Глава 12

Декабрь, 1998       Его глаза расширились, и он мгновенно вскочил, оставаясь в одних чёрных боксерах, и рванулся к ней. Яркая красная вспышка вырвалась из него, когда он двинулся вперёд. Её это не задело — из-за браслета, — но санитар с глухим стуком рухнул на пол, когда она попыталась отступить, выходя из досягаемости Малфоя.       В несколько шагов он прижал её к стене, его руки сомкнулись на её плечах, не давая вырваться. Она отметила две вещи: у него случился выброс магии, и он явно наложил дезиллюминационные чары на кольцо — и носил его уже какое-то время.       Как давно? Вот что она хотела знать. Как давно оно было на нём? С конца войны? С момента перевода? С тех пор, как ему смягчили правила за хорошее поведение?       Теперь ей всё стало ясно — намёки, комментарии. Он слушал её. Она знала, что его беспалочковая магия сильна, а без ограничений он находился лишь во время процедур, которые обычно занимали меньше часа в день. Если кольцо было на нём всё это время, у него были месяцы, чтобы только и делать, что слушать.       К моменту, когда она произнесла последнее заклинание, его давление уже снизилось — она подумала, что, возможно, он запаниковал в ту секунду, когда она увидела кольцо, судя по выражению его лица, но не решилась наложить ещё одно диагностическое заклинание, глядя на него. Его глаза всё ещё были широко раскрыты, хватка — крепкой. В коридоре громко завыла тревога, послышались быстрые шаги. На его шее пульсировала вена, тело было напряжено, он прижимал её к стене, касаясь её только руками, нависая лицом над её головой. Прошла едва ли секунда, пока всё это пронеслось в её голове. Он смотрел на неё, серебряные глаза метались между её зрачками, и в его выражении лица сквозила почти уязвимость.       — Всё это время? — тихо спросила она, не сопротивляясь. Он кивнул — резко, судорожно, — его пальцы ещё сильнее сжали её плечи.       В палату ворвалась охрана, видимо, наконец наладив скорость реагирования, и направила в него оглушающие заклинания. Он развернулся, отталкивая её в угол между больничной койкой и стеной, и встал перед ней, закрывая собой, взрываясь магией во второй раз.       Двое охранников рухнули так же, как и санитарка; оглушающие чары даже не достигли его. Он дышал тяжелее. Два таких мощных выброса магии за несколько минут забрали бы много сил у любого — особенно у человека, который долгое время находился в изоляции и изначально был не в лучшей физической форме.       Он остался стоять к ней спиной, раскинув руки в стороны и назад, удерживая её в углу. Его грудь тяжело вздымалась от учащённого дыхания. На нём были только чёрные боксеры и светло-голубой больничный верх, что открывало перед ней отличный обзор, который она изо всех сил старалась игнорировать в данных обстоятельствах.       Гермиона очень осторожно положила ладонь в центр его спины. Она предполагала, что охраны сейчас станет ещё больше — сигнализация всё ещё надрывалась, и пронзительный звон казался громче из-за распахнутой двери палаты.       — Мне нужно тебя сдержать, прежде чем сюда придёт ещё охрана. Я не хочу, чтобы они причинили тебе боль, — сказала она, стараясь перекричать тревогу. Его плечи поникли, и он нехотя повернулся к ней. На его лице отразилось смирение, прежде чем он отступил к кровати и тяжело опустился на неё, его лицо оказалось на одном уровне с её.       Она вновь наложила на его руки сдерживающее заклинание, как раз когда он сделал вдох.       — Не..., — начал он, но в палату ворвалась вторая группа охраны. Его челюсть щёлкнула, слова оборвались, черты лица застыли.       Увидев, что он скован, они отключили сигнализацию и принялись приводить в чувство остальных. Гермиону вывели, чтобы она заполнила очередной отчёт об инциденте. Помфри спустилась оценить ситуацию. Выслушав её рассказ о произошедшем, она отправилась проверить Малфоя и охранников. Гермиона осталась сидеть у стойки целителей, её мысли возвращались к тому, что только что случилось.       Он слушал её месяцами после финальной битвы, а она и понятия об этом не имела. До того как узнала, что это он, она наивно предполагала, что заключённый не может её слышать, решив, что кольцо охрана изъяла сразу после ареста и убрала вместе с остальными его вещами. Вместо этого, будучи таким хитрым, каким он всегда был, он каким-то образом наложил на проклятую вещь дезиллюминационные чары и, судя по всему, обладал достаточной беспалочковой магией, чтобы подслушивать, когда оставался без присмотра.       