Глава шестнадцатая.

      Первая неделя. «Гнев». Мир сузился до размеров его гостиной, пропитанной запахом лекарств и спертого воздуха. Дэмиан ненавидел всё: черный пластиковый ортез, который был похож на кандалы и натирал кожу до красных пятен; костыли, от которых ныли подмышки и ладони; солнце, которое слишком жизнерадостно светило в панорамное окно, подчеркивая слой пыли на мебели. Но больше всего он ненавидел её. Она приходила дважды в день. Ровно в восемь утра и вечера. Входила своим ключом, как тюремщик, без стука, принося с собой запах улицы и ненавистной бодрости. Утро начиналось с самого страшного ритуала. Гигиена. Полноценный душ был под запретом — швы еще не зажили, мочить ногу было нельзя, а стоять на одной ноге в скользкой кабине было слишком рискованно. Поэтому они разыгрывали сцену из жизни дома престарелых. Дэмиан сидел на специальном влагостойком стуле посреди просторной ванной комнаты. Вокруг — мрамор и хром, а он сидит голый по пояс, беспомощный, вытянув оперированную ногу. Рядом на тумбе стояла широкая чаша с теплой мыльной водой. Это был единственный способ помыться — обтирание влажным полотенцем. — Не дергайся, — говорила Эмилия сухо, отжимая махровую ткань. Вода с тихим плеском стекала обратно в чашу. Она подошла к нему сзади. Теплое, влажное полотенце коснулось его лопаток. Дэмиан сжал кулаки, уперевшись ими в колени. Это прикосновение жгло. Не от температуры, а от унижения. Его тело — совершенный инструмент, который еще две недели назад выдерживал столкновения с двухметровыми гигантами и приносил миллионы, — теперь было беспомощным куском мяса, который нужно мыть, как ребенка. — Ты давишь, — огрызнулся он, когда она провела тканью по шее. — У тебя руки вообще не из того места растут. Ты врач или мясник? Тебя в медшколе учили только резать, а не касаться людей? Эмилия не отвечала. Её лицо было сосредоточенным, взгляд направлен только на его кожу, но сквозь него. Она действовала механически: намылить, протереть, сполоснуть. Она перешла к его груди. Ей нужно было наклониться, чтобы протереть грудные мышцы. Её волосы, пахнущие тем самым цветочным шампунем, коснулись его плеча. Дэмиана передернуло. Близость её тела, которое он так хорошо помнил на вкус, и его нынешняя немощь создавали взрывоопасный коктейль. — Я сказал, легче! — рявкнул он и резко, грубо оттолкнул её руку. Движение было слишком резким. Эмилия потеряла равновесие, её рука ударила по чаше с водой. Емкость накренилась. Теплая мыльная вода хлынула через край — прямо на её шелковую блузку и строгие брюки. Эмилия замерла. Вода темным пятном расползалась по светлой ткани, облепляя тело, делая блузку полупрозрачной. Капли стекали с края столешницы на пол. Она медленно закрыла глаза. Глубокий вдох. Медленный выдох. Она считала до трех, чтобы не закричать. — Если ты не дашь мне закончить, — её голос был тихим, но в нем звенело напряжение, как в натянутой струне, — у тебя под ортезом начнутся опрелости. Или грибок. Ты хочешь, чтобы нога сгнила? — Отъебись, — зарычал он, глядя на неё с ненавистью. — Ты наслаждаешься этим, да? Видеть меня таким? Убирайся вон. Я сам помоюсь. Он пытался встать, но нога отозвалась острой болью, и он со стоном рухнул обратно на стул. Это окончательно добило его гордость. Он начал материть её. Грязно, зло, не выбирая выражений. Он выплескивал на неё всю ярость за сломанную карьеру, за свою беспомощность, за то, что она стоит тут мокрая, но сильная, а он — развалина. Эмилия молчала. Она взяла сухую салфетку, промокнула свою мокрую блузку, не глядя на него. Потом снова намочила полотенце и продолжила