Глава 14

Январь, 1999       Чёрно-белая фотография Грейнджер и его родителей снова зациклилась, пока он недоверчиво вглядывался в неё. Его мать и отец смотрели прямо в камеру с бесстрастными лицами, их взгляды будто падали прямо на него, не выражая ни малейшей реакции. Грейнджер стояла по другую сторону от его матери; её глаза метались от Нарциссы к фотографу, а уголки губ едва заметно приподнимались, прежде чем изображение снова начинало повторяться.       Серые глаза изучали каждую деталь её внешности. Эти дикие волосы были укрощены и собраны наверх, тонкие руки и ключицы открыты платьем, цвет которого он не мог определить. Её шрам от слова «грязнокровка» был ясно виден всему миру, как и толстая, злая линия шрама, начинавшаяся на одном плече и проходившая по диагонали, пока не исчезала под вырезом платья. Этого он раньше не замечал — обычно она носила рубашки гораздо более закрытые, а это платье было самым откровенным из всего, что он видел на ней со времён Святочного бала. Тогда у неё точно не было этого шрама.       Что, чёрт возьми, она делала на новогоднем празднике его родителей? Он даже не знал, что её пригласили, не говоря уже о том, что она согласилась прийти. Она пришла одна? Разве Вислый или Поттер не устроили какую-нибудь вечеринку? Почему, блять, она не пошла на их вечеринку вместо этой?       Что, чёрт подери, его родители сказали ей?       Статья была бесполезной, в ней долго разглагольствовали о ежегодном бале, который его мать устраивала почти каждый год, кроме военного времени. Вскользь упоминался домашний арест его родителей, а ещё создавалось впечатление, будто Грейнджер находится в прекрасных отношениях с Малфоями. Он едва не закатил глаза — Грейнджер с трудом терпела даже его, не говоря уже о том, чтобы быть в дружеских отношениях с его родителями.       В статье не было ни слова о том, что она была его целительницей, и он задумался, не заставил ли отец репортёра умолчать об этом. Ему было совершенно ясно, что дорогой папочка пытается воспользоваться её присутствием, чтобы улучшить репутацию семьи. Ему придётся разработать план и остановить это, как только он выберется отсюда — Грейнджер сразу всё раскусит, а он не собирался рисковать тем, чтобы просрать свой шанс с ней.       Если у него вообще ещё есть шанс. Чёртов Блейз со своим грёбаным чувством юмора — заявить, что дома его ждут какие-то чёртовы проститутки. Если и был способ отбить желание у самой чертовски умной ведьмы в мире, то это уж точно — дать ей понять, будто он как-то связан с поддержкой секс-индустрии. Их разговор о «драконах» в канун Рождества тоже вряд ли помог делу. Позже он понял, что это можно было истолковать так, будто он просто хочет залезть к ней в трусики. А он пытался сказать, что это не единственное, что его интересует. И что, чёрт возьми, она хотела от него услышать? Что он не хочет её трахнуть?       Честно говоря, объём ресурсов, который он вложил в эту ведьму, должен был ясно показать, что он вовсе не гонится за быстрым перепихом. Даже если бы и гонялся, ему не нужно было бы за это платить, что бы там, чёрт возьми, ни говорил Блейз. Было чертовски трудно донести это до ведьмы, с которой он даже не мог поговорить наедине, и которая, вполне возможно, бросится наутёк, если он прямо скажет ей, что он уже чёрт знает сколько времени тайно был влюблён именно в неё.       Он пытался соответствовать стандартам, которые задала ему семья, пытался быть хорошим чистокровным сыном, который ненавидит всех грязнокровок, знает все правила приличия и посещает все эти проклятые уроки высшего общества, чтобы однажды пойти по стопам отца и продолжить наследие Малфоев. У него отлично получалось игнорировать тот маленький бунтарский голос внутри себя — вплоть до шестого курса, когда жизни всей его семьи внезапно оказались под угрозой из-за тех самых ценностей, которые они так отстаивали. Экстремизм больше не казался таким привлекательным, особенно когда он даже не защищал ни его, ни его родителей от вполне реальной смерти.       