Почему, чёрт возьми, его кольцо можно было скрыть, а она не могла сделать ничего, чтобы замаскировать браслет? Это казалось вопиюще несправедливым. Количество взглядов, которые она ловила — особенно в больнице — из-за того, что ежедневно носила такую вычурную вещь, не раз заставляло её мечтать сделать его хоть немного более неприметным. Её не единожды спрашивали о нём, и ей приходилось выдумывать какую-нибудь историю о сентиментальной ценности и нежелании это обсуждать.       Неважно, что это было отчасти правдой.       Её жгло от стыда и чувства вторжения. Она не снимала этот чёртов браслет месяцами. Он мог слышать все её разговоры с Гарри и Джинни. Мог слышать, как она разговаривает с другими пациентами — что являлось грубейшим нарушением врачебной тайны. Мог слышать её в ванной. Она впервые со времён до финальной битвы сняла браслет и, дрожа, сунула его в карман мантии.       Пол под ней мог бы сейчас просто разверзнуться и поглотить её целиком.       Это была её собственная вина — она решила, что отсутствие прямой реакции означает, будто он ничего не слышит. Не то чтобы он собирался сообщить ей: «кстати, я слышу всё, что ты говоришь», — особенно когда единственным подтверждением того, что он вообще когда-то вручил ей это кольцо, был его кивок только что. Писать ей он смог лишь совсем недавно. И, если уж на то пошло, одним из первых, что он сделал, когда получил возможность отправлять письма…       …потребовал опровержения от Ведьминого еженедельника.       Ох. Ох.       Может, это должно было стать намёком? Она просто решила, что он услышал об этом от санитаров — ведь знали все. Хотя он почти ни с кем не разговаривал, по-прежнему отказываясь проводить время в комнате для занятий. Чем больше она об этом думала, тем очевиднее становилось: он вполне мог подслушать один из её многочисленных разговоров в течение дня и отреагировал, особенно учитывая, как быстро было напечатано опровержение…       Мерлин, какая же она идиотка. Он пытался сказать ей, не говоря прямо — ведь у них не было возможности поговорить наедине. Она одновременно сгорала от стыда и была ужасно польщена, и не знала, в какую сторону склониться. Сейчас самым удобным чувством казалось возмущение.       Она всё ещё смотрела в стол, когда до неё донёсся звук постукивающих ногтей. Гермиона подняла взгляд и громко простонала.       — Очень профессионально, Грейнджер, — язвительно бросила Пэнси Паркинсон.       — Ты знаешь, где Тео, Пэнси, — отозвалась Гермиона, перекладывая бумаги.       Пэнси фыркнула, поправляя тёмно-синий пиджак и смахивая несуществующую пылинку. Она была, как обычно, элегантно одета, макияж — безупречен.       — Сегодня я не за Тео. Мне нужно поговорить с Драко.       Гермиона едва удержалась от вопроса «зачем», напомнив себе, что это не её дело и она вовсе не хочет знать, что задумала Пэнси. Она сообщила ей номер палаты и предупредила, что сейчас могут возникнуть сложности с разговором, после чего вернулась к заполнению отчёта и вновь погрузилась в размышления о событиях утра.       Гермиона тихо бормотала себе под нос, подписывая бумаги, когда Пэнси вернулась.       — Кофе, Грейнджер. Сейчас же.       Она резко обернулась и метнула взгляд на другую ведьму, которая ни капли не выглядела растрёпанной — в отличие от Гермионы после побега из палаты Малфоя.       — Нет.       — Перерыв. Пошли.       — Я сказала — нет, Паркинсон.       — «Самая умная ведьма своего поколения», ага, как же, Грейнджер, — тихо прошипела Пэнси, стараясь, чтобы санитары не услышали. — Хочешь узнать про свою цацку или нет?       Гермиона с грохотом захлопнула ящик картотеки. Пэнси её подловила, и она это знала.       — Пятнадцать минут, Паркинсон, и всё.       Они молча направились к лифту и спустились в кафетерий. Гермиона почти никогда сюда не заходила — обычно приносила с собой обед и кофе, — поэтому ей понадобилось несколько минут, чтобы отыскать горячие напитки и уединённый столик.       Когда они сели, Гермиона уставилась на Пэнси, не притронувшись к только что купленному кофе.       — Выкладывай.       — Что, чёрт возьми, произошло сегодня утром?       — Врачебная тайна, Паркинсон. Ты сказала, что у тебя есть ответы, а не вопросы.       — Ну, по крайней мере, теперь ты его чёртов целитель. Ты вообще слышала о таком понятии, как «правдоподобное отрицание», Грейнджер?       Разумеется, слышала. Она не идиотка — и посмотрела на Пэнси так, чтобы это было предельно ясно.       — Как ты думаешь, что происходит с целителем, который связывается с собственным пациентом?       — Мы не связаны! — прошипела она, лихорадочно оглядываясь, чтобы убедиться, что их не подслушивают. Гермиона быстро наложила Муффлиато.       — Думаешь, я этого не поняла? Все наши разговоры проходят при свидетелях, даже с Муффлиато мы не можем говорить наедине.       — Вот именно — правдоподобное отрицание. Если вы об этом не говорите, значит, этого не было. Добейся его освобождения, Грейнджер. А когда спросишь напрямую — он, скорее всего, всё тебе расскажет.       — Я пытаюсь! — огрызнулась Гермиона. — По его состоянию нет ни одного медицинского прецедента. Ему становится лучше, но медленно. А быть постоянно запертым и несчастным — совсем не помогает!       Пэнси изогнула идеально очерченную бровь, и Гермиона вдруг осознала, что именно она сказала.       — Что ты знаешь? — подозрительно потребовала Гермиона.       Та закатила глаза и принялась рассматривать свои ногти.       — Ты правда думаешь, что я выдам тебе инсайдерскую информацию? Я только что говорила о правдоподобном отрицании. Мерлин, вы, гриффиндорцы, просто смешны. Ты разгуливаешь с этой штукой напоказ, позволяешь её сфотографировать для газеты, чёрт возьми, и...       Она махнула рукой в сторону своего запястья, но внезапно замерла, уставившись на собственную руку. Глаза Пэнси снова поднялись к ней, вспыхнув раздражением.       — Ты что, блядь, слепая? Что, твои драгоценные чувства задели? — презрительно усмехнулась она Гермионе. — Ты наденешь это обратно, если знаешь, что для тебя лучше, Грейнджер.       Гермиона сказала Пэнси, что её мнение её не интересует, и оставила ведьму за столом, злясь уже на всех слизеринцев разом. Она всё ещё была в ярости, когда добралась домой.       Свои три выходных она провела, заново перечитывая «Волшебную душу» и делая пометки о Деннисе. Её текущая теория заключалась в том, что его душа треснула — не раскололась, как при Аваде, но в ней определённо образовалась трещина, разлом, вызывающий нестабильность. Информации о том, как исправить подобный разрыв, было крайне мало; всё, что ей удалось найти о нестабильной магии, в основном касалось детей, и подробностей почти не содержало.       Одним из предложенных способов было использование родственных кровных чар, чтобы сдерживать магию, пока ребёнок не научится контролировать её самостоятельно. В книгах об этом лишь вскользь упоминалось — будто предполагалось, что родитель и так знает, как правильно выполнить такой ритуал. Но Гермиона никогда прежде не накладывала кровных чар, тем более родственных, и совершенно не представляла, как применить их к Деннису.       И если бы она всё-таки попыталась, то боялась, что при ошибке может запечатать всю его магию и превратить его в сквиба. Магия крови — не то, с чем стоит играться. Она проверила библиотеку Хогвартса и «Флориш и Блоттс», но ни там, ни там не оказалось книг о кровных чарах. К концу третьего выходного дня Гермиона всерьёз подумывала о визите в Лютный переулок — вдруг в какой-нибудь сомнительной лавке найдутся нужные издания. Попадись она Скитер — та бы устроила сенсацию.       Гермиона оставила браслет дома, всё ещё пребывая в смятении после последнего откровения. Гарри она ничего не рассказала; он и без того был полностью поглощён возвращением Джинни. Рыжеволосая ведьма почти жила на Гриммо в последнее время — они с Гарри были неразлучны, всё время держались за руки, прикасались друг к другу.       В первый день после выходных Гермиона направилась прямиком к стойке целителей, намереваясь записать все мысли о лечении Денниса, которые крутились у неё в голове, когда вдруг сработала тревога из комнаты для занятий. Несколько санитаров пронеслись мимо стойки, и она услышала, как выкрикивают имя Денниса, что на мгновение дезориентировало её — его имя звенело одновременно и снаружи, и внутри её головы. Гермиона резко изменила направление и поспешила за ними.       Он сидел на корточках рядом с одним из кресел, вцепившись руками в свои грязно-русые волосы, едва заметно дрожа. Комната выглядела так, будто в ней взорвалась бомба: столы и стулья были разбросаны, диван перевёрнут, набивка и перья медленно опускались на пол. В помещении гудела магия.       