процедуру. Спокойно. Методично. Словно он не орал ей в лицо оскорбления. — Подними руку, — скомандовала она ледяным тоном, подступая к его подмышке. Дэмиан подчинился, тяжело дыша, отвернув лицо к стене. Он ненавидел её за это спокойствие. Но в своей слепой ярости он не замечал деталей. Он не видел, что её губы побелели и были сжаты в тонкую линию, чтобы не дрожать. Он не видел, как мелко трясутся её пальцы, когда она, закончив мытье, наклонилась, чтобы застегнуть липучки ортеза на его ноге. Она затягивала ремни, и на тыльную сторону её ладони упала одна-единственная, непрошеная капля. Не вода из чаши. Слеза. Но она быстро смахнула её, выпрямилась и снова стала железной леди. — Процедура окончена. Переодевайся, я принесу завтрак. Вторая неделя. «Отчаяние». Ярость, которая питала его первые дни, выгорела, оставив после себя черную, засасывающую дыру. Апатию. Дэмиан лежал на диване, тупо глядя в работающий телевизор. Звук был выключен, но картинка говорила громче слов. Шел второй раунд плей-офф. «Титаны» играли без него. Комментаторы в студии уже перестали обсуждать его травму с трагическим придыханием. Теперь они сухо анализировали, как схема игры перестроилась под нового разыгрывающего. Его имя — «Риверс» — упоминалось всё реже, и уже в прошедшем времени. Мир спорта не просто жесток — у него память золотой рыбки. Ты Бог, пока ты забиваешь. Как только ты ломаешься, ты становишься статистической погрешностью. Архивным кадром. И никто даже не пришел. За две недели порог его пентхауса не переступил ни один человек, кроме курьеров. Ни Джексон с его тупыми шутками — видимо, побоялся гнева капитана. Ни Маркус — у него семья, дети. Ни те модели, которые раньше висли на Дэмиане в клубах и клялись в вечной любви в инстаграме. Даже родственники ограничились дежурным звонком и корзиной фруктов, которая теперь гнила на кухне, привлекая мошек. Им было проще любить образ «чемпиона» по телевизору, чем возиться с угрюмым калекой. В этой звенящей, ватной тишине, прерываемой только шумом дождя за окном, был один-единственный постоянный звук. Цокот её каблуков. У неё были круги под глазами, которые не мог скрыть даже самый дорогой консилер. Она приносила еду из ресторана, перекладывала её в тарелки, разогревала, хотя он почти не ел. Она меняла лед в компрессе. Она заставляла его делать упражнения. — Почему ты здесь? — спросил он однажды вечером, когда она молча собирала разбросанные по полу пустые банки из-под газировки. Голос его был хриплым, чужим от долгого молчания. — Тебе не платят за няньчанье. У тебя есть штат. Ассистенты, медсестры, стажеры. Эмилия остановилась с банкой в руке. Она не обернулась сразу. — Я перераспределила обязанности, — ответила она ровным тоном, подходя к мусорному ведру. — Джерри взял на себя основной состав. Сара занимается бумагами. — Почему? — Дэмиан приподнялся на локтях, сверля её спину злым взглядом. — Зачем ты тратишь по четыре часа в день на дорогу и сидишь тут со мной? Чтобы убедиться, что я не повесился? Или тебе нравится видеть, как я деградирую? Она повернулась. В свете торшера она выглядела смертельно уставшей. — Потому что ты — самый сложный пациент в моей карьере, Риверс. И самый дорогой актив клуба. Я не доверю твое колено стажерам, которые могут пропустить отек или неправильно выставить угол на ортезе. Если твое восстановление пойдет не так — это будет моя вина. А я не хочу из своего кармана платить за неудачу. Это была ложь. Точнее, полуправда. Официальная версия. Дэмиан хмыкнул. — А как же твоя личная жизнь? — ядовито спросил он. — У тебя нет друзей? Где тот гонщик, с которым ты летала в Монако? Почему