Глава одиннадцатая.

      Ужин не состоялся. Джаз не доиграл даже до середины первой стороны пластинки. Вместо душевного разговора и обещанного смеха на полу валялись осколки дорогого итальянского фарфора, перемешанные с остывающей пастой. Она сама всё испортила. Осознанно. В тот момент, когда Дэмиан заговорил об обещенной Ибице, когда он посмотрел на неё с этой невыносимой, проникающей в душу нежностью, у Эмилии внутри сорвало предохранители. Этот уют душил её. Его попытка залезть к ней в голову пугала до тошноты. Ей нужно было вернуть контроль. Ей нужно было превратить это пугающее «мы» обратно в понятное, безопасное «тела». — Замолчи, — выдохнула она тогда, перебивая его на полуслове. А когда он не послушал и попытался снова взять её за руку, её накрыла паника. Она резко взмахнула рукой, сметая со стола всё, что там стояло. Тарелки с пастой, бокалы с вином — всё полетело на пол со звоном, который, казалось, разбудил весь Манхэттен. Соус брызнул на её кашемировый свитер ярко-оранжевым пятном, но Эмилии было плевать. Она впилась в его губы поцелуем, в котором не было любви — только страх и желание заглушить мысли. Она сама запрыгнула на этот чертов стол, стягивая с себя испачканный свитер вместе с бельем и швыряя его вниз — прямо в месиво из осколков и еды. Следом полетели джинсы. Она лихорадочно помогала ему, дёргала пряжку своего ремня, торопилась остаться голой, уязвимой, лишь бы не разговаривать. Она сама развела перед ним ноги, притягивая его ближе. — Трахни меня, — потребовала она, глядя ему в глаза. — Просто сделай это и хватит болтать. И Дэмиан… он не стал её останавливать. Он понял, что она делает. Он увидел этот животный страх в её глазах. И его взгляд ожесточился. В нём мелькнуло разочарование, но он принял правила игры. — Хочешь так? — холодно спросил он. — Ладно. Будет по-твоему. Он даже не разделся. Только расстегнул ремень и спустил молнию. Он приблизился к ней, но вместо ласки или поцелуя просто плюнул себе на пальцы, грубо размазывая слюну по её входу. Никакой прелюдии. Никакого внимания. Чистая механика, чтобы обеспечить скольжение. Его рука легла ей на грудь, но Эмилия, ждавшая обожания, получила лишь болезненный захват. Он сжал её мягкую плоть грубо, почти зло, просто чтобы стимулировать тело, не вкладывая в это ни грамма чувства. Он вошел в неё одним резким движением, и это был грубый, быстрый, техничный секс. Без поцелуев в шею. Без переплетенных пальцев. Без шепота. Он вбивался в неё, глядя куда-то поверх её плеча, словно наказывал её за то, что она отвергла его душу, выбрав только член. А когда всё закончилось, наступила тишина, которая была страшнее любого крика. Дэмиан отстранился сразу же. Никаких объятий. Никакой заботы. В Париже он носил её на руках в душ. Здесь он просто отошел к раковине, привел себя в порядок, вымыл руки и застегнул брюки, даже не взглянув на неё. Эмилия осталась сидеть на столе — абсолютно голая, с раздвинутыми ногами, растрепанная, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. Контраст убивал: он стоял перед ней полностью одетый, защищенный, закрытый на все пуговицы. А она была выставлена напоказ, как использованная вещь. Дэмиан взял телефон, нажал пару кнопок и положил его обратно в карман. — Машина будет через три минуты, — его голос был ровным, лишенным всяких эмоций. Деловой тон, каким говорят с партнерами после завершения неудачной сделки. Он подошел к ней, но не коснулся. Смотрел холодно, сквозь неё. — Ты получила то, зачем пришла, Эмилия. Ужин окончен. — Дэмиан… — она попыталась что-то сказать, оправдаться, но слова застряли в горле под этим его взглядом. — Не надо, — он отвернулся, начиная собирать крупные осколки с пола в мусорное ведро. — Одевайся. Не заставляй водителя ждать. Эмилия сползла со стола. Её ноги дрожали так, что она едва стояла. Ей пришлось наклониться и поднять свои вещи с пола. Свитер был безнадежно испорчен — в жирном соусе и крошках. Джинсы тоже испачкались. Это было финальным унижением. Натягивать на свое голое, липкое от пота и секса тело холодную, грязную одежду под его равнодушным взглядом. Кашемир