Глава 9

Август, 1998       Малфой был информатором во время войны.       Это ощущалось как ещё один фрагмент в сложной мозаике по имени Малфой. Кингсли держал личность информатора в секрете, и они подозревали, что причина в том, что тому назначат более мягкое наказание, чем обычно. Если станет известно, что Малфои якобы всё это время были на стороне противников Тёмного Лорда, это вызовет бурю негодования и, возможно, ответную реакцию со стороны оставшихся на свободе Пожирателей смерти. Общество в такое просто не поверило бы.       Гарри поверил. Он нашёл её растянувшейся в прихожей, привлечённый шумом, который она устроила вместе с Вальбургой. После того как он заставил портрет замолчать, она выложила ему своё открытие, и они просидели допоздна, обсуждая всё это, хотя утром ему нужно было на работу.       Она была совершенно бодрой, хотя и не была уверена, что вообще спала, сжимала в руках чашку кофе и с ошеломлённым видом смотрела на обеденный стол, когда он, пошатываясь, вошёл на кухню следующим утром. Его чёрные волосы торчали во все стороны, очки сидели криво, мантия аврора была застёгнута лишь наполовину. Он вслепую нащупал кружку с кофе, а потом плюхнулся на стул напротив неё.       — Утречко, — пробормотал он, зевая.       — Информатор, — прошипела она, продолжая разговор с того места, на котором они остановились прошлой ночью. Он сонно моргнул, прищурившись.       — Разве мы это уже не обсудили?       — Ты понимаешь, что это значит? — потребовала она. — Его выпустят, и он вообще не отсидит ни дня! Всё это время он фактически был на нашей стороне!       — Разве это не хорошо, учитывая, что вы вроде как встречаетесь? Ты хочешь, чтобы он сел в тюрьму? — в голосе звучали усталость и недоумение.       — Он убивал людей!       Гарри вздохнул и слегка покачал головой.       — Послушай, я, конечно, не одобряю того, что произошло, но что сделано, то сделано. Я хочу двигаться дальше, а не всю жизнь зацикливаться на всех, кого потерял. На всём этом страдании… — Он на мгновение замолчал, уставившись в чашку с кофе. Гермиона услышала, как он пробормотал, что для таких разговоров ещё слишком рано, прежде чем он снова поднял на неё взгляд.       — Технически я тоже кого-то убил, — заметил он.       — Это другое!       — Жизнь есть жизнь, — сказал он. — Война закончилась, Гермиона. Разве ты не хочешь двигаться дальше?       Некоторое время она молчала. Война не ощущалась законченной, когда каждый день она находилась рядом с людьми, которые всё ещё страдали от её последствий. Пациенты под её опекой подвергались пыткам, над ними ставили эксперименты. Кто-то лишился конечностей, у кого-то были припадки, кто-то превратился в скелет от голода. Следы войны всё ещё читались в их глазах, звучали в их голосах.       Для них — и для неё — она была далека от завершения.       — Для всех она не закончилась, — тихо сказала она, не глядя на него, проводя пальцем по древесному узору стола. Некоторое время он молчал.       — Ты изменила свои показания теперь, когда знаешь, что это он? — серьёзно спросил он, кивнув на браслет.       Она покачала головой.       — Я понимаю, что других вариантов нет, но мне кажется, он не хочет, чтобы это стало достоянием общественности.       Гарри отпил кофе, ничего не сказав, но по выражению его лица всё было ясно. Это он не хочет огласки — или она? В конце концов он нехотя согласился сохранить её тайну, хотя это противоречило его подготовке аврора, объяснив это элементарным самосохранением, поскольку она по-прежнему была пугающей, когда злилась.       — Тебе нужно чаще выходить из дома, — вдруг заявил он, резко сменив тему, так что она даже вздрогнула. — Скоро твой день рождения. Нам стоит поехать куда-нибудь в отпуск, когда Джинни вернётся.       Она закусила губу, задумавшись. Он был прав. Сейчас у неё почти не было жизни вне работы, и вряд ли это шло на пользу её эмоциональному состоянию.       — Только не кемпинг, — сухо заметила она, вспоминая шутку Рона пару месяцев назад.       Гарри закатил глаза.       — Поверь, палаток мне хватило на всю оставшуюся жизнь.