Кровь на самом деле никогда не имела для него большого значения, но он поддерживал ожидания родителей, вёл себя так, как его учили — будто он лучше всех остальных. Хотя, справедливости ради, он и правда был чертовски выдающимся, и немногие могли с ним сравниться, но дело было скорее в интеллекте, а не в крови. Большинство людей были идиотами. Попытка вести глубокий и разумный разговор с кем-то, кроме Блейза, Пэнси или Тео, обычно заканчивалась пустыми взглядами или бессодержательными банальностями. Чёрт, да половину времени, когда он пытался спорить даже с этими тремя, они начинали обвинять его в педантичности.       Он швырнул газету на стол, провёл рукой по волосам и скривился, увидев Тёмную метку на своём обнажённом предплечье. Грейнджер ничего о ней не сказала, хотя она постоянно была на виду из-за нелепой больничной одежды, которую его заставляли носить. Ткань была дешёвой и колючей — после этих тряпок и тюремных роб он с нетерпением ждал, когда его освободят и он снова сможет надеть свою одежду.       Его комментарии определённо заставляли её пылать. Он так внимательно наблюдал за ней каждый раз, когда говорил что-нибудь хоть немного двусмысленное, что успел заметить все эти маленькие признаки возбуждения. Зрачки расширялись, губы чуть приоткрывались, взгляд становился расфокусированным, пока её воображение на несколько секунд брало верх. Маленькая жилка на её шее начинала биться вдвое быстрее. Иногда её дыхание сбивалось.       Он был в полной заднице. Он был одержим. То, что он был заперт здесь двадцать четыре часа в сутки, тоже не помогало — у него почти не было других занятий, кроме как готовиться к Ж.А.Б.А. и изучать Грейнджер. Она была чертовски умной — её мозг был как минимум половиной её привлекательности. Её способность понимать и решать даже самые сложные задачи была невероятно возбуждающей. Он завидовал Поттеру и Уизелу за то, что всю школьную жизнь они учились вместе с ней. Она была бы потрясающим напарником по учёбе — он мог только представить, какие споры они могли бы вести. Нет, какие споры у них будут, когда он выберется из этой чёртовой белой коробки, которую называли палатой.       Браслет был попыткой сохранить интеллект, чтобы он пережил войну. Все в волшебном мире знали, что Поттер ни за что бы не разобрался во всём этом без неё — она сыграла куда более важную роль в падении Волдеморта, чем этот Шрамоголовый. Он просто хотел, чтобы она выжила, хотел помочь ей, если сможет, может быть узнать немного больше о том, что ей нравится, ведь у них никогда даже не было полноценного разговора. Сам виноват — кто вообще захочет разговаривать с человеком, который ведёт себя как полный мудак каждый раз, когда ты на него просто смотришь? Даже когда он пытался предупредить её о Пожирателях смерти на Чемпионате мира по квиддичу на четвёртом курсе, он всё равно вёл себя как законченный придурок.       Он не ожидал, что она откажется надеть эту чёртову штуку на протяжении восьми месяцев. ВОСЕМЬ МЕСЯЦЕВ. Первые два месяца он одержимо активировал заклинание, пытаясь проверить, надела ли она его и есть ли что-нибудь, что можно услышать. Когда в ответ была лишь полная тишина, он почти начал преследовать её, чтобы посмотреть, носит ли она его. К тому времени, когда наступила та ночь на Астрономической башне и он всё ещё ни разу не увидел её с браслетом, он почти полностью сдался.       Убийство Дамблдора. Его первое, но не последнее убийство. Его мать подвергли Круциатусу прямо у него на глазах, когда работа над шкафом слишком затянулась, и Волдеморт пригрозил прикончить её, прежде чем убьёт самого Драко, если он провалит свою миссию. Абсолютное отчаяние, желание спасти жизнь матери и свою собственную, было движущей силой той Авады. Нужно по-настоящему этого хотеть, — прошипел в памяти голос Беллатрисы, прежде чем он безжалостно закрыл это воспоминание окклюменцией. Да, нужно действительно этого хотеть — когда выбор стоял между спасением близких и кого-то другого, он каждый раз выбирал бы близких.       