Она жестом велела санитарам отступить и медленно подошла, оставив палочку пока в кармане.       — Деннис? — мягко позвала она. — Это я, Гермиона.       Он не ответил, голова опущена. Лица она толком не видела. Она медленно сделала несколько шагов вперёд, продолжая говорить тихим, ровным голосом. Заверила его, что всё в порядке, никто не пострадал, никто не сердится — может, они просто присядут и немного поговорят?       Она остановилась примерно в метре от него и опустилась на корточки, пытаясь поймать его взгляд и понять, реагирует ли он хоть на что-то. Он никак не отреагировал, продолжая едва заметно раскачиваться и дрожать.       Санитары наблюдали, наготове с палочками, на случай если он двинется. Она попыталась снова:       — Деннис?       Он внезапно бросился на неё, сократив расстояние в одно мгновение и сбив её с равновесия. Она рухнула на холодный промышленный пол, воздух выбило из лёгких. Деннис оказался сверху, вокруг него трещала нестабильная магия.       Его руки сомкнулись у неё на горле, а глаза были устремлены куда-то в пустоту. Когда он начал её душить, она поняла, что он её не видит — он проживает какой-то ужасный сценарий, запертый в его сознании.       Она боролась с ним всего несколько секунд, прежде чем одному из санитаров удалось стащить его с неё; чёрные точки перед глазами начали рассеиваться. Гермиона ещё несколько минут лежала на полу, зелёная мантия раскинулась вокруг, она задыхалась и приходила в себя. Санитары с трудом удерживали Денниса, прежде чем окончательно обездвижили его и вывели из комнаты.       Она медленно села, адреналин бурлил в венах. Она знала, что будут синяки — и от падения, и от его пальцев на её горле. Внутри поднялась волна эмоций — паника, желание разрыдаться — и она попыталась вспомнить протокол на случай нападения пациента на целителя, чтобы не дать этим чувствам захлестнуть её.       Помфри появилась раньше, чем она успела сосредоточиться, и сразу начала раздавать распоряжения. Отделение перевели в режим изоляции: всех пациентов заперли по палатам, пока составляли отчёт и начинали расследование. Гермиона смутно осознавала, как её усаживают на стул, как на шею накладывают исцеляющее заклинание. На вопросы она отвечала автоматически, в то время как её разум словно парил в стороне — будто она не совсем в своём теле, а наблюдает со стороны, отстранённо.       Помфри предложила ей больше, чем обязательные три выходных. Гермиона услышала собственный голос, отказывающийся и говорящий что-то о том, что она не хочет оставлять пациентов так надолго — особенно учитывая, что вернулась на работу меньше пятнадцати минут назад. Она также отказалась от перевода Денниса к другому целителю, пересказала, что заметила во время эпизода, поделилась своей недавней теорией и предложила уведомить целителя разума.       Гермиона даже не помнила, как вернулась на Гриммо. Она вдруг осознала себя сидящей за кухонным столом с кружкой чая в руках, а обеспокоенный голос Гарри звенел у неё в ушах.       — Гермиона? Что у тебя с шеей?       Она разрыдалась — громко, судорожно, пытаясь между всхлипами рассказать ему, что произошло. Он притянул её к себе, обнял и мягко похлопывал по спине, внимательно слушая несколько минут, пока она пыталась выговорить события утра. Когда она наконец немного успокоилась, он помог ей снова сесть и поставил завариваться новый чайник, прежде чем вернуться к столу. Его брови сошлись на переносице.       — Я думал… браслет ведь должен был его остановить?       Она снова разрыдалась и рассказала обо всём. О том, что у него всё ещё было кольцо, о том, что она сняла браслет, о разговоре с Пэнси. Она даже не пыталась скрывать это за их «драконьей» метафорой.       Её чувства воевали друг с другом. Стыд, ощущение вторжения в личное пространство, злость на себя за то, что сняла браслет — и подверглась нападению в ту же неделю. И неуверенность в том, что всё это теперь значит для них, когда она его сняла.       — Гермиона, — мягко сказал Гарри, накрывая её руку своей. — Ты имеешь право на личное пространство. Ты имеешь право на секреты. Он не обязан знать каждую мелочь, которая происходит в твоей жизни, и если ему это не нравится, значит, он тебе не подходит. Но иногда…       Гарри вздохнул.       — Иногда бывает приятно делиться своими секретами. Иметь рядом человека, который знает тебя вдоль и поперёк и всё равно любит. Который не просто друг, — добавил он многозначительно, глядя на неё, когда она уже открыла рот, чтобы возразить.       — Друзья — это здорово, но всем нам нужно больше. Когда ты не можешь быть рядом с кем-то физически, иногда эмоциональная близость… — он вздохнул. — Скажем так: когда Джинни нет рядом, мне иногда хочется слышать, чем она занимается. Не потому что я ей не доверяю, просто по ней скучаю. — Он пожал плечами. — Было бы приятно слышать даже самые обыденные вещи, просто чтобы расстояние казалось меньше.       Он похлопал её по руке и допил чай.       — У меня сегодня ночная смена, так что я скоро лягу. Ты будешь в порядке? Хочешь, я попрошу Луну или, может, Рона остаться с тобой?       Она отказалась, обняла его напоследок и направилась к себе в спальню. Хотя было только середина утра, ей уже отчаянно хотелось прилечь.

***

      Треск.       — У Кикимера срочное сообщение для грязнокровки.       — И в указаниях Кикимера было сказано доставить его в три часа ночи?       — Нет. Кикимер ненавидит грязнокровку и надеется, что она...       — Убирайся, Кикимер.       Треск.       Раздался тихий стук — что-то упало на пол. Гермиона проигнорировала это, взбешённая внезапным появлением грубого домового эльфа в кромешной темноте её комнаты, вырвавшим её из по-настоящему хорошего, без единого кошмара сна. Днём ей почти не удалось вздремнуть, и она рассчитывала на полноценную ночь отдыха, никак не ожидая, что чёртов Кикимер объявится посреди ночи. Гермиона фыркнула, перевернулась на другой бок и попыталась снова уснуть.       Треск.       — Я сказала — ВОН, Кикимер!       — Хозяин Кикимера настаивает, чтобы вы прочли это немедленно, иначе у Кикимера есть разрешение донимать бесполезную, уродливую...       Она зарычала, сорвала с себя одеяло и выкрикнула Люмос Максима, на мгновение ослепив их обоих, прежде чем Кикимер исчез. Чёртов эльф. Во время войны, когда им нужна была информация, он пропадал, а теперь, когда от него уже ничего не требовалось, он объявляется посреди ночи. Она схватила пергамент и яростно развернула его, едва не разорвав.       Надень его обратно, или твоего дракона отправят обратно в заповедник после того, как он спалит к чертям этого льва.       Она фыркнула и швырнула записку обратно на пол, уставившись на маленький деревянный футляр на столике у кровати. Он явно угрожал тем, что снова отправит себя в Азкабан, если нападёт на Денниса. Должно быть, слухи о случившемся уже разошлись по отделению — ведь услышать что-либо он не мог.       Деревянный футляр был закрыт, браслет лежал внутри. В тот же день, как только она вернулась домой, она убрала его обратно, не желая потерять, как бы ни злилась на Малфоя. Она была в ярости — и на него, и на себя. Ей следовало бы допустить, что есть вероятность: всё это время он носил чёртово кольцо. Но она не ожидала, что он окажется настолько искусен в беспалочковой магии. Ей хотелось одного — нормального, прямого разговора. Без намёков. Без недосказанностей. Бесило до невозможности всё время догадываться, выуживать смысл из обрывков. И даже если бы им удалось поговорить без надзора, он всё равно не отличался откровенностью.       Она ещё долго ворочалась в постели, пытаясь устроиться поудобнее. Слова Гарри крутились в голове. Она подозревала, что Малфой может по ней скучать, и сама мысль казалась ей нелепой, учитывая, что у них, мягко говоря, не было никаких отношений — кроме формального «пациент — целитель» и односторонней магической «рации» в виде украшения. Она нахмурилась, осознав, что он знает: ей не безразлично, окажется ли он снова в Азкабане.       После всей его помощи во время войны он не заслуживал гнить в камере, особенно если ему явно требовалась медицинская помощь. Если он снова окажется в Азкабане за ещё одно убийство — на этот раз, казалось бы, ничем не спровоцированное, — у них уже никогда не будет шанса на честный разговор о том, что стоит за его стремлением помогать ей и слушать её.       Она не была до конца уверена, что верит в историю с тайной влюблённостью длиной в годы, которая казалась самым простым объяснением. Она уснула снова, не надев браслет, а вопросы продолжали бушевать в её голове.

