Лед и Пламя. На грани

Я не нахожу себя, это напоминает гибель Будто тело на цепях идёт куда-то ближе к рыбам Я прибитый на кресте и ты со мной, где бы я ни был Моя жизнь не будет гонкой, а ты думай, что я выбыл

И мне по***, что ты думаешь И потому я без оков Это время меня режет саблезубым тесаком Внутри черепа фейерверки, просто жизнь не без забот

Я по новой разряжу в себя обойму В новой жизни точно всё будет по-моему Но ничто ещё меня не обезболивало так Как она и её губы в меланхолии

      𓆩 灯 Пламя 灯 𓆪

      Тревожность постепенно поднималась изнутри. Саске замечал, как сердце бьётся чаще, а дыхание становится неглубоким и прерывистым.       Прошлое больше не возникало по его воле. Оно возвращалось с резкой точностью, отсекая настоящее. Воспоминания: мать с её нежными пальцами, отец с тяжёлыми словами, и Итачи, не просто брат, а центр его мира. Имя, в котором заключалась вся боль и причина не отпускать мечту о мести. Эти фрагменты давно перестали утешать. Они стали ядовитыми и непреодолимыми. Всё, что когда-то было ценным, теперь ощущалось пустым, мёртвым и полным утраты.       Не было места ни в этом пространстве, ни в себе. Обстановка вокруг была враждебной, словно каждый угол напоминал ему, что здесь ему не место. Даже в отсутствии Орочимару его присутствие витало в воздухе, как едва уловимая тень, проникающая в каждый уголок. Его слова, холодные и чуждые, всё закрывали: «Так нужно», «Тебе не стоит знать». Они не открывали пути, а лишь оставляли пустоту и тревогу.       Саске больше не ждал от себя ничего, кроме движения вперёд. Внутри не осталось ни света, ни желания измениться. Всё, что когда-то его определяло, исчезло. Шаринган, который раньше открывал мир, теперь лишь обострял восприятие. Он не давал ни ответов, ни пути. Всё утратило значение. Боль слилась с покоем, и пустота внутри больше не пугала. Она стала частью его, основой, на которой он выжил.       Но несмотря на это, он слышал её. Не как воспоминание, а как реальный и невозможный голос, который разрушал всё, на чём держался его внутренний порядок. Она не должна была быть частью его мира. Она должна была исчезнуть вместе со всеми, кого он оставил в прошлом. И всё же Айрин была здесь, как необъяснимый факт, как ошибка, которую он никак не мог исправить.       Саске хотел, чтобы её не существовало. Хотел уничтожить её одним движением, стереть навсегда, чтобы её образ исчез. Он представлял, как легко это было бы сделать. Один удар, и тишина. Реальная тишина. Он знал, что способен на это. В такие моменты тело становилось крепче, сердце било реже, а дыхание выравнивалось до состояния почти мёртвого спокойствия.       Но он не двигался.       И в этом бездействии было больше ярости, чем в сотне ударов. Саске знал, что это слабость. Слово простое, но от него разило чем-то липким. Он повторял его про себя с нажимом, будто хотел вдавить в черепную коробку, чтобы заглушить всё остальное.       Решение пришло не в разуме, а в теле. Мышцы напряглись, сердце ударило, и он пошёл. Ноги несли его сквозь тёмные коридоры. Учиха знал, что найдёт её. Он должен был найти, чтобы покончить с этим или хотя бы убедиться, что не может.       Саске толкнул дверь медленно, с тем внутренним усилием, которое требуется не мышцам, а воле. Скрип дерева будто играл по нервам. Он ожидал увидеть её спящей, беззащитной и уязвимой. Надеялся увидеть в её взгляде признание или страх.       Учиха хотел этого. Реакции.       Но её не было. Комната встретила его пустотой, как будто Айрин никогда здесь не была. Саске стоял, ощущая, как всё внутри начинает клокотать.       Она ускользнула. Как всегда... Каждый раз, когда он пытался вырваться, она исчезала, оставляя за собой лишь хаос.       В этот момент он понял, что ненавидит её не за то, что она существует, а за то, что её присутствие превращало его мысли в поле боя.