***

      Когда в следующий понедельник она вернулась на работу, мадам Помфри сообщила, что она официально завершила стажировку, трансфигурировала её мантию в зелёный цвет и поручила ей особый проект. Пока она была в отъезде, Малфоя снова отправили в Азкабан, и она так и не поняла, что чувствует по этому поводу — облегчение или разочарование.       Ей поручили два особенно сложных случая и несколько более простых. Наконец было получено разрешение привлечь целителей из других стран, что позволило снизить нагрузку и уделять больше внимания наиболее опасным и запутанным случаям. Кроме того, им наконец разрешили пригласить фотографа.       — Организация съёмок, скорее всего, займёт несколько недель, — предупредила её Помфри. — Некоторых пациентов будет сложнее фотографировать, чем других, а безопасность гражданских для нас превыше всего.       Передавая ей папки с делами, она внимательно посмотрела на неё.       — Должна сказать, уже в личном порядке: похоже, отпуск пошёл вам на пользу, — прямо заметила Помфри, прежде чем отпустить её.       Замечание застало Гермиону врасплох. За время отдыха у неё вернулся аппетит, да и спать она стала лучше. Конечно, как минимум дважды в неделю она всё ещё просыпалась в холодном поту, дрожа, но это всё равно было огромным прогрессом по сравнению с последними месяцами. Гермиона по-прежнему подозревала, что всё это как-то связано с комментариями Малфоя и браслетом, но доказать это не могла, не поговорив либо с Андромедой, либо с самим Малфоем. Первая, по словам Гарри, сейчас переживала очередной тяжёлый период со сном Тедди, и Гермиона не хотела лишний раз беспокоить бедную женщину. А второго она просто не могла взять и спросить напрямую.       Министерство наконец ответило на её запрос в прошлую пятницу. Согласно записям, ни один из четырёх других членов семьи, стёртых с гобелена, не имел потомства. Её покровителем определённо был Малфой, хотя в глубине души она уже и не ожидала другого результата.       Министерство также приложило информацию о её Ж.А.Б.А., и Гермиона с изумлением поняла, что за лето совершенно выбросила их из головы. В письме содержались сведения о заочном подготовительном курсе и список учебников, и она поняла, что на этой неделе придётся зайти во «Флориш и Блоттс». Подготовительный курс был сокращённым, а сами экзамены ей предстояло сдавать в Хогвартсе в декабре, в конце семестра.       Отогнав мысли о Ж.А.Б.А. и Малфое, она направилась к столу целителей и открыла первое дело. Помфри дала понять, что сначала ей следует изучить истории болезней, прежде чем встречаться с пациентами, отмечая возможные триггеры и меры безопасности, поскольку это были одни из самых опасных случаев.       В первом деле содержались обширные записи об экспериментах. Гермиона почувствовала, как к ней возвращается тошнота, как желчь подступает к горлу, пока она читала. Длительное применение Круциатуса, физическое насилие, удерживающие заклинания — список казался бесконечным. Реакции пациента были зафиксированы с пугающе клинической сухостью теми самыми медиками, которые проводили все эти чудовищные процедуры, — ни намёка на сочувствие в записях. Они писали о пациенте так, будто он даже не был человеком.       Магглорождённый, злобно подсказало ей сознание. Вот кем ты для них был.       Согласно документам, они пытались выяснить, смогут ли создать обскура. Гермиону охватил ужас. Считалось, что обскуры появляются только в результате подавления магии у детей младше десяти лет, зачастую через жестокое обращение. Такие дети редко доживали до подросткового возраста. Гермиона припомнила, что слышала о случае, произошедшем незадолго до первой глобальной магической войны, когда один обскур дожил до двадцати с лишним лет, но чем всё закончилось, она точно не помнила. Она сделала пометку позже выяснить, какая судьба его постигла.       Комиссия начала попытки превратить этого пациента в обскура, когда он уже был в позднем подростковом возрасте. Каким-то образом он всё ещё сохранял ясность сознания и смог назвать своё имя, которое было внесено в записи. Прочитав его, Гермиона сорвалась со своего места и бросилась в уборную, где её вырвало, хотя желудок уже был пуст.       Джастин Финч-Флетчли.       Чтобы закончить его дело, ей понадобился весь оставшийся день и Успокоительное зелье, а на остальные файлы ушла почти вся неделя. Она чувствовала, как уровень стресса поднимается, а затем словно упирается в потолок или в стену.       Дурацкий белобрысый придурок со своими вычурными украшениями.       Она яростно отогнала мысли о том, что он каким-то образом всё ещё заботился о ней, несмотря на собственное заключение и далеко не лучшее состояние. Гермиона всё ещё не была готова разбираться с тем, что Малфой, возможно, действительно переживает за неё — и хочет ли она сама этого.       Гермионе и без того было сложно справляться с мыслью о том, что её тянет к нему. Физически он сейчас был далеко не особенно привлекателен — слишком худой и отчаянно нуждающийся в ванне. Но его голос и тот двусмысленный, вкрадчивый тон, которым он с ней разговаривал, почти непрерывно прокручивались у неё в голове.       — Мне казалось, что ты предпочитаешь, когда командует твой партнёр, — протянул он, приподняв одну бровь, голос был низким и шелковистым.       Её мозг на несколько мгновений дал сбой, уловив его двусмысленность, и в голове вспыхнули всевозможные неуместные образы того, как он «командует». Глаза у неё расширились.       Иначе эту фразу было просто невозможно истолковать. В комнате тогда не было другого целителя — никакого партнёра там не было!       Было и нечто притягательное в том, как он не мог отвести от неё глаз. Гермиона не отличалась тщеславием и обычно не придавала большого значения своей внешности, но даже ей пришлось признать, что быть в центре чьего-то внимания приятно. Внимания одного блондина. Очень пристального внимания одного блондина.       Работай, Гермиона. Ты должна работать.       Второе сложное дело оказалось связано с Деннисом Криви. Она вспомнила, что его старший брат, Колин, погиб во время финальной битвы. Судя по дате поступления, которая приходилась на несколько месяцев раньше сражения, она не была уверена, знает ли он об этом.       Проблема Джастина заключалась в том, что его магия направлялась внутрь, а не наружу. Вместо того чтобы вырываться взрывом, как у фульминатора или обскура, она пыталась удерживаться внутри, вызывая тяжёлые внутренние повреждения. Список зелий, которые он принимал, занимал несколько страниц. Гермиона не была уверена, что такое количество Костероста и Кровевосполняющего зелья вообще безопасно, к тому же в них явно не хватало питательных веществ, и она сделала пометку поискать альтернативы.       Возможно, дело было в его возрасте, отметила она в деле. Слишком взрослый, чтобы стать обскуром, к тому же за плечами уже несколько лет обучения контролю над собственной магией.       С Деннисом всё было куда сложнее. В его деле говорилось, что он оказался среди магглорожденных, у которых пытались отнять магию, чтобы затем передать её чистокровному сквибу. Использовались различные вариации заклятий рассечения, некоторые Гермиона вообще видела впервые — очевидно, их разрабатывали специально для этой цели. Магия была связана с душой, и она не могла даже представить, насколько мучительной должна была быть такая процедура. Его магия теперь проявляла признаки нестабильности — он был склонен к вспышкам ярости и, казалось, полностью утратил контроль. После инцидента с Малфоем Гермиона с облегчением узнала, что все палаты зачарованы так, чтобы удерживать магические выбросы внутри, не позволяя им проходить сквозь стены и воздействовать на других. Впрочем, сами пациенты всё ещё могли причинить вред себе.       Повреждение души? — записала она в деле. — Рассечение — как при проклятии Авада Кедавра?       Мысль о том, что пациент может ненароком создать крестраж, обрушила на неё кошмары с новой силой.