***

      Треск.       — К-кикимер?       Удивлённый голос Гарри за завтраком заставил её обернуться от столешницы, где она готовила кофе, и метнуть сердитый взгляд в сторону домового эльфа. Глаза Гарри расширились от изумления; он всё ещё был в аврорской форме после ночной смены.       — Кикимер принёс приглашение для мерзкой грязнокровки от своей госпожи.       Гарри и Гермиона переглянулись, затем снова посмотрели на него.       — Вальбурги? — потребовал Гарри.       Кикимер фыркнул, задрав нос.       — Кикимер служит оставшимся членам Благородного Дома Блэк. Бедная старая госпожа, она бы ненавидела, если бы...       — Малфои, — понял Гарри прежде, чем Гермиона успела его поправить, игнорируя Кикимера, который продолжал причитать о своей бывшей хозяйке. — Он как-то сказал мне, что предпочёл бы служить Драко, а не мне. Поэтому я и не мог его вызвать. Должно быть, во время войны он сменил преданность.       Гермиона и не знала, что домовые эльфы способны на такое, особенно после всего, через что прошёл Добби. Она думала, что Кикимер может служить Малфою наряду с Гарри, но не вместо него.       — Украшение — это, конечно, не одежда, но, может, когда ты отдал ему медальон, этого оказалось достаточно? — предположила она.       — Кикимеру велено пригласить мерзкую грязнокровку на новогодний бал семьи Малфой. Только грязнокровку, — выплюнул он, теперь уже сверля взглядом Гарри, и протянул чёрно-белое приглашение. — Грязнокровке запрещено приводить с собой своих сомнительных друзей.       — О, ну конечно, это мои друзья у нас тут сомнительные., — пробормотала Гермиона. Кикимер уронил приглашение на пол, но не исчез сразу.       — Есть ещё что-то, Кикимер? — мрачно спросила она, прекрасно понимая, что браслет она до сих пор не надела.       — Кикимеру велено спросить грязнокровку, чего она хочет от его хозяина, чтобы он мог это ей дать, и она могла бы вернуться к тому, чтобы быть пятном на Древнем и Благородном Доме Блэк.       Гермиона закатила глаза, прекрасно понимая, что Малфой выразился куда иначе, чем Кикимер предпочёл это передать. Брови Гарри сошлись, и она рассказала ему о визите Кикимера ночью и о записке.       — Гермиона, я на твоей стороне, что бы ни было, но если честно — он хоть раз использовал это против тебя? Он уже несколько недель может общаться с внешним миром и вместо того, чтобы выставить тебя в дурном свете, заставил прессу замолчать ради тебя.       — У меня ощущение, будто у меня вообще нет личного пространства! Это почти хуже, чем пресса, потому что кто-то, кого я едва знаю и у кого у меня даже нет возможности задать все вопросы, которые у меня есть, слушает каждую мелочь, которую я делаю!       Она резко обернулась к Кикимеру.       — Вот чего я от него хочу — чёртовой приватности и объяснений! —Домовой эльф молча посмотрел на неё несколько секунд, а затем исчез с громким треском.       Она подняла приглашение с пола и пробежалась глазами по золотым буквам, игнорируя внезапно притихшего Гарри. Без слов передала ему карточку и вернулась к кофе, добавляя сливки и сахар. Когда она села за стол, лицо Гарри стало подозрительно серьёзным — включилась аврорская подготовка.       — Возможно, ей нужна положительная огласка, если Гермиону Грейнджер увидят на её светском приёме. Или она хочет познакомиться с будущей невесткой.       Она бросила на него мрачный, безразличный взгляд.       — Мы не помолвлены, мы даже не встречаемся! Он мой пациент!       Гарри пожал плечами.       — Это не значит, что ты не полезна для имиджа его семьи.       Гермиона едва не закричала от досады, осознав, что Малфой, возможно, нашёл для неё ещё одно применение — такое, о котором она сама даже не подумала.

