Лед и Пламя. Последствия

幻術𓆩 Лед 𓆪幻術

— Гребанное дерьмо. Она собиралась убить тебя! — продолжила Хирука, повысив голос. — Если бы не Орочимару, тебя бы сейчас просто не было, — прошипела она, подхватывая подругу под руку.     Тусклый свет от лампы, едва горящей свечой, дрожал на стенах, отражая мрак, который дробился в лужах крови. Айрин, сползшая к стене, почти не реагировала на прикосновение — дышала резко, с трудом. Одежда, насквозь пропитанная собственной кровью, уже прилипала к коже. — Ооо... он, собственно, и запустил весь этот цирк... прекрасно знал, чем всё закончится... а ещё вколол мне какую-то дрянь, которая не позволила мне регенерировать, — голос красноволосой был сдавленным, но ни капли не дрожал; раздражение в нём звучало как упрёк, обращённый не столько к подруге, сколько к обстоятельствам.     Помещение будто нарочно сохраняло холод и влагу. Хирука не могла усидеть на месте: сновала по комнате с лицом, в котором тревога билась о злость. От долгого хождения у неё дрожали пальцы. Она наконец опустилась рядом, коснулась открытого ранения на боку Айрин и, скрипя зубами, начала подлечивать. — Зачем ты вообще туда полезла? — выдохнула она, слишком громко для этой тишины. — Видела же, что противник сильнее. Ты даже чакру использовать не могла, на что ты, чёрт возьми, рассчитывала? — Свет лампы, мерцающий в такт дрожи её дыхания, делал тени вокруг зловещими.     Айрин смотрела в потолок, едва слыша подругу. Картина «Ямы» всё ещё стояла перед глазами. На неё смотрела толпа — будто не на человека, а на тряпичную куклу, выкинутую ради зрелища.       И та девушка — её противник. Грубая, хладнокровная, отточенная до безобразия. — Потому что у меня не было выбора... или ты думаешь, что мне приятно выглядеть, как жалкая куча дерьма перед всеми этими уродами?!       Хирука застыла, словно внезапно утратила ориентацию в пространстве, в котором обычно чувствовала себя уверенно. Это была не та Айрин, с которой они привыкли подшучивать над врагами или обмениваться короткими репликами в разгар хаоса. Не та, чей смех будто всегда звучал где-то в стороне от происходящего, как будто она знала больше, чем говорила. Сейчас в её голосе не было лёгкости. Ирония исчезла. Осталась только сдержанная, выверенная злоба.     Теперь было очевидно — ситуация гораздо серьёзнее, чем Хирука могла предположить. — Карин… — Хирука прошипела, с тем напряжением, с каким люди вспоминают собственные ошибки. — Она всё перекрутила. Настолько тонко, что даже те, кто знал нас не первый день, клюнули. Это же она наплела ему ложь о том, что мы собирались бежать, а она якобы это подслушала и взяла с собой Учиху, чтобы предотвратить побег. И как итог, теперь все настроены против нас!       Она снова поднялась, задевая плечом край стены, и начала расхаживать по комнате, шаг за шагом, будто бы её разум не мог оставаться в одном положении дольше пары секунд. Губы, обгрызенные до сырой ткани, вновь оказались в плену собственных зубов, и, казалось, она уже не чувствовала боли — настолько привычным стал этот жест. В промежутках между рывками она вспоминала, что Айрин всё ещё нуждалась в лечении. Садилась рядом, начинала выравнивать дыхание, подносила руки — и уже через пару минут снова поднималась, не в силах усидеть. — Пусть ненавидят... очередные имена в списке, — отрезала Айрин, её взгляд снова скрылся за маской безразличия. — Этим уродам придется встать в очередь. Мы уже проходили через это. И ничего, стоим.       Людей, которым её существование казалось проблемой, было достаточно, чтобы составить целую армию, и за все эти годы ни один из них не остался без повода для критики — её решения, стиль боя, даже то, как она смотрела на других, всегда становилось предметом обсуждений. Они всегда находили, к чему придраться, словно это их касалось или их мнение что-то значило. Особенно часто такие взгляды сопровождали разговоры о её силе.       Потому что в мире шиноби нет места слабым.       