Глава четырнадцатая.

      Вечер пятницы. За панорамными окнами её квартиры Нью-Йорк уже погружался в безумие — стартовал первый раунд плей-офф. Город гудел, вибрировал предвкушением, бары были забиты людьми в джерси, но здесь, на сороковом этаже, в её личной «башне из слоновой кости», царила вакуумная тишина. Только гул кондиционера и стук дождя по стеклу. Эмилия сидела в углу глубокого дивана, поджав под себя ноги. В руках была книга, но она уже полчаса не могла уйти дальше одного абзаца. Буквы расплывались, превращаясь в бессмысленных черных муравьев. Она чувствовала физическую тяжесть в груди — тот самый камень, который поселился там после их последнего разговора в кабинете. Резкий звук уведомления разрезал тишину, заставив её вздрогнуть. Телефон на мраморном столике вспыхнул холодным светом. Эмилия нахмурилась. Банковское приложение. Время было слишком поздним для деловых транзакций, и тревожное предчувствие кольнуло кончики пальцев. Она взяла телефон. Корпус был прохладным, но её ладони мгновенно вспотели. Это была переадресация с корпоративной почты «VanderBerg Foundation» — благотворительного фонда её отца, где она числилась в совете директоров и куда стекались уведомления о крупных пожертвованиях. Но то, что она увидела, заставило её сердце пропустить удар, а потом забиться где-то в горле. Входящий перевод. Сумма: $1,000,000.00. Отправитель: Д.Риверс. Эмилия моргнула. Экран не погас. Цифры не исчезли. Один миллион долларов. Ровно. Одним платежом. Она знала зарплаты игроков. Она знала, что это огромные деньги даже для него. Обычно такие суммы жертвуют торжественно, на гала-вечерах, под вспышки камер и с налоговыми вычетами. Никто не швыряет миллион долларов в пятницу вечером через банковское приложение. Никто, кроме человека, чью гордость растоптали. Взгляд скользнул ниже. В графе «Назначение платежа» вместо стандартного канцеляризма был текст: «Потому что ты стоишь дороже, чем та мелочь, из-за которой мы поссорились. Сдачу оставь себе». Телефон выпал из её ослабевших рук на диван. Эмилия закрыла рот ладонью, чувствуя, как лицо заливает краска. Жар стыда был почти невыносимым. Это была не благотворительность. Это была пощечина. Звонкая, публичная, невероятно дорогая пощечина. Он не просто вернул «долг». Он уничтожил сам факт этого долга. Он швырнул в неё состоянием, просто чтобы доказать свою точку зрения. Этим переводом он сказал: «Ты назвала меня мелочным? Ты свела меня к сумме в чеке? Смотри. Для меня деньги — мусор. Как и то, что ты обо мне подумала». Эмилия смотрела на светящийся экран. Гнев, который она лелеяла последние дни, рассыпался в прах. Она дочь миллиардера. Её трудно удивить цифрами. Но этот жест… Эта мальчишеская, яростная, безумная расточительность потрясла её. Он сжег мосты. Залил их напалмом и засыпал сверху чистым золотом, чтобы она точно не смогла перебраться обратно. — Идиот, — прошептала она, и по её щеке скатилась горячая слеза. — Какой же ты самовлюбленный идиот… Теперь пути назад точно не было. Он закрыл этот гештальт самым дорогим способом. Следующие сутки Эмилия провела в состоянии, близком к лихорадке. Она смотрела на экран планшета, где в личном кабинете фонда светилась эта чудовищная, вульгарная цифра с шестью нулями. Миллион долларов. Она знала, как это выглядит со стороны. Щедрый жест. Благородство мецената. Отец будет в восторге, пресса напишет хвалебные статьи о «золотом сердце» Риверса. Но для неё каждый цент в этой сумме был пропитан ядом. Это не была благотворительность. Это была плата за выход. Дэмиан словно швырнул ей эти деньги в лицо со словами: «Вот сколько ты стоишь. Вот во сколько я оцениваю тот ущерб, который ты нанесла моему эго». Она не могла это принять. Если она оставит эти деньги в фонде, она согласится с его правилами игры. Она подтвердит, что их отношения были сделкой, которая просто пошла не по плану. — Ну уж нет, Риверс, — прошептала она, глядя на свое бледное отражение в темном окне офиса. — Ты не купишь последнее слово. Не в этот раз. Она схватила пальто. Ей нужно было увидеть его. Не на базе, где он прячется за маской робота, и не в кабинете. Ей нужно было поймать его там, где он не сможет сбежать.