幻術𓆩 Лед 𓆪幻術

    Они были на нижнем уровне убежища. Здесь всё подчинялось строгому контролю, а за пределами порядка начиналась бездна.       Всё вокруг было пропитано властью Орочимару. Его присутствие ощущалось в воздухе и в камнях под ногами. Однако тень Акацуки не спешила исчезать, напоминая о себе постоянной угрозой, приближающейся с каждым днём. В этой безвыходности, в вынужденной принадлежности к чужой игре, Айрин неожиданно ощутила странное. Быть под защитой Орочимару оказалось выгоднее, чем оставаться одной. Это было временное убежище и временная зависимость, но значимая.       В этом ощущении она нашла смысл — выждать момент и взять своё.       Орочимару, в своей изощрённой щедрости, выделил каждой по комнате, давая понять, что даже личное пространство принадлежит ему. Однако этой ночью Айрин оказалась в тесной комнате Хируки не по своей прихоти, а по необходимости.       Проклятая печать, выжженная на коже подруги, словно ожила. Она растекалась по телу жаром и болезнью, забирая силы. — И долго мы здесь протянем? — сорвалось у Хируки, её болезненный взгляд скользнул по кристаллу, вспыхнувшему в полумраке комнаты тусклым светом.       Красноволосая молчала, утопая в своих мыслях, и лишь спустя миг ответила: — Не уверена, — выдохнула она, в очередной раз поднося свою ладонь ко лбу зеленой макушки.       Время тянулось вязко и бесконечно.       Жар подруги наполнял комнату, превращая воздух в тяжёлую, электрическую массу. Айрин сидела у изголовья, сжимая тряпичную ткань, погружённую в ледяную воду. Бесцветные губы подрагивали, когда она осторожно прикасалась к лбу Хируки, словно пытаясь отогнать лихорадку одним лишь прикосновением. Каждый раз, когда кожа подруги обжигала её, дрожь пробегала по спине. — Держись… — её голос едва различим, срывающийся на шёпот. Взгляд Айрин был полон немой, мучительной боли. Она молила ночь о пощаде, но ночь, равнодушная и бесконечная, лишь сгущала свой мрак, давя на плечи.       Айрин вжимала ногти в ладони, ощущая, как стены сжимаются и превращают пространство в гробницу. Тело Хируки, брошенное на постель, больше не дышало жизнью. Осталась только безвольная оболочка, из которой вот-вот уйдёт последнее тепло. Мысль о её потере заставляла сердце Айрин дрожать.       Знак проклятия на шее Хируки полыхал ядовитым огнём. Он то разжигал её тело, то обрушивал в ледяную пустоту. Зелёные локоны, почти почерневшие от влаги, липли к лицу. С каждым вдохом Хирука будто вырывала воздух из самой бездны. Бред уносил её всё дальше, и Айрин, вслушиваясь в бессвязные слова, понимала, что разум подруги уже ушёл за грань.       Воспоминания Хируки вспыхнули перед её глазами, словно сцены из старого, потрескавшегося фильма. Она снова видела Нано Якуши, свою маму. Её голос, тёплый и родной, звал всех детей к ужину. Маленькая, уютная кухня в сиротском приюте, где мама заботилась о каждом, как о своём. Хирука помнила её руки, вечно занятые делом, но никогда не знавшие усталости, если речь шла о заботе. Один её взгляд мог успокоить любой страх, одна улыбка способна была разогнать самую плотную тьму.       Хирука снова была там, в саду приюта, под раскидистым дубом, чья тень казалась надёжнее любых стен. Рядом сидела Айрин, ещё живая, ещё светлая, ещё не знавшая предательства и боли. А напротив стояла мама. Её тёплые руки привычно скользили по их волосам, заплетая не только нетугие косы, но и иллюзию безопасности. — Помните, девочки, — ласково, почти шёпотом, говорила мама, — тот, кто лечит, становится светом для тех, кого поглотила тьма. Вы — мой свет...       Теперь эти слова звучали иначе — как проклятие, как издёвка над теми, кто слишком рано поверил в спасение. Свет... Но какой ценой?       Пальцы Хируки непроизвольно сжались, словно пытались удержать то, что давно рассыпалось в прах, поймать голос, прикосновение... хоть что-то. — Мама! — вырвалось из пересохшего горла, но этот звук растаял в удушливом полумраке комнаты, словно и не прозвучал вовсе.       В последний раз, когда она её видела, мама обернулась на пороге, улыбнулась и сказала: — Берегите друг друга, мои птенцы...       Это была её последняя миссия.       Хирука помнила, как наставник, холодный и равнодушный, сообщил ей о гибели мамы. Он говорил о «непредвиденных обстоятельствах» и «героической жертве», но для Хируки это было невыносимо.       