Но для нее каждый прожитый день сам по себе был победой, и если кто-то считал её наглой, за то что она гордилась этим — пусть. Её вера в себя не была красивой. Она питалась её самым ценным качеством, которое выделяло её среди других шиноби — высокой выживаемостью.     Скользнув взглядом по ладоням, она заметила, как кожа вновь смыкается в тех местах, где ещё недавно зияли глубокие порезы. Организм, будто наперекор её же усталости, снова выполнял свою часть сделки.       "Спасибо", — подумала она, без пафоса, как факт. Этот дар, непонятый, не до конца исследованный, был её защитой. И он работал.       Мир может продолжать сжимать зубы от её существования. Но ломать — больше не получится. ***     Восемь часов ранее       Первое, что бросилось в глаза — не стол, а то, что на нём осталось от человека. Его кожа, словно высохшая бумага, посеревшая и покрытая трещинами. Он ещё дышал, и это было самым тревожным — едва заметное движение рёбер выдавало то, что сознание не покинуло его полностью, и он, скорее всего, осознавал, где находится, но не имел возможности вмешаться в происходящее. Глаза, даже в полумраке, сохраняли ту самую природу ужаса.       Я же не позволила себе изменить выражение лица, хоть скулы и напряглись от отвращения.     Орочимару стоял спиной ко мне. Его руки методично перебирали металлические инструменты, разложенные на подносе. Каждый предмет оценивался на ощупь, по весу, по углу отражения света. Некоторые из них даже не напоминали хирургический инструмент — скорее, это были фрагменты чего-то давно сломанного и переделанного под одну-единственную функцию: причинять боль. Освещение било сверху, искажая его черты, делая их резкими, почти изломанными — под этим углом даже его спокойствие выглядело жутко неуместным. — Опаздываешь, — отрезал он, не оборачиваясь. Голос был сухим, с оттенком раздражения, но без акцента на том, кому именно адресовано недовольство. Он мог говорить и с собой — и, зная его, вполне возможно, говорил именно с собой.     Я не ответила. Просто вошла, не торопясь, удерживая дыхание на грани слышимости, и ощутила, как чей-то взгляд соскальзывает с инструментов на меня — не Орочимару. Нет. Он всё ещё был в размышлении между выбором лезвия. Кто-то третий. Или четвёртый. Я перевела взгляд — у стены стояли трое, абсолютно незнакомые мне фигуры, но одна из них, девушка, сразу выбила ритм.     В её облике не было нерешительности: чёрная, почти глухая ткань облегала тело так плотно, что не оставляла места воображению. На её тёмном фоне яркостью играли её две фиолетовые косы, заплетённые с самой макушки по плечо, на конце которых было вплетено кольцо, за которое цеплялось ещё одно с продолжением двух длинных кос. Она отрезала свои волосы, чтобы прикрепить их к кольцам? Замечательно! Видимо, ей это придавало небывалую уверенность. Она смотрела на меня так, как смотрят те, кто заранее уверен в праве нападать — без злости, но с намерением. — Айрин, — голос Орочимару вдруг стал другим. Не мягким. Нет. Скорее, обволакивающим. В нём было то, что предшествует командованию: когда тебя ещё не заставили, но выбор у тебя уже отобрали. Он повернулся, держа в руках что-то, что едва напоминало скальпель — грубая форма, грубый металл, следы заточки прямо на кромке, всё в нём говорило о варварстве, прикрытом наукой. — Подойди ближе.     Я подошла. Без пафоса, без лишнего сопротивления. Так, как поднимаются в воду, в которой знаешь, что не сможешь плыть. Человек на столе всё ещё был жив. Грудь поднималась с трудом, но она поднималась. Мое сердце сжалось — не от сострадания, а от глухой, едкой ярости к происходящему. Но выражение лица я не изменила. Мне не позволено. Итачи потратил достаточно времени, чтобы из моей обычной реакции сделать оружие. — Это твоя не первая встреча с реальностью моего мира, верно? — спокойно сказал он, бросив взгляд на меня поверх плеча. Когда он увидел одобрительный кивок, то продолжил — Тогда смотри. И учись.     Орочимару, не дожидаясь большего, сделал короткое движение — и тусклый свет заскользил по металлу в его руке.       