***

Подземный паркинг элитного жилого комплекса был похож на склеп. Холодный бетон, запах бензина и тишина. Эмилия ждала у лифта. Она замерзла, но этот холод шел изнутри. Эти две недели молчания выморозили её полностью. Когда двери лифта разъехались, Дэмиан замер. Он был в черном худи, капюшон наброшен на голову. Он выглядел не просто уставшим — он выглядел человеком, который перегорел. Он посмотрел на неё без удивления. В его глазах не было ничего, кроме темной, глухой злобы. — Я не вызывал врача на дом, — его голос глухо ударился о стены. — Забери это. — Эмилия шагнула к нему, протягивая сложенный лист бумаги. Дэмиан даже не взглянул. Он знал, что там. — Это благотворительный взнос, Эмилия. Налоговая уже провела транзакцию. Возврат невозможен. — Не смей играть со мной в бюрократию! — Она говорила тихо, но в её голосе звенела сталь. — Миллион долларов. Ровно в сто раз больше суммы того чертова спора. Красивая математика, Риверс. Она сделала шаг ближе, преграждая ему путь. — Я поняла твой посыл. Ты молчал две недели, а теперь решил закрыть гештальт чеком? Ты вернул «долг» с процентами, чтобы показать, что деньги для тебя мусор? — Я сделал это, чтобы ты заткнулась, — ответил он жестко, пытаясь обойти её. — Нет, ты стой! — Эмилия схватила его за рукав. Её трясло. — Ты думаешь, этот миллион перечеркнет то, что было до того, как я узнала про спор? Ты думаешь, я забыла ту ночь? Дэмиан резко остановился. Желваки на его скулах заходили ходуном. Он медленно повернул к ней голову, и его взгляд был страшным. — Это ведь плата за всё сразу, да? — выдохнула она, и в её глазах стояли злые слезы. — За спор ты отдал Маркусу, а миллион — это мне за «дополнительные услуги»? За то, что я стояла перед тобой на коленях за день до того, как узнала правду? Она ткнула бумагой ему в грудь. — Это за то, что я глотала твою сперму, пока ты даже не мог заставить себя поцеловать меня? Тебе было настолько противно целовать «спорную ставку», что ты теперь решил завалить меня деньгами, лишь бы откупиться от этого воспоминания? Дэмиан перехватил её руку. Резко. Больно. Он вырвал лист и с яростью скомкал его в кулаке. — Ты дура, Ван дер Берг, — прорычал он. — Какая же ты клиническая дура. Он с силой отшвырнул бумажный ком в сторону. — Ты думаешь, я не поцеловал тебя тогда, потому что мне было противно? Он шагнул к ней, нависая сверху. В нем кипела ярость — настоящая, мужская обида человека, который отдал всё и не получил ничего. — Да я зубы стер в ту ночь, чтобы не впиться в тебя! Я умирал, как хотел тебя поцеловать. Я хотел поднять тебя с колен, прижать к себе. Эмилия замерла. Воздух вышел из её легких. — Что? Но… — Я боялся! — заорал он, и эхо его голоса заметалось по парковке. — Мы договорились: «без чувств». И я согласился на этот бред только ради одного — чтобы дать тебе время! Он шагнул к ней, и в его глазах полыхнуло отчаяние пополам с яростью. — Ты думаешь, мне нужен был просто секс? Я мог получить его где угодно! Я пошел на эту сделку, потому что надеялся, что через близость, через касания ты со временем поймешь, что я — не просто тело. Я хотел, чтобы ты осталась, Эмилия. Не телом — собой. Я думал, что если буду играть по твоим правилам, ты перестанешь бояться и откроешься мне в ответ. Он сжал кулаки, вспоминая ту ночь. — Но я ходил по лезвию. И в ту ночь… Я знал, что если поцелую тебя после того, что ты для меня сделала… я сорвусь. Я не выдержал бы. Сказал бы лишнее — и ты бы исчезла. Он горько, зло усмехнулся. — Я отвернулся не от брезгливости. Я отвернулся, чтобы не испугать тебя своей любовью. Я пытался спасти твою драгоценную «свободу», Эмилия. Он отступил на шаг, глядя на неё с нескрываемым разочарованием. — Но знаешь, в чем ирония? Я боялся зря. — Дэмиан, я… — она попыталась вставить слово, но он перебил её. — Я один был в этой лодке, Эмилия! — рявкнул он. — Я один влюбился как идиот. Я один мучился эти две недели, пока ты сидела в своем кабинете и ненавидела меня за старый спор. Он развел руками, показывая на пустой паркинг. — Ты ничего ко мне не чувствовала. Для тебя это была сделка, потом обида, потом принципы. А я сгорал. Я хотел быть с тобой, а ты видела во мне только врага или пациента. Он ткнул пальцем в сторону скомканной бумажки. — Этот миллион — это штраф за мою глупость. Я заплатил за то, что позволил себе влюбиться в ледяную статую. Я выкупил себя, Эмилия. Я заплатил, чтобы закрыть эту дверь. Потому что я устал быть единственным, кому это было нужно. Повисла звенящая тишина. Эмилия стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Её обвинения рассыпались в прах. Он не использовал её. Он любил её. И он злился, потому что считал, что её сердце осталось глухим. — Дэмиан… — она потянулась к нему, её голос дрожал от осознания катастрофы. — Я не знала… Я думала… — Ты думала то, что тебе было удобно, — отрезал он холодно. Ярость ушла, оставив после себя выжженную пустыню. — Ты всегда выбираешь худший вариант обо мне. Он обошел её и подошел к машине. Щелкнул замок. — Ты победила, доктор. Ты права: я мудак, я поспорил, я не поцеловал. Ты сохранила свою гордость и свою свободу. Наслаждайся. — Ты не можешь просто уехать! — крикнула она в отчаянии. — Теперь, когда я знаю… Он посмотрел на неё поверх крыши авто. — Могу. Сделка расторгнута. Пари закрыто. А чувства… — он усмехнулся, и эта улыбка не коснулась его глаз. — Чувства я как-нибудь вырежу. Ты же хирург, ты знаешь, что всё лишнее можно удалить. Он сел за руль. Дверь захлопнулась, отрезая его от неё. Двигатель ожил, и машина плавно, мощно тронулась с места. Эмилия осталась одна. Она смотрела на удаляющиеся красные огни.