В те дни Айрин стала для неё чем-то большим, чем подруга. Она была сестрой, единственным светом в бездне пустоты. Айрин молча сидела рядом, когда каждый вдох казался ошибкой, когда Хирука сжималась от боли. И в эти моменты её руки, дрожащие, но крепкие, обнимали, пытаясь удержать её от краха. Она приносила горячий настой, поддерживала чашку, пока Хирука едва могла дышать, возвращаясь из глубины, в которую не следовало смотреть. Эти моменты были полны тепла, которое не требовало благодарности, участия без жалости. Но даже это не могло затушить огонь, выжигающий шрамы на душе.       Со временем хватка боли ослабла, словно само время сжалилось. Жар отступил, бледность исчезла, и на щеках Хируки появился слабый румянец, словно жизнь возвращалась в её тело.       Айрин молча наблюдала за этим хрупким чудом, впервые за долгое время позволяя себе выдохнуть. Теперь, когда подруга наконец начала приходить в себя, она позволила себе отойти. Ненадолго оставив Хируку под присмотром Кабуто, чьё детство пересекалось с их общим. Он тоже был сиротой, выросшим в тех же стенах, и, как ни странно, именно это давало ей право. Пусть зыбкое и ненадёжное, но всё же право доверить ему самое ценное.       Кабуто удивительно легко согласился, лишь скользнув по ней снисходительным взглядом. Но Айрин было всё равно. Её одежда, пропитанная потом и влагой, неприятно липла к коже, вызывая раздражение. Смена наряда стала необходимостью.    Приблизившись к владениям, выделенным Орочимару для неё, она сразу заметила приоткрытую дверь. В воздухе витала напряжённость.       Когда Айрин вошла, она увидела фигуру, стоящую у стола.       Саске.       Даже в полумраке она безошибочно узнала его. Учиха стоял к ней спиной, полностью поглощённый изучением того, что лежало на столе.       Её записи? Вероятно. — Чем могу помочь? — с едва заметной иронией в голосе спросила она, скрестив руки на груди.     Саске не сразу ответил. Он молчал. Его пальцы медленно скользили по краю бумаги, взгляд был сосредоточен на записях. Саске усердно читал бессмысленные строчки, написанные на одном и том же листке бумаги.       Он не спешил повернуться, избегая её взгляда, словно пытаясь раствориться в пространстве. — Почему Орочимару так заинтересован в тебе? — наконец заговорил Учиха, его голос был низким и холодным. Он решил, что наиболее уместно будет задать этот вопрос первым.     Айрин чуть приподняла бровь, подавляя усмешку. Она сделала несколько шагов вперёд и села на край кровати, оценивающе взглянув на него. — Я только сейчас заметила, как ты повзрослел, Саске. — Отвечай, — устало выдохнул он, прикрыв глаза на мгновение, будто пытаясь подавить раздражение.     Приняв удобное положение, Айрин оживленно наблюдала за тем, как Саске пристально изучал содержимое её стола.       Мимолетные игры в прятки уже выводили Айрин. Она предпочитала открытый и прямой контакт с собеседником, и когда она почувствовала, что Учиха намеренно избегает её, Айрин всё больше начинала испытывать нетерпение. — Орочимару всегда выбирает тех, кто ему выгоден... — Ты играешь словами? — Саске наклонил голову, его взгляд, наконец, нашёл её лицо. — Мы оба стоим перед загадкой, не так ли? Только тебе эта головоломка, похоже, важнее.     Саске медленно повернулся к ней, его глаза холодно сверкнули в тусклом свете комнаты. — Мне нужно знать, как скоро ты исчезнешь. — К счастью, ты не тот, кто это решает, — ответила она с оттенком пренебрежения, намеренно провоцируя.     Её слова заставили Саске шагнуть вперёд. Теперь они находились всего в нескольких шагах друг от друга, и напряжение стало почти осязаемым. — Кажется, остатки разума покинули тебя куда раньше, чем я ожидал, — холодно обронил Саске. Пальцы скользнули к рукояти меча, не спеша, с отработанной до автоматизма уверенностью, не для угрозы — скорее, как напоминание о безусловном праве на силу.       Айрин задержала на нём долгий, испытующий взгляд — в её золотистых глазах не было страха, лишь небрежная дерзость, за которой таилась усталая злость на саму необходимость оправдываться. — Я зашла лишь за тем, чтобы сменить одежду и вернуться к своим делам, — произнесла она ровно, словно каждое слово было выверено и отточено. — Но раз уж ты решил задержаться… Покажи мне свою решимость, Учиха. Если она у тебя вообще ещё осталась.       Он не пошевелился сразу. Лишь тень промелькнула в тёмных глазах, прежде чем Саске неторопливо, почти с ленивой грацией, вытащил меч из ножен. Сталь блеснула в полумраке комнаты, и за одно плавное движение лезвие уже упёрлось в её горло. Легко, как напоминание о том, насколько зыбка любая уверенность. — Ты слишком высоко себя ставишь, — тихо бросил он. — Может, стоит прямо сейчас избавить этот мир от ещё одной проблемы?       