***

      На этот раз Гермиона провела несколько выходных, обдумывая случай Джастина. Она не была уверена, что защитные чары принесут ему пользу так же, как могли бы помочь Деннису. Экспериментальные зелья всё ещё ожидались, а пока она надеялась выявить триггер.       Его приступы были похожи на приступы Малфоя — возникали в состоянии повышенного стресса, но она не могла понять, что именно служило триггером. После последнего эпизода с Малфоем она всё ещё не была полностью уверена, что дело не в давлении или адреналине, но, возможно, существовал дополнительный фактор, о котором она не подумала? Что, чёрт возьми, учитывала Комиссия, когда запускала программу «Фульминатор»?       Гермиона очень надеялась, что Амбридж заставят заговорить — и как можно скорее. Она начинала опасаться, что Джастин может не пережить очередной приступ — каждый период восстановления занимал всё больше времени. Его встречи с целителем разума оказались особенно тяжёлыми, и их временно приостановили ради безопасности всех участников. Сам целитель находил происходящее травмирующим: стоило лишь вскользь упомянуть войну, и пациент буквально начинал расплавлять собственные внутренности.       Проблема заключалась в том, что у неё не было доступа к книгам по тёмной магии. Комиссия опиралась на сочетание крайне сомнительных физических и магических практик — о которых в её нынешних источниках почти не было информации. И где, ради всего святого, ей достать книги по этой теме, не привлекая внимания прессы — это была ещё одна головная боль. Если мир замечал, когда она покупала книгу по магическому воспитанию, то уж точно обратит внимание, если «Золотая девочка» начнёт скупать тома о кровных защитах и тёмной магии.       Оставшееся время выходных она провела, отрабатывая заклинания для заживления синяков на шее и заканчивая рождественские покупки. Накануне возвращения к работе Джинни согласилась пойти с ней выбирать платье для приёма Нарциссы и в один из дней протащила её почти по всем магазинам мантий в Косом переулке. Гермиона понятия не имела, что ищет, зато Джинни была беспощадно честна.       — Это black tie, но не чёрно-белая вечеринка, — сообщила Джинни, внимательно изучая приглашение. — С твоей внешностью я бы выбрала что-то мягкого, светлого оттенка. Без рукавов.       На последних словах Джинни многозначительно посмотрела на неё. Они обсудили, стоит ли выставлять напоказ шрам «грязнокровка» на мероприятии. Гермионе уже давно было всё равно, увидят ли люди это слово, вырезанное на её коже. Весь волшебный мир знал о нём — смысла скрывать не было. Но ей казалось немного невежливым демонстрировать рану, полученную прямо в доме хозяйки вечера.       — Если ты его спрячешь, они решат, что ты либо стыдишься своего статуса, либо пытаешься быть вежливой. Тебе не нужно ни то, ни другое, — твёрдо сказала Джинни, разглядывая бледно-голубое платье. — Ты должна войти туда, безупречно одетая, с шрамом напоказ, чтобы всем было ясно, что тебе плевать, что думают Малфои.       Гермиона удержала при себе мысль о том, что это, возможно, не лучший способ заново знакомиться с родителями потенциального будущего парня, но Джинни всё равно уловила её сомнение в тишине. Она отложила платье и встретилась с Гермионой взглядом.       — Слушай, у меня, возможно, есть свой багаж, когда дело касается семьи Малфоев. С крестражем через всё это не проходишь без последствий, — Гермиона поморщилась и кивнула. Джинни понизила голос. — Но хорёк пошёл на… довольно серьёзные шаги ради тебя. Его вклад мог решить, победим мы или проиграем. Мне не обязательно его любить, и я всё равно постараюсь предложить тебе другие варианты, но довольно очевидно, что ты ему нравишься. Он придурок, но если тебе нужно его внимание, я переживу.       Джинни задумчиво поджала губы, на этот раз рассматривая тёмно-жёлтое платье.       — Хотя, возможно, не смогу пережить это молча.       После примерки, казалось, сотни платьев они наконец выбрали одно, соответствующее всем их общим требованиям. Гермиона заплатила за него и сумела затащить Джинни в «Флориш и Блоттс» ненадолго, прежде чем они вернулись на Гриммо. Джинни направилась к отделу квиддича, а Гермиона колебалась над дорогим, но чрезвычайно подробным трактатом о сочетании магических и маггловских медицинских методов.       Она старалась копить на собственное жильё, уловив из осторожных намёков Гарри, что он собирается предложить Джинни переехать к нему. Джинни и так почти жила там, когда возвращалась домой, и хотя Гермиона знала, что Гарри позволил бы ей оставаться сколько угодно, ей не хотелось быть третьей лишней. К тому же они оба всё ещё были ужасны в наложении заглушающих чар.       При этой мысли она пока что поставила книгу обратно и решила проверить, нет ли экземпляра в медицинской библиотеке Святого Мунго, чтобы взять его там. Вернувшись на Гриммо, она пошла в свою комнату разложить покупки, а Джинни отправилась искать Гарри. Как только Гермиона открыла дверь спальни, она увидела на кровати маленькую аккуратно упакованную коробочку. Она была размером с футляр для кольца, и сердце у неё заколотилось, когда она заметила её на фоне золотого покрывала.       Она опустила сумки и сразу подошла к ней, срывая бумагу. Коробка была из того же тёмного дерева, что и футляр для браслета, который всё ещё невинно стоял на её тумбочке. Она медленно открыла крышку. Записка лежала сверху — точно так же, как в тот раз, когда она получила браслет почти год назад.       Оставь это у себя, пока не будешь готова к другому, но надень чёртову штуку обратно.       Её пульс ускорился ещё сильнее. Под запиской лежало серебряное кольцо с гербом семьи Блэк — то самое, которое она мельком видела на нём несколько дней назад. Оно покоилось на белом шёлке, как и браслет в своём футляре; парный комплект.       Он давал ей ту приватность, которую она требовала, — до тех пор, пока она не будет готова к объяснению. Теперь он не сможет ничего слышать — она сможет носить браслет, зная, что он не подслушивает. Он был готов отказаться от возможности слышать её, чтобы она могла пользоваться защитой браслета, и одновременно давал понять, что ответит на её вопросы, когда она будет готова.       Теперь он слушал её на совсем другом уровне. Обращал внимание на её желания больше, чем на собственные. Ощущение, что кто-то ставит её потребности выше своих, оказалось невероятным — и непривычным. Обычно Гарри и Рон нуждались в том, чтобы она что-то исправила, и не особо задумывались о том, как она к этому относится; для них это было её обязанностью. Малфой же, казалось, считал своей обязанностью заботиться о ней — что было неожиданно и странно, учитывая их историю до прошлого года.       За исключением четвёртого курса.       Она окончательно запуталась. Понимала, что по-настоящему ничего не сможет у него спросить, пока его не выпустят — этот разговор она не хотела проводить под наблюдением, даже если никто не слышит, что именно говорится. То, о чём она хотела спросить, было слишком личным, а Малфой и в лучшие дни был сдержан. И она точно не хотела обсуждать это, пока он заперт в отделении 24/7 и формально является её пациентом. Как сказала Пэнси, им нужно правдоподобное отрицание. Она могла потерять работу, а он — остаться в Святом Мунго на неопределённый срок. Она не могла так рисковать.       Она закрыла футляр с кольцом и протянула руку к парной коробочке на прикроватной тумбочке. Серебряный браслет блеснул так, будто его только что отполировали, обсидиан сверкнул в свете комнаты. Она взяла его и надела, наблюдая, как он подстраивается под её запястье.       — У тебя должно быть чертовски хорошее объяснение, когда ты выйдешь, — сказала она браслету, зная, что на этот раз Малфой точно её не слышит.