Я не отвела взгляда. Ни в тот момент, когда он провёл первую линию по груди подопытного, ни когда ткань кожи разошлась под нажимом стали, ни даже когда эхом в тишине раздался хрип — не крик, уже не было сил, только судорожный, нечеловеческий звук, которым тело пыталось сообщить о боли. — Ты ничего не скажешь? — голос из угла, как небрежный удар в спину, прозвучал слишком живо для пространства, где пахло кровью и ртутью. Парень с серебряными волосами, который, кажется, считал себя местным клоуном, склонился в полутени, раскачиваясь с ноги на ногу так, будто ему предстояло стоять здесь ещё вечность, и он искал хоть какое-то развлечение. — Я бы на твоём месте уже сбежал.       Один уголок его губ приподнялся, обнажая клык, и я почувствовала, как в груди начинает подниматься знакомое чувство — не раздражение и не страх, просто ледяное нежелание отвечать тем, кто разговаривает ради шума. — Она не похожа на тебя, Суйгецу, — сказал Орочимару, не поднимая головы, но его голос прозвучал резко, словно скальпель царапнул стекло. — Она умеет подавлять слабости, но не умеет держать слова.       Что-то внутри всё-таки дёрнулось. Что он имел в виду? И, что хуже всего, зачем он сказал это вслух?        — Подойди ближе. И дай мне свою руку, — он оторвался от своего занятия, и его глаза, пустые, но внимательные, задержались на мне.     Я подошла. Медленно. Резкие шаги здесь были бы глупостью. Вытянула руку, не задавая лишних вопросов, и на этом мгновении, без предупреждения, он вогнал в вену иглу.       Боль была не яркой, но точной, как выстрел. И да, мне это понравилось. Больше, чем следовало бы. Лицо не дёрнулось, хотя уголок губ предательски дрогнул, почти готовый выдать, что внутри возникло то самое ощущение — знакомое, горькое, но почему-то желанное.     Кровь наполнила шприц, густая и ярко-красная.     Он отступил на шаг, рассматривая содержимое, затем подошёл к столу с колбами и ампулами. Быстрые движения, тихий плеск, и вскоре он снова обернулся, держа в руке шприц, наполненный жидкостью цвета выбеленной кости. — Теперь посмотрим, — сказал он спокойно, почти равнодушно, и ввёл раствор мне в ту же вену.    Сначала — только тепло, и я уже знала, что за ним придёт. Через секунду — резкий рывок в груди, как будто что-то внутри взорвалось и растеклось по венам кипящим металлом. Я чувствовала, как мышцы сжимаются сами по себе, будто пытаясь вырвать из себя инородное. Но ни звука. Даже дыхание удержала ровным. А вот лицо… ну, лицо подвело. Не улыбка, нет. Скорее нечто на грани: смесь боли и эйфории, в которой трудно отделить одно от другого. Возможно, что в дальнейшем я буду с энтузиазмом приходить к Орочимару. — Она выдерживает, — отметил Орочимару, оборачиваясь к Суйгецу. — В этом ещё одна её ценность.     Суйгецу вскинул бровь, издал непонятный звук, но воздержался от комментариев. Двое у стены — мужчина и женщина — теперь явно слушали. Их взгляды скользнули по мне, как будто я заразна. Женщина открыто скривилась, её отвращение было в каждой детали — в том, как она отвернулась, как напряглась шея, как молчание стало громче слов.       Мне было всё равно. Всегда есть те, кто судит, потому что так проще, чем признать, что сами в грязи по горло. Только у одних она внутри, у других — на коже. Моя, к сожалению, всегда слишком заметна.       Орочимару между тем уже подошёл к столу с испытуемым. Всё происходило быстро, точно, без пафоса. Сначала — моя кровь. Потом — смесь.       Тело подопытного вздрогнуло, выгнувшись вверх, как будто в нём рвануло всё сразу. Крик был нечеловеческим, без слов, без смысла — просто вопль плоти, потерявшей право на себя. Лицо перекосилось, изо рта хлынула кровь, перемешанная с чем-то вязким. Его кожа начала темнеть, проступили багровые прожилки, под ней что-то шевелилось, как будто тело само хотело выбраться наружу. — Интересно, сколько он продержится, — тихо, почти с интересом сказал Орочимару, отступая назад.       