Он не хотел задерживаться мыслями на том, каково это было — отнять жизнь, на той физической и духовной агонии, на безумной радости Беллатрисы, что сын Люциуса оказался более достойным Тёмной метки, чем его собственный отец. Тогда он понял, что не может оставаться пешкой. Не может просто сидеть и надеяться, что Поттер всё сделает за него. После падения Министерства он так отчаянно ждал хоть каких-то вестей о ней, так бесился из-за того, что ничего не мог для неё сделать, потому что она не носила эту чёртову штуку, и так злился на себя за то, что слепо следовал родительской херне, как идиот, что в итоге записался информатором Кингсли. Это не облегчило его совесть. Половину войны он провёл, оттачивая окклюменцию, чтобы суметь всё это провернуть.       А потом, в начале сентября, почти по прихоти, он снова активировал заклинание — и наконец, наконец услышал её голос. Она болтала с двумя этими тупицами о чём-то совершенно незначительном, но он испытал невероятное облегчение и даже некоторое удовольствие от того, что она наконец надела браслет. Облегчение оказалось недолгим, когда он понял, что они только что проникли в Министерство — и всё пошло к чертям.       Он слышал её крики и тот эпизод исцеления с этим рыжим «чудом», и был настолько ошеломлён, что просто застыл посреди ужина в Мэноре. К счастью, в тот день Волдеморт не ужинал с ними, и он достаточно сильно держал окклюменцию, чтобы шок не отразился на его лице — но мать всё равно заметила, как он замер. Остаток ужина он провёл, слушая их, делая вид, что всё в порядке, чтобы успокоить подозрительную мать, и одновременно строя план. Той ночью он ворвался в собственные запасы зелий, достал самый, чёрт возьми, большой флакон бадьяна, какой у него был, зачаровал упаковку и отправил Кикимера с жёстким приказом доставить его так, чтобы никто не заметил.       Эльф оказался на удивление полезным. Он знал, что Беллатриса завещала ему всё состояние и активы Блэков — она специально обсудила это с ним сразу после того, как узнала о своей беременности, желая, чтобы он хранил всё до тех пор, пока их с Волдемортом ребёнок не достигнет совершеннолетия — но эльф в этот список не входил. После того как тётка пытала Грейнджер прямо на полу его гостиной, он воспользовался первой же возможностью, чтобы убить эту злобную суку и её нечестивое отродье, ещё до того как оно появилось на свет. Одному Салазару известно, на что было бы способно это потомство, и он, чёрт возьми, не собирался рисковать. Он ни капли не сожалел о той отнятой жизни, даже если от разрыва в душе его тошнило несколько дней.       Связь Кикимера с родом Блэк, наследником которого теперь он являлся, дали ему совместный контроль над эльфом — до тех пор, пока Поттер не оказался достаточно туп, чтобы подарить эльфу что-то. Он не был до конца уверен, что именно Поттер ему подарил, но этого оказалось достаточно, чтобы эльф мог разорвать узы и не откликаться на призывы Поттера, если сам того не захочет. Его слегка радовала мысль о том, что он хоть как-то доставил Поттеру неудобства.       Кикимер доставлял всё остальное, что он мог отправить, чтобы помочь Грейнджер и этим близнецам-идиотам до конца войны. С палочкой всё было просто — в поместье держали целый запас после того, как захватили Олливандера. К тому моменту он уже поднимался по иерархии; его эффективность во время рейдов и операций против Ордена делала это ещё более впечатляющим, когда ему оказали сомнительную честь стать частью программы «Фульминатор». Они называли это страховкой.       Он не солгал Грейнджер, когда сказал, что не помнит этого. Его и ещё нескольких человек усыпили перед тем заклинанием или процедурой, которую Комиссия наконец-то довела до ума после месяцев неудачных попыток. Он очнулся меньше чем через час и поначалу не чувствовал почти никакой разницы — пока медведьма, находившаяся в комнате, не попыталась применить к нему Круцио, чтобы проверить эффективность.       Он взорвался реакцией, чистая паника хлынула по венам от дезориентации и неожиданности. Обычно не ожидаешь нападения в больнице — даже если ею управляет мегаломан, который имеет привычку пытать своих же последователей. Щитовые чары спасли ведьму от того, чтобы сгореть заживо. Её, однако, заинтересовало, что вместо оглушающего он использовал Инсендио.       