***

      В последнюю пятницу августа Гермиона прогуливалась по восстановленному Косому переулку, наслаждаясь видом вновь открытых магазинов и свежевыкрашенных витрин. Появилось несколько новых заведений — магазины ингредиентов для зелий и рестораны перемежались с уже знакомыми лавками, создавая оживлённую и радостную атмосферу.       На фасаде «Флориш и Блоттс» всё ещё висел баннер «Торжественное открытие!», хотя сама церемония прошла только на прошлой неделе. Она вошла внутрь и глубоко вдохнула. Запах пергамента и книг — старых и новых — встретил её, как старый друг. Полки, уходящие под самый потолок, романы и фолианты, куда ни посмотри — зрелище было прекрасным. Неподалёку несколько детей, выглядевших как будущие первокурсники, с широко раскрытыми глазами наблюдали за волшебным любовным романом, который громко и фальшиво распевал серенаду соседней книге. Та в ответ сердито шипела.       Гермиона счастливо вздохнула. Как же давно она не была в книжном магазине.       Не то чтобы в её спальне на площади Гриммо не хватало книг. Во время войны вся её библиотека помещалась в расшитой бисером сумке, но после переезда она всё распаковала. Два книжных шкафа от пола до потолка в её комнате уже трещали под тяжестью личной коллекции, и, бродя между стеллажами, она задумалась, что совсем скоро ей может понадобиться третий.       Владелец магазина был в восторге, увидев её, и с энтузиазмом предложил помощь. Она передала ему список книг, и, пока он суетился, собирая нужные издания, направилась в медицинский отдел в поисках дополнительной информации о целительской магии и обскурах.       Она была разочарована, но не удивлена, обнаружив, что в магазине нет ни одной книги об обскурах — даже исторической книги о том волшебнике начала прошлого века. Зато Гермиона нашла небольшую книгу о нестабильной магии, хотя в основном она была посвящена маленьким волшебникам и, судя по всему, предназначалась для родителей. Тем не менее, она решила взять её, рассудив, что, по крайней мере, сможет получить интересное представление о воспитании детей в магическом мире, ведь сама выросла в маггловской среде.       Кассир пробил её покупки, с заметным интересом покосившись на книгу о магическом воспитании, и предложил оформить счёт в магазине. Тогда стоимость покупок автоматически списывалась бы с её счёта в Гринготтсе, и не пришлось бы каждый раз проверять, хватает ли у неё золота при визитах или заказах по совиной почте. Гермиона призналась, что соблазн велик, но всё же отказалась. Она была уверена, что при такой системе у неё просто не хватит самоконтроля и однажды она скупит весь магазин целиком.       Гермиона задумалась, в каком состоянии сейчас находится библиотека Хогвартса. Когда она искала информацию о крестражах, там почти ничего не нашлось о магии души, но вот исторический раздел был превосходным. Возможно, там отыщется что-нибудь и об обскурах. Пожалуй, стоит написать письмо МакГонагалл.