Я смотрела. Без слов. Без желания вмешаться. Но то, что происходило с парнем на столе, не оставляло воображению пространства. Позвонки начали хрустеть, выгибаясь под неестественными углами. Кожа трескалась, мышцы разрывались изнутри, будто он сам себя пытался разломать. А потом — тишина. Мгновенная, как удар. Он обмяк. И комната, на секунду, будто провалилась в пустоту.       Запах крови заполнил всё. Горечь металла во рту, как будто я сама её глотнула. — Неудача, — сказал Орочимару сухо, даже не оборачиваясь. — Но формула близка.     Я посмотрела на него. Впервые за всё это время — прямо. Он почувствовал. Обернулся. Улыбнулся. Глаза прищурил. Не от удовольствия, от намёка. Как будто видел, что я думаю. Или хотел, чтобы я знала: он всегда на шаг впереди. — Готовься, Айрин. Сейчас я покажу тебе одно место.     Я приподняла бровь. Не в знак удивления, а потому что знала, в таких фразах никогда не бывает пустоты. Увидеть — значит знать. А знать здесь, в этом мире, всегда стоило дорого. ***     Зал был циклопическим — круглая впадина в чёрных недрах убежища, где стены дышали гниением, а пол сливался с мясом и костями тех, чьи тела не выдержали правил. Свежая кровь, вперемешку с засохшей, проступала в трещинах камня, будто сама структура арены жаждала поглотить новых. На длинном узком балконе из чёрного металла, где от жара факелов тускло блестели лезвия, стояли зрители, безмолвные фанатики в рваных мантиях, мутанты, не подающие признаков человечности, и те, кого называли подчинёнными Орочимару. Все они пришли сюда, чтобы смотреть, как одни ломают других. — Добро пожаловать, Айрин, — голос Орочимару разошёлся, словно гниль под кожей. Он не повышал его и всё равно зал наполнился этим звучанием. Ни один взгляд не оторвался от центра, где мужчина вжимал в пол девичье тело, с такой яростью, что мясо отползало от костей. Череп её был уже не больше, чем щепа под молотом, но нападавший продолжал, погружённый в безумие бить кулаками, локтями, всем, что оставалось под контролем.       Толпа ревела, захлёбываясь восторгом, будто ощущала боль своей добычи на вкус. — Что это за помойка? — я не вложила в голос ни грамма эмоции, но внутри всё сжалось, от стойкого, животного отвращения, похожего на желание вырвать внутренности наружу. — Это не помойка, это отбор, — ответил он, не оборачиваясь, — место, где перестают притворяться. Здесь ничего не значат слова, только выживание, только то, кто остаётся в финале. — Он чуть склонил голову. — И именно здесь ты мне нужна.     Я промолчала не из презрения и не из ужаса. Просто не захотела тратить на него даже слюну. Но если бы существовал язык взгляда, я бы отрезала ему им кое что длинное — то, чем он считает допустимым вообще что-то произносить.     Двери арены отворились с грохотом. Вошли двое: один — громоздкая груда мускулов с окровавленными бинтами на запястьях, на шее след от цепи, в глазах только дикость и боль; второй — ниже ростом, но из него лезла бешеная энергия, как из крыс, загнанных в угол, каждая мышца была напряжена, а пальцы всё время скребли воздух, будто он искал что-то, что можно схватить и вырвать.       Орочимару чуть поднял руку и весь зал замолчал, как будто кто-то перекрыл воздух. — Пора.       Они не подошли — они метнулись, как псы, которых слишком долго держали без пищи. Звук столкновения был не чем-то человеческим, он скорее напоминал крушение чего-то хрупкого, что слишком долго было под давлением. Один вонзился в другого с таким остервенением, будто хотел разорвать его пальцами, и едва не добился успеха — удар за ударом, по рёбрам, по челюсти, по горлу.       Толпа сорвалась. Визги, стоны, ритмичные крики слились в какое-то первобытное дыхание арены. — Если ты всё ещё думаешь, что это место тебе не по душе, Айрин, — Орочимару откинулся назад, будто в театре, — просто смотри, как умирают те, кто пришёл неподготовленным.     Коротышка вывернулся, как змея, и тонкое лезвие, будто оно было частью его тела блеснуло и пропороло живот гиганту. Рана оказалась глубокой, потрошила сразу, но тот даже не вздрогнул. Его кулак встретился с лицом врага и, похоже, размазал его половину. С хрустом.       