ты торчишь здесь, в этой дыре, с неудачником, который даже до туалета дойти без помощи не может? Эмилия замерла. Её пальцы, сжимавшие край столешницы, побелели. Вопрос про гонщика уколол её, но она пропустила его. Её зацепило другое. Она посмотрела на пустую, темную квартиру. На гору неразобранной почты. На телефон Дэмиана, который молчал уже неделю. — Потому что больше некому, Дэмиан, — тихо сказала она. Эти слова ударили его сильнее, чем разрыв связки. Сильнее, чем любой хейт в прессе. В них была страшная, голая правда. У него были миллионы долларов, слава, кучи подписчиков. Но когда погасли софиты, в его вселенной осталось только одно живое существо. Женщина, которую он оскорблял неделю назад. Женщина, которой он швырнул в лицо деньги. Женщина, которая имела полное право ненавидеть его, но которая каждое утро варила ему кофе, потому что знала: больше никто не придет. Дэмиан отвернулся к стене, чувствуя, как к горлу подступает горячий, душный ком. — Уходи, — прошептал он. — Просто… уходи сегодня пораньше. Но он услышал, как она выдвинула стул и села. — Нет. У нас по плану еще двадцать минут криотерапии. Она осталась. Третья неделя. «Депрессия». Время потеряло форму. Дни слились в одну бесконечную серую полосу. Дэмиан перестал вставать с дивана, если в этом не было острой биологической нужды. Он перестал включать телевизор — звуки внешнего мира раздражали. Он перестал бриться, и густая, темная щетина превратилась в неопрятную бороду, которая скрывала его впалые щеки. Пентхаус, раньше сиявший чистотой, погрузился в полумрак. Воздух стал тяжелым, пропитанным запахом пыли, лекарств и немытого мужского тела. Эмилия приходила и первым делом разрывала этот кокон. Резкий звук раздвигаемых штор резал слух. Дневной свет врывался в комнату безжалостным прожектором, высвечивая кружащуюся пыль и его бледное лицо. — Вставай, Риверс, — её голос звучал не громко, но отчетливо. — Время уколов. Дэмиан даже не открывал глаз. Он морщился от света и натягивал диванную подушку на голову, пытаясь спрятаться обратно в темноту. — Иди к черту… — его голос был глухим, невнятным, словно шел из-под земли. — Оставь меня сдохнуть спокойно. — Не драматизируй. Руку. Она сдергивала подушку. Не грубо, но настойчиво. Он не сопротивлялся. У него не было сил на споры. Он протягивал руку вяло, как тряпичная кукла, позволяя ей делать с собой что угодно. Он чувствовал холод спиртовой салфетки, укол иглы, жжение лекарства в вене. Но всё это происходило словно не с ним. Словно он наблюдал за процедурой со стороны, вися где-то под потолком. В эту неделю он почти перестал замечать её как личность. Она стала тенью. Функцией. Белым халатом, который мелькал на периферии зрения. Мебелью, которая почему-то умела говорить и требовать. Самым сложным была еда. Аппетит исчез вместе с желанием жить. Она заставляла его есть. Эмилия садилась на край дивана с шейкером в руках. — Пей. Дэмиан лежал, уставившись в трещину на потолке. — Не хочу. — Это не просьба. Твой квадрицепс теряет объем. Мышцы атрофируются с пугающей скоростью. Если ты потеряешь еще килограмм мышечной массы, восстановление затянется на месяцы. — Мне плевать, — прошептал он. Ему действительно было все равно. Какая разница, сколько мяса на ноге, если он больше никогда не сможет летать? — А мне нет. Пей. Она подносила шейкер к его губам, как ребенку. Он сжимал зубы. — Открой рот, Дэмиан, или я введу это через зонд. Ты знаешь, я могу. Он смотрел в её глаза. В них была усталость, граничащая с отчаянием, но не было жалости. Там была стальная воля, которой у него самого больше не осталось. Он открывал рот и