Острая линия стали оставила на бледной коже тонкий след, багряный и хрупкий, но Айрин не шелохнулась. Она смотрела прямо в глаза человеку, от чьего имени здесь дрожали даже самые сильные. Но в её взгляде не было ни мольбы, ни испуга — только усталость. — Ты действительно боишься меня. — её голос был тихим. — Боишься того, что когда-нибудь тебе придётся признать — не я твоя самая большая угроза, Саске.              Мгновение, и тонкое напряжение в его пальцах выдало больше, чем любые слова. Айрин не стала ждать. Одним быстрым движением, почти играючи, она выскользнула из-под лезвия, перекатилась через край постели и, едва касаясь пола, оказалась за его спиной. Пальцы уже сжимали кунай. Лёгкий, знакомый, надёжный. — Ну и что теперь? — её голос стал мягче, почти ласковым.       Саске медленно повернулся, не делая резких движений, и в этот миг он напоминал не юного мстителя, а хищника, привыкшего выслеживать добычу долго и терпеливо. — Ты играешь с огнём, Айрин, — произнёс он наконец, и в этих словах было всё: предупреждение, усталость, холодная расчётливость.       Она усмехнулась уголком губ, и эта улыбка показалась ему куда опаснее любого оружия в её руках. — Хмм… пламя… а что ещё нам нужно? — кунай по-прежнему блестел в её пальцах. — Играть стоит лишь тогда, когда есть что потерять.     Айрин наслаждалась моментом. Её лёгкая улыбка и поднятый подбородок ясно говорили: "Я здесь хозяйка, и ты это знаешь". Возрастной разрыв в пять лет только добавлял ей уверенности. "Мальчишка", — мелькнула мысль, но она не стала говорить это вслух.       Девушка была явно не в себе, возможно из-за усталости. Её грань между разумом и безумием стерлась окончательно.     Но эта игра на грани всегда манила её. Айрин не боялась опасности — она жила ради неё. Всегда балансировавшая на острие ножа ощущая неуловимый предел между безумием и неоправданной смелостью, однако выходящая из воды сухой. И это приносило девушке удовольствие.     Любопытство становилось все поглощающее, и Айрин с нетерпением жаждала узнать, на что он стал способен. Сколько времени прошло с их последней встречи? Год? Два?       Девушка внимательно изучала Учиху. Словно видела его впервые.       Он стал другим.       Её взгляд скользнул по его лицу, выискивая признаки изменений.       Черты лица были резкими, словно вырезанными скульптором, которому надоело работать с мягкими линиями. Его движения стали более точными. Даже его запах изменился — холодный, но манящий, как свежий ветер перед грозой.     Наконец, бесконечные секунды, тянувшиеся, словно целые минуты, истекли. Напряжение, достигло своего пика, прежде чем началось движение. Айрин и Саске молча заняли новые позиции, их тела синхронно двигались. Лезвия столкнулись с ярким звоном, и лица обоих исказились, но если на лице Айрин играла широкая ухмылка, полная уверенности и вызова, то Саске оставался холодным и бесстрастным.       И вдруг из тени возник третий игрок.       Кабуто, проявив мастерство владения элементом воздуха, молниеносно распределил чакру, создавая два мощных воздушных потока. Ветер ревел вокруг, превращая комнату в центр бушующего урагана. Потоки были настолько сильными, что Саске и Айрин пришлось остановиться, забыв о своей схватке. — Здесь вам не место для выяснения отношений, — с легкой улыбкой произнес Кабуто, поправляя круглые очки, на которых танцевали отблески хаоса.     Вихрь с силой впечатал девушку в стену, так что из лёгких выбился воздух. На мгновение она забыла, как дышать, а перед глазами мгновенно пронеслась мысль о напарнице, оставшейся в одиночестве. Беспокойство закралось в сознание, вытесняя всё остальное. — Уйди с дороги, — прорычал Саске, его голос был полон злости, а взгляд — ярости. Он с лёгкостью поднялся, но прежде чем сделать шаг, Кабуто оказался рядом. Ловким движением он прижал плечо Учихи к стене, удерживая его от резких действий. — Не стоит этого делать. Орочимару-сан не будет доволен, — сказал он ровным, но твёрдым голосом. — Да мне плевать. — Пойдём, Саске. Здесь тебе нечего делать, — продолжил Кабуто, протягивая ему руку, чтобы помочь подняться.     Учиха чертыхнулся, его взгляд вспыхнул. Он резко оттолкнул протянутую руку, словно отрицая не только её, но и весь окружающий мир...