Тот рухнул, обмяк, а высокий не остановился. Удар. Ещё. Снова. До тех пор, пока от головы не осталось ничего. — Вот ты и дошла до точки невозврата, — Орочимару не обернулся, он просто остановился в шаге от края платформы, бросив слова в пространство так, будто не сомневался, что они пронзают мне грудь. — Это и есть Яма. Точка, где твоя маска становится бесполезной. Следующей будешь ты.     Чего он хочет? Он же знает, что бой будет не на равных. Без чакры, без оружия — я была ничем. Жалким зрелищем. Внутри где пульс стучал в висках, а дыхание становилось прерывистым, я чувствовала, как злость выжигает всё, до чего может дотянуться. Я не боялась — я презирала. Себя, его, это место. Больше всего то, как ловко он расставил всё по своим местам, не оставив мне ни шага, ни слова, которые имели бы значение.       Мне не нужно было спрашивать, зачем он это делает. Ответ был очевиден: он хотел ломать. Не быстро. Не эффектно. Он хотел разбирать по частям, методично, с научной точностью, без эмоционального участия — как вскрытие без наркоза.       Я смотрела на него, выискивая хоть намёк на мотив, скрытый под этой безукоризненной внешностью. И всё, что видела — лёгкий, почти вежливый интерес. Как у наблюдателя, смотрящего, как муравей тащит ношу в сто раз тяжелее себя, прежде чем сломается пополам.       «Тебе интересно, когда я упаду?» — я не произнесла это вслух. Зачем? Он и так знал. Я тоже знала. — «Ты просчитался.»     Воздух дрогнул, когда на арену вывели очередного игрока. Точнее — бойца. Или, скорее, экспонат которого Орочимару явно берег для особых случаев. Высокая, с прямой спиной и слишком чёткими движениями, чтобы быть просто человеком. Волосы, заплетённые в две идеальные косы, отдавали металлическим фиолетом. Оружие в её руках — хлыст, покрытый шипами, настолько тонкими и острыми, что при движении они издавали неприятный, свистящий звук. Она смотрела прямо на меня, не мигая, без тени сомнений. — Рин, — Орочимару произнёс её имя так, будто представлял картину, написанную на заказ, — ты ведь помнишь её, Айрин? Она — одно из моих лучших созданий. Посмотрим, как долго ты продержишься.       Он поднялся с мраморного кресла, будто что-то в нём предвкушало, как будут хрустеть кости.     Я тоже встала. Стерла пот с лица, убрала волосы назад. Сердце било в груди с ритмом, который трудно было не услышать — но лицо не выдавало ни малейшего отклонения. Бой обещал быть жестоким.       Когда я вышла на арену, подошва ног скользнула по влажному камню — смешанному с кровью, потом, внутренностями и тем, что уже никто не опознает. Я споткнулась на полшага. Чёрт. Только этого мне не хватало. Достаточно, чтобы толпа издала одобрительный гул. Они ждали зрелища, в котором моя смерть должна была стать не финалом, а кульминацией.     Напротив меня стояла Рин. Спина прямая, подбородок чуть опущен. Взгляд — колючий, как у голодной кошки. Её фиолетовые волосы, собранные в длинную косу, словно издевались надо мной своей идеальной гладкостью. Она не собиралась проверять мои силы. Ей это было неинтересно. Она пришла забрать.    Хлыст взвился в воздух без предупреждения — и если бы я сделала хоть полшага в сторону, он бы срезал мне лицо. Вместо этого я осталась на месте, чувствуя, как шипы цепляют кожу шеи, оставляя полосу — неглубокую, но достаточно приятную, чтобы мозг запомнил.       Мне не нужно было побеждать её сейчас. Я даже не рассчитывала на это. Мне нужно было время, чтобы понять её механику. Как она распределяет вес, как меняется положение ступней за мгновение до удара, как напрягается спина перед тем, как хлыст перейдёт в обратный замах.     Но чтобы понять её слабости, я должна была дать возможность раскрыться. Дать ей атаковать снова и снова. Для этого нужна была жертва.     И, к сожалению, этой жертвой оказалась я. — Что, страшно? — Рин щёлкнула хлыстом, и на секунду арена будто схлопнулась в одном этом звуке — рваном, металлическом, грязном. Толпа зашевелилась, как падальщики над свежим мясом.       