делал глоток. Вкус ванили и химии вызывал тошноту, но он глотал. Просто чтобы она замолчала. Просто чтобы она убрала от него свои требовательные руки. Он пил, глядя сквозь неё. Он чувствовал себя мертвым. Его тело — этот искалеченный, ноющий кусок плоти — всё еще лежало на диване в Манхэттене. Но Дэмиан Риверс — «Титан», звезда НБА, золотой мальчик лиги — умер на том паркете в Милуоки. Здесь лежал только его пустой каркас. А эта упрямая женщина с ледяными глазами почему-то отказывалась подписывать свидетельство о смерти и каждое утро пыталась реанимировать труп. Четвертая неделя. «Принятие». Туман начал рассеиваться во вторник. Впервые за месяц Дэмиан проснулся не с желанием умереть, а с простым, забытым чувством голода. И с тишиной в голове. Куда делась его ненависть? Она просто иссякла. Ненависть — это сильное, энергозатратное чувство. Она требует страсти. А Дэмиан потратил весь свой эмоциональный ресурс на жалость к себе в эти две недели депрессии. Он так глубоко ушел на дно собственной боли, что просто забыл ненавидеть Эмилию. У него кончилось топливо, чтобы поддерживать огонь вражды. Она стала просто фактом его биографии. Как мебель. Как это чертово колено. Эмилия, как обычно, возилась с аппаратом для миостимуляции у его ног. Дэмиан сидел в кресле, глядя на нее сверху вниз. Впервые за долгое время он смотрел на неё осознанно. Она сидела на полу, на коленях, распутывая провода. Её строгая юбка-карандаш натянулась на бедрах, обрисовывая фигуру. Дэмиан, несмотря на депрессию, боль и ортез, вдруг почувствовал укол чисто мужского интереса. Живого, плотского. Его взгляд скользнул по изгибу её бедра, по округлой, упругой заднице, которая была так близко, на расстоянии вытянутой руки. Он увидел, как вздымается её грудь под тонкой шелковой блузкой — она дышала тяжело, прерывисто, словно только что пробежала марафон. «Красивая», — мелькнула мысль. Древняя, простая, биологическая мысль, которая означала, что он начинает оживать. Но потом он посмотрел выше. Она подключила штекер, выпрямилась на коленях и откинула назад прядь волос, упавшую на лицо. Это движение… оно было таким бесконечно, смертельно уставшим. Дэмиан перевел взгляд на её лицо и нахмурился. Он увидел то, чего в упор не замечал в своем эгоистичном угаре. Заострившиеся скулы — она похудела килограмма на три, не меньше. Её лицо осунулось, потеряв тот лоск «девушки с обложки Forbes». Темные круги под глазами, которые она уже даже не пыталась замазать. И руки. Её указательный палец. Ноготь был сломан под корень. Грубо, неровно. У неё — у Эмилии Ван дер Берг, чей маникюр всегда стоил дороже его кроссовок. — Черт, этот прибор опять барахлит, — пробормотала она себе под нос, сжимая пластиковый корпус побелевшими пальцами. — Ты криворукая, — привычно буркнул он. Слова вылетели на автомате, по старой памяти. Рефлекс: она ошибается — он кусает. — Даже провода настроить не можешь. У тебя руки из задницы растут. Он ждал ответа. Ждал, что она огрызнется, выпрямит спину, скажет что-то про его несносный характер. Это была их игра, их ритуал. Но она не огрызнулась. Не закатила глаза. Не сказала ни слова. Эмилия просто замерла на секунду. Её плечи опустились, словно на них положили бетонную плиту. Она медленно выдохнула и посмотрела куда-то в пыльный угол комнаты, мимо него. В её глазах была такая глухая пустота, такое смирение перед его грубостью, что Дэмиану стало физически тошно от самого себя. Она терпела. В его голове что-то щелкнуло. Месяц. Тридцать дней его дерьма. Он оскорблял её. Он швырял в неё едой. Он игнорировал её. Он называл её худшими словами. И тут его накрыло