Во время следующих нескольких стычек, в которых он участвовал, стало совершенно ясно, что он один из немногих, кто способен контролировать то, что из него выходит. У большинства получалось либо Ступефай, либо Инкарцеро, и Беллатриса была в полном восторге, когда её племянник показал ещё больший потенциал. Волдеморт повысил его.       С волосом оказалось сложнее, когда он услышал её просьбу — явный признак того, что она знала, что он слушает на другом конце. Разумеется, она догадалась, что на браслете стоит подслушивающее заклинание — в его записках было ясно написано, что он злился каждый раз, когда она его снимала.       Записки, должно быть, и навели её на мысль.       Что же до крестража…       Он содрогнулся, вспоминая своё полное неверие, когда подслушал то безумное приключение. Осознание того, что это была идея Грейнджер, заставило его всерьёз пересмотреть своё мнение о её интеллекте. Эта ведьма была сумасшедшей. После того как он чуть не обосрался, слушая все эти крики и весь тот пиздец, в который превратилось ограбление Гринготтса этим тупым трио, эта чокнутая ещё имела наглость предложить попробовать снова — потому что они, видите ли, взяли не то хранилище. В тот раз он взорвался Империо — явное желание взять под контроль эту тупую идиотку, чтобы она не угробила себя. Этой выходкой он чуть не подписал себе смертный приговор, потому что в тот момент находился в пределах досягаемости своего отца. Единственное, что спасло его от попытки Люциуса убить собственного сына, — это то, какое неудовольствие Люциус испытал бы, попытавшись прикончить лучшего солдата Волдеморта.       Разумеется, Беллатриса переместила эту чёртову штуку после того, как они появились перед ней с мечом. Она не стала бы полагаться на случайность или совпадение — она была сумасшедшей, но не глупой. Дорогая тётушка Белла взяла его с собой, когда переносила чашу из хранилища Лестрейнджей в хранилище Блэков. После того как его мать по его просьбе забрала браслет и кольцо, Беллатриса вообще закрыла Нарциссе доступ в хранилище. Беллатриса была в ярости — кольцо было связано не только с тем браслетом, и, поскольку она была старшей из живых Блэков, она считала его своим. Нарцисса не задала Драко ни единого вопроса, когда достала его. В тот декабрьский день она просто передала ему весь комплект.       Беременность Беллатрисы сделала её ещё более параноидальной. Она пыталась скрыть это от Родольфуса, опасаясь, что он может убить её, если узнает. «Роман» Беллатрисы и Волдеморта... если это вообще можно было так назвать — был самым плохо скрываемым секретом среди их рядов, но только самоубийца решился бы упомянуть при Родольфусе о неверности его жены. Драко до сих пор не был до конца уверен, знал ли Родольфус на самом деле или лишь подозревал.       Её паранойя привела к тому, что она доверилась ему и рассказала, насколько важна эта чаша для Волдеморта. Она не сказала почему — лишь что она жизненно необходима ему. Драко так и не был уверен, знала ли она о крестражах или нет. Он сам даже не понял, чем именно является эта вещь, пока не наступил день ограбления. После этого он входил в отряд Тёмного Лорда, отправленный в Гринготтс. Никто даже не удивился, когда он захотел заглянуть в собственное хранилище после того, как они выполнили приказ. Его бросило в холодный пот при мысли, что Грейнджер убедит их попробовать снова — подвиг, который наверняка закончился бы их немедленной гибелью между гоблинами и Пожирателями смерти — и он как можно быстрее отправил ей эту чёртову проклятую чашу, чтобы предотвратить это.       Если бы в то время между ними существовали какие-то отношения помимо «хулиган и жертва», она могла бы просто, чёрт возьми, попросить его об этом. Она даже не знала, что именно он передавал Кингсли информацию о Комиссии — Кингсли не хотел, чтобы кто-либо из Ордена знал, откуда он получает сведения, потому что понимал: это воспримут плохо. Не только из-за его прошлого с «Чудо-троицей», но и из-за отсутствия доверия, которое Орден постоянно проявлял к Снейпу.       