***

Сентябрь, 1998       Газеты подробно освещали начало судебных процессов. Люциуса судили первым, и, согласно Пророку, значительная часть ожидаемых свидетельских показаний была таинственным образом отозвана за неделю до суда. У обвинения практически не осталось доказательств.       Золото открывает любые двери, — с горечью подумала она. Или позволяет выйти сухим из воды.       Через две недели и он, и Нарцисса сумели избежать тюремного заключения, получив всего лишь год домашнего ареста с сохранением права пользоваться волшебными палочками. Единственным утешением для неё стало то, что Министерство наложило на них серьёзный финансовый штраф. Гермиона подозревала, что это было сделано отчасти для того, чтобы смягчить общественное недовольство, а отчасти — чтобы пополнить опустевшую казну.       Суд над Нарциссой вызвал огромный интерес и немалую волну сочувствия в обществе, особенно после показаний Гарри о том, что без её помощи он бы не выжил. Она горячо утверждала, что её взгляды на чистоту крови кардинально изменились во время войны, и указанные ею сроки совпадали с тем временем, когда Люциуса заключили в Азкабан, а Драко получил Метку. По ряду свидетельств, в собственном доме она скорее была пленницей, чем соучастницей преступлений. Пророк поднял настоящую шумиху, когда стало известно, что в апреле 1997 года Нарциссе угрожали отправкой в Комиссию по регистрации магглорожденных — Волдеморт был недоволен тем, как продвигалось задание Драко.       За месяц до того, как Малфой убил Дамблдора.       Она была не единственной, кто пришёл к подобным выводам — Скитер штамповала одну статью за другой о младшем Малфое, уже выставляя его мальчишкой, готовым на всё, лишь бы спасти мать, ещё до начала суда. Рон находил это ужасно забавным.       — Только посмотрите! — торжественно воскликнул он, размахивая свежим выпуском Пророка. Гермиона и Гарри в то утро пришли к Уизли на праздничный бранч — ведь не только она недавно окончила стажировку: Гарри и Рона тоже официально назначили младшими аврорами. Рон всё утро с гордостью демонстрировал свой значок. В августе он наконец представил Лу́ну миссис Уизли, и с тех пор она стала ещё одной постоянной гостьей на семейных встречах. Молли восприняла новость довольно спокойно, хотя всё ещё не совсем понимала, как вести себя с Луной, когда та уплывала в очередные свои рассуждения. Рон обычно слушал её с глуповатой счастливой улыбкой, а его мать тем временем неловко искала способ улизнуть из разговора.       Джинни, только что вернувшаяся из тренировочного лагеря, подняла взгляд от тарелки, накладывая себе фасоль и помидоры.       — Что там? — спросила она.       — Очередная статья о том, как Малфой обожает свою мамочку, — хихикнул Рон, толкнув локтем Гарри рядом с собой.       Гарри неопределённо хмыкнул в ответ и встретился взглядом с Гермионой. Они всё ещё не рассказали Рону, кто был её благодетелем, решив, что лучше отложить это до окончания судебных процессов. И ещё надолго после.       Может быть, расскажут в следующем году.       Джинни закатила глаза.       — Можно подумать, ты свою не обожаешь, — парировала она и тут же, пискляво повысив голос, спародировала его утренние слова: — «Ой, мам, ты приготовила моё любимое!» — фыркнула она. — У тебя вообще есть любимая еда? Я ни разу не видела, чтобы ты отказывался хоть от чего-нибудь.       — Эй, вообще-то мне очень нравятся эти маффины! — возмутился Рон, его щёки порозовели.       — Хочешь ещё моего маффина, Рональд? — мечтательно поинтересовалась Луна. Ситуацию делало ещё хуже то, что никакой выпечки у неё в руках не было.       Гермиона подавилась апельсиновым соком, закашлявшись и разбрызгав его. Рон метнул на неё раздражённый взгляд через стол, после чего снова повернулся к своей девушке и вежливо отказался от предложения.       Гарри упорно избегал встречаться с Гермионой взглядом, внезапно обнаружив, что его тарелка вызывает у него огромный интерес, пока по его шее медленно расползался предательский румянец.