Я смотрела на неё без интереса, как на раздражающее пятно, которое никто не собирался стирать. Ни её голос, ни крики зрителей не вызывали ничего, кроме сухого отвращения. К тому же боль я могла вынести, даже насладиться ею. И всё бы ничего, если бы не одно: плоть не заживала. Ни одной мелкой царапины. Ни одного следа восстановления. Всё, к чему я привыкла, — ушло. Регенерация не работала. Почему — не важно. Факт был. И он заводил меня. — Молчи, молчи... всё равно жрать землю будешь, — процедила она, выжидая.    Хлыст сорвался с её руки, ударил точно, как расчет — в запястье. Плоть разошлась с хрустом, как будто не хотела держаться вместе. Пришлось вырывать ее самостоятельно, с мясом, иначе не освободиться. В нос ударил запах собственной крови, плотный и солёный, как будто воздух испортили намеренно. — Шустрая, — процедила она, нащупывая новый ритм. — Но таких я видела десятки.     Она снова атаковала. Я позволила себе упасть, позволила хлысту обвиться вокруг ноги. Шипы вошли сразу, легко, будто кожа сама тянулась к ним. Я чувствовала, как пальцы ног цепляются за камень, как кровь из раны поднимается вверх по голени, и это было прекрасно. Момент. Я перевернулась, вырвала ногу с усилием, почувствовав, как мясо остаётся на шипах, и выбросила корпус вперёд. — Улыбнись, — прошептала я, вцепившись в её косу. — Ты же любишь зрелища.       Сейчас посмотрим, как она будет выглядеть без них. Пряди вырвались с треском, её хриплое «сука» врезалось в ухо, а следующий удар — коленом в живот — оставил глухой, вязкий след внутри. Она упала на колени, но не задержалась там ни на секунду. Поднялась, как будто не я её только что дёрнула.     Рин смотрела на меня, как хищник на дичь, которая неожиданно выжила. Неожиданно — для неё. Для меня это было закономерно. — Ты не понимаешь, во что влезла, — пробормотала она и подняла руки в печати.       Воздух вокруг вспыхнул — не огнём, а ядом, невидимым, плотным. Я не дышала. Я двигалась. Резко, точно. Обманный шаг влево, короткий рывок вперёд — и локоть влетел ей в скулу. Хруст. Она отшатнулась. Я снова атаковала, и в этот раз тело подчинялось без колебаний, каждый её взмах уходил в пустоту.     Но по глупости я отвлеклась на движение на трибунах. Я подняла взгляд и вдруг заметила Саске. Его глаза были прикованы ко мне. В них читалось нечто странное. Это были не страх и не злость. Это было… я не смогла определить.     Этот взгляд остановил меня, едва уловимый, но настолько неожиданный, что я застыла на мгновение, не в силах сразу отвести глаза.     Этого было достаточно. Хлыст сомкнулся на шее, как удав. Шипы пронзили кожу, дыхание захлебнулось в горле. Я рванулась, но воздуха не хватило. Пошла тёмная рябь. Я закашлялась, захрипела, воздух вышел одним резким толчком, и я рухнула. — Стоп, — голос Орочимару прорезал арену, как нож по спине.       Рин замерла. Но я видела — она бы добила. Она хотела. — Живой. Мне нужна она живой, — сказал мужчина, подойдя ближе, как будто рассматривал работу, которой остался доволен.       Я лежала, заливаясь собственной кровью, не чувствуя ничего, кроме растущей ярости. ***     Мысли заземлились и вернули её к четырём глухим стенам. — А Саске? Ты видела его лицо? Он был… — Хирука запнулась, подбирая слова. — Шокирован?     Айрин медленно опустила веки, будто хотела стереть перед собой картинку, которая, увы, всё ещё горела под черепом. Её пальцы скользнули к колену, впиваясь ногтями в кожу, как будто так можно было вернуть себе контроль над телом. В уголках губ обозначилось нечто похожее на усмешку, хотя в ней не было ни тени веселья. — Может быть. А может, и нет, — ответила красноволосая, и голос её стал твёрдым. — Но кого это теперь волнует?       Тишина, наступившая после этих слов, была напряжённой, как перед ударом. И Айрин не стала затягивать паузу. — Нам не до этого, — проговорила она уже другим тоном, срезав остатки самодовольства. — Ты почувствовала? В лесу… его чакру. Он нас нашел.     