьяный и веселый, танцевал с какой-то брюнеткой. Он смеялся так искренне, так открыто. Эмилия почувствовала укол ревности к прошлому. Её палец, мокрый от волнения, дернулся. Экран моргнул. Сердечко окрасилось в красный. Холодный пот пробил её мгновенно. — Блять, нет… — зашипела она, тыкая в экран, чтобы убрать лайк. Телефон выскользнул из рук и упал ей на лицо. Больно. Она схватила его, убрала лайк, но паника уже накрыла её с головой. Это было видео пятилетней давности. Лайк на таком старом посте означает только одно: «Я сижу в три часа ночи и перерываю твое грязное белье, потому что одержима тобой». Она швырнула телефон в подушки и закрыла лицо руками, скуля от стыда. Это было так жалко. Так по-человечески жалко. Дэмиан увидел уведомление. Он как раз выходил из душа, злой после бессонницы. Он увидел её ник. Увидел, что это пост чуть ли не пятилетней давности. И вместо триумфа почувствовал глухую, тяжелую тоску. Он понял, что она тоже не спит. Что она тоже сходит с ума. Он посмотрел на свой профиль глазами постороннего. Тачки, часы, хайлайты игр, какие-то левые тусовки, где он даже не улыбается. Глянцевая витрина успешного успеха. Ему вдруг стало противно. Зачем он постил все эти сторис с моделями на фоне? Чтобы позлить её? Это выглядело дешево. И он перестал. Теперь он знал, что Эмилия смотрит. И он начал смотреть в ответ. Её официальный аккаунт был мертвым пластиком. Но Дэмиан был упрямым. Он нашел её второй профиль. Закрытый. Приватный. Он сидел на кухне, пил остывший кофе и смотрел на кнопку «Подписаться». Его палец завис. Если он подпишется, он заодно подпишет себе смертный приговор. — Да пошло оно всё, — выдохнул он и нажал кнопку. Эмилия увидела запрос утром, пока стояла в пробке. У неё затряслись руки. Не метафорически — реально затряслись, так, что она выронила стаканчик с кофе на коврик машины. — Черт! — выругалась она, вытирая пятно салфеткой. Она смотрела на экран. Её приватный профиль — это была её безопасная гавань. Там не было «Доктора Ван дер Берг». Там была просто Эм. Там были фото, за которые ей могло быть стыдно перед советом директоров. Если она пустит его туда, она разденется перед ним сильнее, чем если бы сняла платье. Но отклонить? Там, в подписчиках, висел Маркус, висели старые игроки. Отклонить Дэмиана — значит показать, что он для неё «обычный игрок нынешнего состава» (она специально не принимала никого оттуда). Что он — не угроза. А она безумно хотела этого. Она нажала «Принять». И почувствовала себя так, будто прыгнула с обрыва. Дэмиан ожидал увидеть там тот же лоск, только «для своих». Яхты, шампанское, закрытые клубы. Но то, что он увидел, ударило его под дых. Первое фото, которое бросилось в глаза, было сделано на рождественские праздники. Она на Карибах. Никаких постановочных поз. Просто живое фото: выходит из воды на яхту, мокрые волосы зачесаны назад, на ней крошечное изумрудное бикини. Её тело было идеальным — не пересушенным спортзалом, а мягким, женственным, с убийственными изгибами бедер и высокой грудью. Она смеялась. У неё была ямочка на левой щеке, о которой он не знал. На бедре был маленький синяк. И выглядела такой свободной, такой сексуальной, что у Дэмиана пересохло во рту. Ниже — совсем другое. Старое, зернистое фото. Скорее всего с её первого года в команде. Она сидит на полу в каком-то коридоре, в вечернем платье, но босиком, и ест пиццу из коробки. Рядом с ней сидит легенда клуба, завершивший карьеру три года назад. Они оба корчат рожи в камеру. Подпись: «Скучаю по временам, когда всё было легче». Дэмиан провел пальцем по экрану. Она умела быть смешной. Она умела быть «своей». Но только не с ним. С ним она была ледяной статуей. А с ними — живой, теплой женщиной. Дальше шли доказательства её идеальности, которые били по его эго. Видео, где она играет в падел. В паре с Шарлем. Они играют против братьев Леклера. Эмилия в короткой теннисной юбке и козырьке. Она двигалась по корту агрессивно, азартно. Вот она забивает смэш, кричит от радости и дает «пять» Шарлю. Потом фото с ужина после игры. Большая компания. Шарль обнимает свою девушку, Эмилия сидит рядом, расслабленная, с бокалом вина, хохочет над чем-то. Она выглядела счастливой. Она выглядела целостной. В её жизни было всё: деньги, статус, друзья, спорт, путешествия. Ей не нужен был Дэмиан Риверс, чтобы сделать её жизнь яркой. У неё всё это уже было. Он пролистал ленту до самого низа, впитывая каждую деталь. Гольф в Шотландии (идеальный свинг). Горные лыжи в Куршевеле. Ни одного фото с нынешним составом «Титанов», кроме Маркуса. Она держала дистанцию. Она берегла свой мир от чужаков. И была профессионалом. Он сидел в своей пустой, идеально убранной квартире, листал эти фото и чувствовал себя самым одиноким ублюдком на планете. Он вернулся к тому фото в бикини. И на этот раз он не смотрел на её улыбку. К черту улыбку. Он приблизил экран, фокусируясь на деталях, от которых у него темнело в глазах. Капля воды, стекающая