***

      На той неделе Гермиона находилась в зоне активных занятий отделения Януса Тикки, пытаясь выманить Джастина из скорлупы и вовлечь в партию в шахматы. Она помнила ещё со школьных времён, что ему нравилась эта игра, поэтому раздобыла маггловский набор, решив, что агрессивные волшебные фигуры вряд ли будут уместны после всего, что ему довелось пережить.       Поскольку магия Джастина, как правило, вредила лишь ему самому, а не окружающим, он был одним из немногих пациентов, кому разрешали проводить время в комнате для занятий. Во время стажировки Гермиона почти не бывала там — обычно за пациентами в такие часы следили санитары, — но решила, что упражнения на выстраивание доверия могут помочь установить контакт и продумать план лечения. В конце концов, хуже от этого точно не будет.       Джастин был так же одним из немногих пациентов, которых не приходилось постоянно удерживать заклинаниями. Шахматный набор явно его заинтересовал, но он заметно насторожился, когда фигуры не откликнулись на голосовые команды и их пришлось двигать вручную. Гермионе потребовалось некоторое время, чтобы уговорить его вообще прикоснуться к ним, но стоило ему начать играть — и она с треском проиграла, причём не один раз. Шахматы, будь то магические или маггловские, никогда не были её сильной стороной. После третьего поражения меньше чем за час к ним заглянула Мириам.       — Тебе пришла сова, — сказала она, протягивая Гермионе конверт. Пока Джастин сосредоточенно разглядывал заново расставленные фигуры, они немного поболтали, наверстывая упущенное. Мириам была одной из целительниц, заболевших во время происшествия с Малфоем — тогда по отделению гуляла Грибковая золотуха — и отсутствовала, когда Гермиона официальна стала целитильницей. Бывшая наставница поздравила её с новой должностью и предложила обращаться за помощью, если понадобится.       Когда Мириам ушла продолжать обход, Гермиона проиграла Джастину менее чем за пять минут. Её бывший однокурсник дал понять, что устал и хочет вернуться в свою палату, и она проводила его обратно, пообещав подтянуть свою шахматную стратегию, чтобы в следующий раз оказать ему более достойное сопротивление. На его лице мелькнуло краткое недоверие, но она решила считать это признаком прогресса, а не оскорблением.       Вернувшись к своему рабочему месту, Гермиона вскрыла конверт из Министерства и быстро пробежала глазами по содержимому. Повестка в суд. Её вызывали в качестве свидетеля на предстоящий процесс по делу Малфоя, который должен был состояться на следующей неделе. Она думала, что её письменных показаний будет достаточно, но, видимо, у них появились дополнительные вопросы. Она сглотнула.       Похоже, ничего хорошего это не сулит.       Всю оставшуюся неделю Гермиона продолжала проигрывать Джастину в шахматы. На выходных она решила снова заглянуть в «Флориш и Блоттс», на этот раз за книгой по шахматным стратегиям. Когда именно она найдёт время её прочитать между исследованиями по работе и подготовкой к Ж.А.Б.А., она понятия не имела, но оправдала покупку простой мыслью: невозможно прочитать книгу, которой у тебя нет.       Она проигнорировала нескольких репортёров, которые фотографировали её и засыпали вопросами, размышляя, стоит ли всё-таки зайти пообедать в Косом переулке. Проходя мимо лавки Олливандера, она вдруг заметила в витрине длинные светлые волосы. По мостовой сновали студенты, а несколько первокурсников оживлённо щебетали о выборе палочек.       — Палочка выбирает тебя, а не наоборот!       — Там какой-то тест…       — …волос единорога…       Гермиона протиснулась мимо них и вошла в магазин, решив поздороваться с Луной и переждать там напор прессы, прежде чем отправиться поесть. Внутри было значительно тише, чем на улице: шум и голоса оборвались, как только дверь закрылась. В лавке по-прежнему царил полумрак, а коробки с волшебными палочками громоздились от пола до потолка — всё выглядело так же, как во время её первого визита много лет назад. Гермиона улыбнулась, вспомнив восторг, который испытала тогда, когда палочка выбрала её.       Луна в это время помогала нескольким детям выбрать их первые палочки. Гермиона с интересом наблюдала за происходящим, устроившись на стуле рядом с ожидающими родителями. Метод Луны заметно отличался от подхода Олливандера, который сейчас, прислонившись к прилавку, тоже наблюдал за ней. Вместо волшебной рулетки она внимательно разглядывала каждого ребёнка и задавала вопросы, которые на первый взгляд совершенно не имели отношения к выбору палочки.       — Когда у тебя день рождения?       — Какое твоё любимое существо?       — Ты любишь шоколад?       Иногда она просила детей постоять пару минут перед простым зеркалом, внимательно наблюдая за их реакцией. Одни смотрели на своё отражение прямо и уверенно, другие лишь мельком бросали взгляд и тут же отворачивались, а некоторые и вовсе следили за Луной, избегая смотреть на себя. Всё это время на её лице сохранялась спокойная, безмятежная улыбка, и чаще всего она подбирала нужную палочку каждому ребёнку уже с первой попытки.       Гермионе весь процесс показался странным и совершенно лишённым понятной ей логики. В этом Луна была похожа на Олливандера — умела замечать то, что другие обычно упускали. Когда последний ребёнок оплатил покупку и покинул магазин, Гермиона подошла к Луне, поздоровалась и пригласила её пообедать вместе, желая разобраться в её методе.       Они зашли в одну из закусочных в переулке. Получив свои заказы и с трудом найдя столик в переполненном зале, Гермиона спросила Луну, каким образом всё увиденное помогает ей подобрать правильную палочку. Луна ненадолго склонила голову, обдумывая ответ.       — По тому, как человек смотрит на своё отражение, можно многое понять, — спокойно сказала она. — Уверенность, тщеславие…       Гермиона не была уверена, что это действительно так — в собственных магических способностях она была уверена, но при этом почти не проводила времени перед зеркалом. Она так и сказала Луне.       — Магия — не единственное, что требует уверенности, — невозмутимо ответила Луна. — Дружба, любовь… — Она задумчиво посмотрела на Гермиону, — Те, кто уверен в одной сфере, не всегда уверены в других. А палочка связывает всё это воедино.       Она с преувеличенным усердием принялась жевать свой сэндвич, намереваясь возразить, но Луна продолжила прежде, чем она успела вставить хоть слово.       — Например, виноградная лоза и сердечная жила дракона, — мечтательно произнесла Луна, точно называя состав палочки Гермионы, устремив взгляд куда-то вдаль. — Её владелец будет быстро учиться и обладать немалой силой, ему предначертана великая судьба.       Затем взгляд Луны вновь сфокусировался на Гермионе, которая теперь слушала её с прищуренными глазами.       — Их владельцы часто удивляют даже тех, кто знает их лучше всех — их притягивают люди со скрытой глубиной.       — Есть ли в глубине твоего разума что-то, что могло бы удивить близких тебе людей, Гермиона?