Драко провёл руками по лицу. Он никак не ожидал, что пройдёт больше года, прежде чем у него появится возможность поговорить с ней о браслете и о причинах, по которым он его отправил. Всё, чего он хотел, — это шанс с ней. Она была всем, чего он хотел: умная, с железным характером и с такой фигурой. В последнее время он почти не видел её — она скрывалась за этой отвратительной лаймовой мантией целителя, но в один из первых дней, когда он стал её пациентом, она пришла без неё. То облегающее деловое платье, которое было на ней в тот день, когда она ворвалась к нему и предложила приносить еду из Мэнора, в его фантазиях не раз оказывалось задранным к её талии.       Ему просто нужен был шанс. Он мог извиняться до посинения за то, что обращался с ней как с грязью, но в конечном итоге он хотел, чтобы это к чему-то привело. Он хотел встречаться с этой чёртовой ведьмой. Он бы воскресил Александрийскую библиотеку, если бы это помогло уговорить её пойти с ним на свидание.       До сих пор он работал над тем, чтобы в каждом их взаимодействии она увидела в нём не только своего детского обидчика и полного мудака. Он хотел, чтобы она увидела в нём кого-то желанного, кого-то, кто может соответствовать её интеллекту. Кого-то, кто готов заботиться о ней и действительно слушать, чего она хочет — потому что, чёрт побери, ни Вислый, ни Потти этого никогда не делали. Именно поэтому он отправил ей кольцо. Она была так взбешена тем, что он подслушивал — он полностью ожидал, что она разозлится, когда впервые это поймёт, но не был готов к её гневу спустя столько времени. Очевидно, она не знала, что охранники Азкабана не сняли его с него.       Он не хотел, чтобы это разрушило то, что казалось ему единственным шансом, который у него мог появиться с ней. Она не надела его снова после его записки о том, что он собирается испепелить Криви, и он не шутил — ему хотелось поджечь пацана за то, что тот напал на неё. Вместо этого она отправила Кикимера с просьбой о личном пространстве, и он передал ей эту чёртову вещь, смирившись с тем, что ближайшие несколько месяцев его единственной компанией будут собственные мысли. Когда она вернулась, она выглядела так, словно всё было как прежде — браслет снова был на её запястье, и он смог спокойно вздохнуть, зная, что у неё есть хотя бы какая-то защита.       Он не получал удовольствия от убийств, но всё равно собирался, чёрт возьми, убить Криви при первой же возможности. Это может разрушить всё её старание по его лечению и оставить ещё одно пятно на его душе, но, чёрт возьми, оно того стоило бы.       Её первая смена после праздников заставила его пожалеть, что они больше не могут разговаривать под заклинанием Муффлиато. Он понял в ту же секунду, как Помфри начала задавать вопросы, что они что-то подозревают. Отношения между пациентом и целителем были под строжайшим запретом — уж он-то знал, ведь заставил Пэнси прошерстить справочник сотрудников и трудовые контракты вдоль и поперёк. Он хотел убедиться, что это не станет проблемой после его освобождения и что для Грейнджер не будет никаких последствий, если она начнёт встречаться со своим бывшим пациентом — прежде чем он разгонит всех остальных целителей на своём пути, чтобы добраться до неё.       Пэнси закатила глаза, но согласилась всё изучить в обмен на некую неопределённую будущую услугу. Он знал, что ещё пожалеет об этой сделке. И всё равно заключил её. На что только он не шёл ради этой ведьмы.       Пэнси сказала, что с юридической точки зрения всё должно быть в порядке после его освобождения. Однако сплетни, скорее всего, будут чудовищными и наверняка будут намекать на то, что Грейнджер злоупотребила своим положением, чтобы обеспечить себе безбедную жизнь в роли принцессы Малфоев. Пэнси не оценила его замечание о том, что ему нравится этот титул для Грейнджер, и шлёпнула его по голове справочником.       