по ложбинке груди. Тонкая, почти прозрачная ткань купальника, впивающаяся в бедра. И тот самый синяк на внутренней стороне бедра. Дэмиан смотрел на это пятнышко на её коже, и его фантазия взрывалась грязными, запрещенными картинками. Откуда он? Ударилась о борт яхты? Или чьи-то пальцы сжали слишком сильно? Мысль о том, что кто-то другой мог касаться её так грубо, так собственнически, вызвала у него приступ физической тошноты, смешанной с яростным возбуждением. «Это должен был быть я» — пронеслось в голове. Его пальцы сжались на телефоне так, что побелели костяшки. Это была не любовь. Это была не романтика с цветами и вздохами под луной. Это был голод. Черный, ненасытный, болезненный голод. Он хотел не просто быть рядом с ней. Он хотел стереть эту беззаботную улыбку с её лица. Он хотел, чтобы она смотрела на него не весело, а с тем помутневшим от похоти взглядом, который был у неё в спортзале. Он хотел быть причиной её синяков. Он хотел быть тем, кто заставит её кричать — не от радости, а от наслаждения на грани боли. Его тело отозвалось мгновенно. Тяжело. Больно. Он сидел один в пустой квартире, с эрекцией, которая причиняла физические страдания, и пялился на пиксели на экране. Это было дно. И он пробил его с удовольствием. Он не стал сдерживаться. Дэмиан дважды нажал на фото. Не на новое с конференции. Не на «безопасное» с пейзажем. Он лайкнул фото в бикини, выложенное месяца два назад. Это было прямое послание. Грубое. Недвусмысленное. «Я здесь. Я смотрю на твое тело. Я хочу тебя прямо сейчас, в два часа ночи». На другом конце города, в прохладной тишине своей спальни, Эмилия почувствовала вибрацию телефона, лежащего на животе. Экран вспыхнул. Она увидела, какое именно фото он лайкнул. Воздух выбило из легких, словно её ударили под дых. Жар волной прокатился от шеи до самого низа живота, мгновенно, резко, заставляя мышцы сократиться в сладкой судороге. Она знала, что он делает. Она представила его. Прямо сейчас. Не спящего. Лежащего в темноте с телефоном в руке. Она представила, как он смотрит на это фото. Не как друг. Не как коллега. А как мужчина, который говорил ей в холле: «Я знаю, что ты будешь делать ночью». — Ублюдок, — выдохнула она дрожащим голосом. Её тело предало её мгновенно. Оно заныло, требуя его веса, его грубости, его запаха. Эмилия попыталась закрыть глаза, попыталась дышать ровно, но пульсация внизу живота становилась невыносимой. Это была не нежность. Это была потребность снять напряжение, которое копилось неделями. Её рука медленно скользнула под резинку шелковых пижамных шорт. Она ненавидела себя за это. Ненавидела его за то, что он был прав. Но как только её пальцы коснулись влажной, горячей плоти, в голове вспыхнул только один образ. Его глаза в спортзале. Его рука на её горле. Его шепот: «Ты моя». Эмилия выгнулась на простынях, кусая губы, чтобы не застонать в голос в пустой квартире. Она двигала рукой быстро, жестко, безжалостно к себе, пытаясь заглушить этот голод, выжечь его. Но это не помогало. Каждое прикосновение было лишь жалкой заменой. Ей нужно было не это. Ей нужно было чувствовать, как он раздвигает её ноги. Ей нужно было чувствовать его внутри себя — глубоко, до упора, чтобы заполнить эту пустоту. Когда разрядка наконец накрыла её — яркая, но короткая и пустая — она обмякла, не чувствуя удовлетворения. Она лежала, тяжело дыша, растрепанная, влажная, одинокая. Телефон все еще светился рядом. Уведомление о его лайке висело как клеймо. Они не скучали друг по другу. Они медленно убивали друг друга на расстоянии, потому что быть порознь оказалось физически больнее, чем нарушить любые правила. И Эмилия поняла, что долго так не выдержит. Её принципы трещали по швам под напором банальной, животной похоти. Это была не любовь. Это была зависимость. Зависимость, которая приводила к тому, что уже с ночи фанатки начали обсуждение: кто эта новая подписка? Догадаться было несложно. Её утро началось не с кофе, а с вибрации телефона, которая не прекращалась с семи утра. Эмилия, щурясь от света, потянулась к тумбочке. Она ожидала увидеть рабочие письма или напоминание о встрече. Но вместо этого на экране висело уведомление от подруги — публикация желтой прессы с её аккаунтом в его подписках и шуточной подписью: «Нарушение субординации?». Это была шутка. Легкая, беззлобная шпилька от желтой прессы. Они знали, что Эмилия не терпит ничего подобного в свой адрес обычно, но здесь не за что было зацепиться. Её «старые деньги» в желтой прессе презирались больше всего в этой лиге. Но Эмилия почувствовала, как внутри всё похолодело. Она открыла свой Инстаграм. Количество запросов на подписку в её закрытый аккаунт перевалило за тысячу. — Дура, — выдохнула она, случайно швырнув телефон слишком сильно, что он упал на пол, мгновенно разбиваясь. То сладкое, острое чувство ночной тайны, которое было у них несколько часов назад, исчезло. Остался только привкус дешевой сплетни и понимание, что они оба заигрались.