Айрин подняла глаза, на миг встретившись взглядом с подругой, и то, что промелькнуло в зрачках Айрин, было страхом. Но вместо ответа красноволосая уловила едва заметную, мягкую улыбку на лице Хируки. — Скажи как есть, — прищурилась Айрин. — О чём ты думаешь на самом деле?     Та хотела что-то сказать, но вместо этого перевела взгляд в сторону, словно нашла что-то интересное в мерцающих углях лампы, и проговорила почти шепотом: — Если он здесь… значит, причина для этого весомая. — Ты снова ищешь ему оправдание? — Я не оправдываю его! — выпалила та, слишком резко, чтобы поверить. — Просто всё не так однозначно…       Айрин усмехнулась, не скрывая ни презрения, ни усталости, копившейся месяцами. — Он уничтожил всё, — перебила Айрин, не повышая голоса, но каждое слово ударяло, как молот по кости. — Наш дом. Нашу жизнь. И всё ради мести, где пострадало много невинных. И в конце концов — наши друзья и товарищи. Ты это правда забыла?       Хирука опустила голову, но не из стыда. В ней боролось что-то, слишком личное, чтобы выставлять наружу. — Нам следует разобраться во всём, ведь он всё-таки член нашей команды… — Бывшей команды! — перебила её Айрин. — Ты всегда была слишком мягкой к нему, — сказала она, прищурившись. — Я не понимаю, почему. — Потому что я знаю, какой он, — неожиданно ответила Хирука. Её голос дрогнул.     Айрин не сразу заметила, как челюсть свело так сильно, что скрипнули зубы, а кулаки сжались до онемения пальцев. Вспышка прошлого, в котором Акихико вызывал лишь желание вырвать себе сердце, чтобы он не смог больше играть с ним. Единственный человек, перед которым она млела и которого боялась. Айрин пыталась убедить себя, что это в прошлом, но тело помнило. Потому что, в отличие от других, она не забывала, что значило слышать его голос. Даже сейчас, когда он был лишь в мыслях, её дыхание сбилось — короткое, тяжёлое, будто она всплывала из глубины с камнем на шее. Достаточно было представить, как он стоит где-то рядом, за спиной, как мгновенно уходила точка опоры.       Она знала его не так, как все остальные. Настоящий он был тем, кто умел ломать людей, не прикасаясь к ним. Его холодная, выверенная жестокость не знала равных. И больше всего её пугало то, что он знал её слишком хорошо. Он знал, как использовать её слабости, но не потому что выведал — он их создавал. Он формировал её реакцию, создавал зависимости, встроенные в каждое взаимодействие.    Пальцы Хируки продолжали двигаться уверенно, аккуратно залечивая раны. — Ты ведь понимаешь, что он не из тех, кто действует без причины.       Айрин не подняла головы, не повела плечом, не дала ни одного признака реакции. Только короткая усмешка — не ради иронии, а скорее как спазм, будто внутри скребло что-то ядовитое. — Его причина — я. Всё остальное не важно. Ни ты. Ни товарищи. Ни жизни, которые он сжёг.     Воздух наполнила гнетущая тишина. Айрин невольно вспомнила тот день: кровь, крики, взгляд Акихико, полный ненависти и отчаяния.     Хирука замерла, затем решительно сказала: — Тогда нам нужно контролировать ситуацию. Если он хочет выйти на контакт, я сделаю это. — Ты что, собираешься просто выйти к нему? — Айрин подняла взгляд, и в нём больше не было страха. Было только то, что обычно остаётся после — когда страх отработал своё. — Или надеешься, что на тебя он не кинется, как на остальных?       Хирука даже не моргнула. — Акихико не держит на меня злобы. Я не часть того, что он хочет уничтожить. Ты — возможно. К тому же, если я не пойду, ты снова попытаешься умереть вместо всех. Именно поэтому...       Айрин поднялась резко. Она посмотрела в лицо подруге. — Это глупо! Он убьёт тебя!   Хирука вытерла руки, посмотрела снизу вверх, с тем выражением, с каким обычно смотрят на мины — без страха, но с ясным пониманием, что будет, если дернешься не в ту сторону. — Ты всё воспринимаешь так, как будто он видит только тебя. Только тебя преследует. Всё через тебя. А если это уже не так? — Хирука подняла взгляд, и в нём не было наивности, только усталость, сжатая в комок. — Если ты ошибаешься, Айрин, мы все тут сдохнем...