***

      Обед с Луной выбил её из равновесия и оставил в раздражённом настроении на все выходные и даже на следующую неделю. Она ведь ничего не скрывала, ну, разве что кое-что от Рона, Луны и всех остальных, кроме Гарри и Джинни. Скорее, дело было в том, что она сама не понимала, что чувствует, а не в намеренном сокрытии — трудно ясно выразить то, в чём сама ещё не разобралась.       Теория о том, что она была для Малфоя всего лишь страховкой, казалась наиболее логичной, но при этом она чувствовала… разочарование? Что было совершенно нелепо: у них изначально были далеко не лучшие отношения, так с чего бы ей расстраиваться из-за того, что он её использовал? Тем более она тоже использовала его, пусть и ради общей цели, раз уж он был источником информации для Кингсли. И всё же мысль о том, что за теми записками не стояло ничего большего, отзывалась глухой болью в груди.       Записки и его поведение в больнице заставили её подумать, что он… заботится? Ей самой было трудно подобрать слова, чтобы точно определить собственные чувства. Собственнические нотки в его записях и двусмысленные реплики наводили на мысль, что всё происходящее было чем-то большим, чем просто попыткой добиться оправдания.       Она решительно отогнала эти мысли, когда её вызвали в зал суда.       Зал Визенгамота был почти пуст, когда её провели к свидетельской трибуне. Гермиона машинально разгладила ладонями тёмно-синюю юбку-карандаш, проверяя, что белая блузка всё ещё аккуратно заправлена. Её тёмная судебная мантия была распахнута, её полы тянулись за ней, пока она поднималась по ступеням к трибуне.       Малфой находился в клетке для подсудимых почти прямо напротив неё, пока она приносила присягу говорить правду и не разглашать ход заседания. Половина материалов по его делу была засекречена, и большая часть процесса не подлежала огласке. В огромном круглом зале находились только она, он, представители всех семей Священных Двадцати Восьми, да ещё два адвоката.       Клетка была слишком низкой, чтобы он мог выпрямиться в полный рост. Его руки и ноги были закованы, тюремная мантия — порвана и испачкана, и он неловко опирался спиной к пустым трибунам, лицом к Визенгамоту, опустив голову, чтобы не задевать куполообразный верх клетки. С того самого момента, как её вызвали для дачи показаний, она чувствовала на себе его стальные глаза среди десятков других взглядов.       Её попросили подробно рассказать о событиях той ночи в поместье Малфоев. Гермиона пересказала всё так же, как записала в показаниях для Кингсли несколько месяцев назад. Затем её начали расспрашивать о поведении Малфоя, после чего прокурор неожиданно поинтересовался, почему она не упомянула, что Малфой применял к ней легилименцию.       — Я… что? — Она растерянно заморгала, глядя на прокурора. Тот прищурился.       — В показаниях всех трёх Малфоев указано, что младший мистер Малфой на протяжении нескольких минут применял к вам легилименцию. Однако в вашей версии событий это полностью отсутствует. Почему?       — Я… не помню этого, — вслух осознала она, окончательно растерявшись. — После… ножа. Я ничего не помню между тем моментом, когда Беллатриса ударила меня ножом, и тем, как я очнулась в коттедже Ракушка.       Прокурор отвернулся от неё и обратился к Визенгамоту.       — Ранее звучали показания о том, что мистер Малфой якобы действовал как двойной агент, передавая Ордену информацию о Комиссии по регистрации магглорождённых и о Фульминаторах. Однако мы полагаем, что сведения, которые якобы передавались Ордену, могли быть получены не в результате шпионажа, а извлечены из разума мисс Грейнджер во время событий в поместье.       Затем он снова повернулся к ней.       — Если это так, мистер Малфой не занимался шпионажем и не предоставлял Ордену никакой новой информации. Весьма удобно, что вы не помните, какие именно воспоминания он просматривал, мисс Грейнджер. Подобная версия может значительно смягчить приговор мистеру Малфою, однако нет доказательств, что Орден не получил эти сведения иными путями. И в настоящий момент лишь один человек способен подтвердить слова мистера Малфоя, и по мнению суда…       — Он не единственный.       Прокурор резко повернулся к ней. Гермиона снова ощутила на себе его взгляд, а пульс ускорился. Вторым человеком, о котором шла речь, разумеется, был Шеклболт, курировавший Малфоя во время войны. Очевидно, Визенгамот не был готов принять слова Шеклболта как единственное доказательство того, что Малфой передавал информацию задолго до марта 1998 года.       Она лихорадочно соображала. Орден узнал о Фульминаторах всего через несколько дней после того, как их захватили и привезли в Малфой-мэнор, а сама она тогда ещё ничего о них не знала — об этом им рассказал Билл уже в коттедже Ракушка. Малфой не мог извлечь из её памяти сведения, которых там попросту ещё не было.       — Он не единственный, — повторила она. И затем рассказала о портрете Вальбурги и её замечании о новоприбывшем с кровью Блэков, сделанном в то время, когда Кингсли был заперт на совещании в августе 1997 года. Рассказала и о слухах о Фульминаторах — информации, которой в больнице Святого Мунго не располагают даже сейчас, но которую им сообщили в Ракушке.       — Вы основываете своё заявление на показаниях портрета? — недоверчиво спросил адвокат.       — Если позволите, — вмешался один из членов Визенгамота. Его длинная белая борода напоминала бороду Дамблдора, однако выражение лица в этот момент было куда менее дружелюбным. — Портрет Финеаса Найджелуса сыграл весьма значительную роль в успехе Гарри Поттера в победе над Тем-Кого-Нельзя-Называть. Если мы принимаем сведения, полученные от других портретов, фигурирующие в показаниях, нам придётся принять и эти.       Затем он повернулся к Гермионе.       — Возможно, нам следует подтвердить ваши слова, обратившись к самому портрету.       Гермионе внезапно представилась Вальбурга, истерично орущая на членов Визенгамота, пока те пытаются её допросить. В груди поднялся нервный смешок, и она поспешно попыталась подавить его.       — Он… э-э… закреплён на своём нынешнем месте, на площади Гриммо, 12, — ответила она, стараясь удержать голос ровным. — Боюсь, на нём наложено заклятие Постоянного приклеивания. Однако Гарри Поттер или я можем предоставить доступ в дом.       Среди некоторых членов Визенгамота послышался возбуждённый шёпот при мысли о визите в дом Гарри Поттера.       — И откуда вам точно известно, что речь шла именно о мистере Малфое, а не о каком-нибудь другом родственнике Блэков, мисс Грейнджер? — потребовал прокурор, пытаясь вернуть контроль над заседанием. — Семья Блэк — обширный и известный чистокровный род. Они породнились со многими другими магическими семьями — Эдвард Люпин тому яркий пример.       Гермиона встретилась взглядом с Малфоем, глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, и заговорила своим самым прилежным, почти лекционным тоном.       — Потому что я изучила всё генеалогическое древо семьи Блэк и проверила каждую ветвь. Тедди Люпин в августе 1997 года ещё не родился. На тот момент Драко Малфой был единственным живым мужчиной, связанным с семьёй Блэк, во всём магическом мире.