осознание. Холодное, логичное, беспощадное. Почему она здесь? Она сказала: «Это протокол». «Я лучший врач». Бред. Она — глава медицинского департамента. У неё в подчинении штат из десяти человек. Есть Джерри, есть Сара, есть стажеры. Она могла нанять лучшую частную медсестру Нью-Йорка, которая меняла бы ему утки и выслушивала маты за тысячу долларов в день. У неё не было никакой необходимости делать это самой. Мыть его в тазике. Кормить с ложки. Терпеть унижения от небритого алкоголика. Ради денег? Смешно. Её отец купит этот дом и не заметит. Ради репутации? Никто не видит, что происходит в этих стенах. Пресса не знает, кто меняет ему лед. Ради чувства вины? Возможно. Но чувство вины не заставляет тебя сидеть у постели больного до полуночи, когда можно просто откупиться чеком, как сделал он сам. Он смотрел на неё — на женщину, которая сидела у его ног, уставшая, сломленная, с обломанным ногтем, и продолжала возиться с проводами, чтобы ему стало легче. Она врала. Она врала про протокол. Она не отправляла к нему замену не потому, что не доверяла им его колено. А потому что она не могла доверить его никому другому. Даже если она сама этого не понимала, даже если она убедила себя, что это просто «работа» — её действия кричали об обратном. Ей было не все равно. В этом пустом мире, где от него отвернулись все «друзья», она осталась единственной, кто держал его за руку, пока он падал. И вдруг пазл сложился. Все эти «принципы», «деньги», «споры», «миллионы» — всё это была шелуха. Гордость. Реальность была здесь. В том, как она сейчас тайком потерла висок, пытаясь унять мигрень, но не ушла. Дэмиан пошевелил пальцами. Ему безумно захотелось протянуть руку и коснуться её волос. Погладить. Извиниться. Но он остановил себя. Он не имел права. После всего, что он ей наговорил, любое его касание будет ожогом. — Эй, — позвал он тихо. Тон изменился. Кардинально. В нем больше не было яда, не было той привычной претензии капризной звезды. Она вздрогнула всем телом, словно от удара, и резко повернулась к нему, уже набирая воздух, чтобы защищаться. — Что? Больно? Ток слишком сильный? Я убавлю… — Нет, — он покачал головой, глядя ей прямо в глаза. Впервые за месяц он смотрел на неё, а не сквозь неё. — Закажи кофе. — Кофе? — она растерялась. — Да. Нормальный, из той кофейни на углу. Не ту жижу, что ты пьешь из автомата. И себе тоже возьми. Большой латте или что ты там любишь. Он помолчал секунду и добавил: — Ты выглядишь хреново, Ван дер Берг. Эмилия моргнула. Она была так удивлена сменой тона, что забыла надеть маску безразличия. Уголок её губ дернулся — не в улыбке, а в нервном спазме. — Спасибо за комплимент, Риверс. Очень галантно. — Это не комплимент. Это диагноз. Он откинулся в кресле, не сводя с неё глаз. В его взгляде появилась тяжесть — но это была тяжесть осознания, а не злобы. — И закажи еды. Я голоден. По-настоящему. Она посмотрела на него с подозрением. Она искала подвох. Она ждала, что сейчас он скажет: «А теперь пошла вон». Но он просто ждал. Она медленно кивнула, достала телефон и начала набирать номер, всё еще косясь на него. Дэмиан наблюдал за ней. Он видел, как дрожат её руки, когда она держит трубку. Видел, как она хмурится. Он начал замечать её снова. Но теперь он видел не «трофей за десять тысяч». И не врага, которого надо уничтожить. Он видел человека, который спасал его жизнь все эти тридцать дней, пока он старательно пытался её разрушить. И это осознание — что она, возможно, любит его вопреки всему, даже вопреки здравому смыслу — пугало его до дрожи. Потому что теперь он понял, насколько сильно он перед ней виноват.