неприятно лип к коже, пятно на груди жгло, как позорное клеймо. Она застегнула джинсы дрожащими пальцами, накинула пальто, пытаясь спрятать грязь, и вышла за дверь, так и не сказав «прости». Дверь за ней захлопнулась с сухим, окончательным щелчком. Сейчас она сидела в своем кабинете, глядя в одну точку на стене, где висел её диплом в дорогой рамке. Стерильная белизна медицинского отсека резала глаза. Здесь пахло спиртом и антисептиком, но Эмилии казалось, что она всё ещё чувствует тот запах — смесь чесночного соуса, остывшего жира и собственного позора. Прошло два дня. Сорок восемь часов на автопилоте. Она улыбалась, подписывала документы, но в голове на повторе крутилась одна мысль. Не о любви. А о том, что лежало в нижнем ящике её стола. Её контракт. И копия закона штата Нью-Йорк о профессиональном поведении врачей. Она знала этот текст наизусть, до последней запятой. Статья двадцать два Закона об образовании штата Нью-Йорк, пункт сорок четыре. «Сексуальный контакт с пациентом считается профессиональным проступком». Это не было размытой угрозой или моральной дилеммой. Это был юридический факт. Бетонная стена. Если кто-то узнает, что она спит с Дэмианом Риверсом — своим прямым пациентом, чью карту она ведет, — это не просто скандал. Это конец. Совет штата не станет разбираться в «тонкости чувств» или «сложности характеров». Они просто аннулируют её лицензию. Десять лет учебы, стажировки в Швейцарии, бессонные ночи над учебниками, уважение коллег — всё это превратится в пыль одним росчерком пера. Она станет не просто бывшим врачом. Она станет изгоем с «волчьим билетом», на которого будут показывать пальцем: «А, это та самая, которая перепутала кушетку для осмотра со своей спальней». И даже хуже: «А, это та самая дочка Ван дер Берга, которая опозорила и себя, и отца?». Эмилия закрыла глаза, до боли сжимая ручку. Риск был не гипотетическим. В мире большого спорта, где на кону миллионы, у стен есть уши. Достаточно одного фото папарацци, одного слуха от уборщицы, одного косого взгляда в коридоре — и комиссия по этике начнет расследование. И тогда она потеряет единственное, что принадлежало только ей — её профессию. Её личность. Дэмиан предлагал ей «нормальность». Ужин, джаз, разговоры. Он хотел впустить её в свою жизнь. Но он не понимал, что для неё цена этого билета — её жизнь. Именно поэтому она разбила ту посуду. Именно поэтому свела всё к грязной механике. Она помнила свои мысли в тот момент: «Секс можно скрыть. Секс — это ошибка, срыв. Но отношения… Отношения — это улика». Если бы она осталась на ужин, если бы позволила себе расслабиться, она бы шагнула на минное поле без карты. Она бы начала привязываться. А привязанность заставляет совершать глупости, заставляет забывать про двадцать вторую Статью. Она выбрала самый жестокий, но самый действенный способ. Превратить всё в грязь. Унизить его и себя, чтобы убить даже намек на романтику. Чтобы он посмотрел на неё с презрением и больше никогда не захотел звать её на пасту. У неё получилось. Она вспомнила его взгляд, когда он застегивал брюки. Ледяной. Мертвый. Он смотрел на неё как на пустое место. Он открыл ей дверь, а она вытерла ноги о его гостеприимство. Но почему тогда, сидя здесь, в безопасности, с сохраненной лицензией и чистой совестью, она чувствовала себя так, будто сама вырезала у себя сердце тупым скальпелем? Зачем он вообще это затеял? Зачем Риверсу, у которого весь мир в кармане, нужна была эта сложность с ужином и разговорами? Он ведь мог просто трахнуть её и забыть. Но он хотел связи. И именно эту связь она разорвала, защищая свой диплом на стене. В дверь постучали. Коротко, сухо. Эмилия вздрогнула, мгновенно выпрямляясь. Маска «Доктора Ван дер Берг» привычно легла на лицо, скрывая руины внутри. — Войдите. Дверь открылась. Администратор. — Доктор Ван дер Берг, команда прибыла. Мистер Джей просил передать, что у него жалоба на приводящую мышцу. Он ждет вас в третьем боксе. — Я сейчас буду, — её голос прозвучал идеально ровно, будто до этого она размышляла как раз об этих мышцах. Она встала, поправила халат. Нужно работать.