***

      Она должна была передать своё исследование по семье Блэк в качестве доказательства и ждать сову от кого-нибудь из отдела авроров, кому потребуется допросить Вальбургу, но ей уже было всё равно. Она отдала документы и отправилась домой, совершенно вымотанная. Браслет и подарки, входившие в засекреченную часть её показаний, больше в ходе её участия в процессе не всплывали, и она вдруг поняла, что Малфой так и не сказал им, что дарителем был он. Визенгамот вполне устраивало оставить всё приятной загадкой, и никому даже в голову не пришло, что это может иметь отношение к делу Малфоя.       Ей вообще пришлось упомянуть эти подарки в своих военных показаниях только потому, что он подарил ей чёртов крестраж. Если всё остальное в его деле не спасёт его от Азкабана, то это будет исключительно его чёртова проблема.       И всё же она пока не была готова признать, что никогда не была для него всего лишь страховкой.       Выражение лица Малфоя в тот момент, когда она заявила о родословной Блэков, намертво отпечаталось у неё в памяти. Его взгляд был… напряжённым. Будто он пытался что-то ей сказать, но она не понимала что. Прокурор принял её внезапный интерес к семье Блэк как обычное желание удовлетворить академическое любопытство после выяснения, что Малфой был информатором. Малфой — нет. Он прекрасно понимал, что она догадалась: браслет прислал именно он.       Той ночью ей снились клетки и звяканье решёток.       Не засекреченные части его дела в течение следующих двух недель тщательно пережёвывались прессой. Его процесс затягивался куда дольше, чем суд над его родителями — судя по всему, во время войны Малфой был занят куда активнее, чем многие предполагали. Помимо того, что он был информатором Кингсли и отправлял ей различные вещи, пресса сообщала, что именно он был тем самым Фульминатором, ответственным за смерть Беллатрисы. По сведениям Пророка, Дамблдора он убил лишь из-за угрозы жизни своей матери и собственной. Гермиона отложила эту информацию для дальнейшего осмысления, продолжая избегать собственных чувств.       В этом году её день рождения пришёлся на субботу, и Гарри устроил для них всех поездку на пляж в рамках своей идеи отпуска. Для конца сентября погода в южной Англии выдалась неожиданно тёплой — настоящий пляжный день. Гермиона с облегчением обнаружила, что ей не нужно покупать новый купальник: тот, что она купила летом шестого курса, по-прежнему сидел отлично, теперь, когда её режим сна и питания почти пришёл в норму. Она лениво нежилась на солнце, наслаждаясь редкой передышкой от работы и подготовки к Ж.А.Б.А. и пытаясь хоть немного загореть.       В течение дня она невольно наблюдала за двумя другими парами, ощущая лёгкую тоску. Они плескались в воде, смеялись, обнимались, постоянно касались друг друга, и Гермиона вдруг поняла, что Гарри был прав — ей одиноко. В конце концов, ей девятнадцать лет, а она всё ещё девственница. Её опыт близости ограничивался несколькими поцелуями с Виктором на четвёртом курсе, и на этом всё.       Ты вроде как встречаешься с заключённым, услужливо подсказал внутренний голос. Может, он сегодня кончит — во всех смыслах?       Рон бросил на неё странный взгляд, когда она вслух простонала и закрыла лицо руками.

***

      После трёх полных недель показаний и прений вынесение приговора Малфою было назначено на первую неделю октября. Остаток сентября Гермиона провела за изучением своих дел и работой с Джастином и Деннисом, стараясь завоевать их доверие и разобраться в симптомах. Полноценного плана лечения у неё пока не было, но она хотела провести несколько тестов и проверить ряд подозрений. Оба страдали тяжёлой формой ПТСР и нуждались в длительной терапии, поэтому она договорилась о консультациях с целителями разума.       Впервые за более чем месяц она столкнулась с Ханной — они пересеклись у стола целителей. Ханна тоже окончила стажировку примерно через две недели после Гермионы и, похоже, искренне наслаждалась новой должностью. Она чаще находила в работе положительные стороны, и Гермиона немного завидовала её умению не принимать близко к сердцу самые тяжёлые её аспекты. Гермиона не могла просто выбросить всё это из головы, возвращаясь домой каждый вечер.       Ханна призналась, что они с Невиллом начали встречаться. Гермиону внезапно пронзило ужасное осознание: она давно не видела родителей Невилла в отделении. И, если подумать, профессора Локхарта тоже. Сердце у неё тяжело ухнуло — похоже, во время войны их тихо убрали — их физическое и психическое состояние едва ли делало их полезными даже в качестве подопытных. Она с усилием выбросила эту мысль из головы, слабо поздравила Ханну и неопределённо отозвалась на предложение как-нибудь сходить на двойное свидание, если у Гермионы есть кто-то на примете.       Ну да, конечно, я сообщу дату, как только мой парень, с которым мы ни разу толком не обсудили наши отношения, выйдет из Азкабана.       Она не думала, что это будет хорошо воспринято.       По крайней мере, фотограф продвигался по пациентам куда быстрее, чем ожидалось. Копии снимков начали прикреплять к медицинским делам, а оригиналы отправляли в Министерство, где семьи могли прийти и попытаться опознать пропавших родственников. Уже начали поступать имена и медицинские сведения о некоторых пациентах, а семьи, приходившие на консультации и посещения, были безмерно благодарны.       Министерство наконец начало официально принимать заявления о пропавших без вести. Молли подала два заявления на Фреда и Перси в тот же день, когда Джорджа признали достаточно здоровым, чтобы отпустить домой. В ближайшее время ему предстояло раз в неделю приходить на осмотр, чтобы убедиться, что восстановление идёт нормально. Его память по-прежнему обрывалась где-то в начале войны, и любое упоминание Фреда причиняло ему боль, но в остальном он казался прежним — шутил, болтал с Роном и Джинни так, словно войны никогда и не было. Гермиону это немного тревожило, но Молли была вне себя от счастья.       Гермионе всё же удалось выкроить время, чтобы поговорить с целителем разума о родителях, но тот ничем не смог ей помочь. Известные ему методы восстановления памяти работали только с волшебниками, а не с магглами, и он мягко попытался объяснить, что если она сама наложила на них Обливиэйт, то их воспоминания утрачены навсегда. Гермиона была рада, что пошла к нему в конце рабочего дня: весь вечер она проплакала у себя в комнате на площади Гриммо, старательно избегая Гарри. Она и раньше понимала, что всё, скорее всего, закончится именно так, но оказалась не готова окончательно смириться с тем, что потеряла родителей навсегда.       Она чувствовала себя одинокой как никогда.