Статья о беременности вышла вскоре после этого, поэтому он заткнул Ведьмин Еженедельник. Он всё ещё раздумывал, как поступить с Пророком, потому что полный запрет на публикации не подошёл бы, если он захочет позже использовать газету, чтобы представить их отношения в положительном свете. Он не хотел держать это в секрете — во-первых, это было бы невозможно, а во-вторых, он прекрасно знал, как Грейнджер отреагировала бы на подобное — поэтому прессу нужно было держать под контролем. Со Скитер придётся быть особенно осторожным, когда речь пойдёт о Грейнджер, если судить по её прежним статьям.       Он наблюдал, как она накладывает диагностическое заклинание — её первый визит с тех пор, как они виделись перед Рождеством — и даже не пытался читать цифры и линии задом наперёд, предпочитая вместо этого рассматривать её. Она выглядела намного здоровее, чем в прошлом августе, когда он слегка подправил защитные чары. Когда дело доходило до защиты её от самой себя, заклинания не обладали разумом и нуждались в управлении. Полуночная рвота наконец прекратилась, хотя он заметил, что у неё всё ещё иногда бывают кошмары. Он не знал, продолжалось ли это во время праздников теперь, когда он был без кольца.       После отдыха она выглядела выспавшейся: мешки под глазами исчезли, кожа была чистой и здорового цвета. Её взгляд был немного неуверенным, он перебегал между ним и санитаром. Было ясно, что она хочет что-то сказать, но не может при постороннем. Он пытался понять, как спросить, не сказали ли его родители чего-нибудь неподобающего — он точно мог спросить хотя бы о самом бале, раз уж его отец счёл нужным растрезвонить об этом в чёртовых газетах. Для санитара тут не было бы ничего подозрительного. Но прежде чем он успел что-то спросить, она заговорила первой.       — Ты хорошо провёл Рождество?       О, ещё как. Кикимер доставил её подарок ранним утром, аккуратно завернутый в гриффиндорские цвета, что его немало удивило. Снитч был прекрасно сделан и, очевидно, стоил ей нескольких галлеонов, хотя он никогда раньше не встречал снитчей, которые гремят.       Он был почти уверен, что она каким-то образом сумела что-то поместить внутрь, но пока так и не смог его открыть. Он не хотел и ломать эту чёртову штуку, рискуя повредить то, что находилось внутри. По крайней мере, выпуская его летать по комнате, он получал хоть какое-то развлечение и физическую нагрузку.       — Это было… довольно стимулирующе.       Он оставил ухмылку на лице, его тон был слегка двусмысленным. Санитара в углу он проигнорировал — ему было совершенно всё равно, слышит ли тот его — и наблюдал, как её глаза чуть расширились. Он подслушал её комментарий тому рыжему кошачему чудовищу на Хэллоуин и прекрасно понимал, насколько она неопытна. Поддразнивать её своими замечаниями, наблюдать, как на её щеках появляется румянец, когда её воображение начинает работать, было отличным развлечением. Предвкушение. Существует определённая связь между уровнем интеллекта и сексуальной развращённостью, и он с нетерпением ждал возможности выяснить, насколько развращённой может оказаться эта чопорная книжная заучка.       — А ты? — спросил он, пытаясь вернуть своё внимание к настоящему моменту, а не к возможному далёкому будущему.       Её взгляд снова метнулся к санитару, прежде чем она провела по губам маленьким розовым язычком. Его рука сжалась в кулак.       — Было прекрасно, провела его с друзьями. — Её улыбка не коснулась глаз.       С друзьями? А как же её родители магглы?       Теперь, когда он об этом подумал, он не припоминал, чтобы хоть раз слышал, как она разговаривает с родителями. Она уезжала домой летом после шестого курса — в этом он был уверен, — но за всё время, пока он подслушивал, он не помнил ни единого упоминания о них. Конечно, он не мог слушать каждую секунду дня, но всё же. Все поисковые миссии, которые Тёмный Лорд приказал провести, чтобы найти её семью, закончились ничем. Она хорошо их спрятала. Но теперь он задумался — не слишком ли хорошо.       Она была куда более слизеринкой, чем он предполагал.       — Подарили что-нибудь хорошее?       Вопрос прозвучал спокойно, но внутри его сжигало любопытство по поводу её реакции на его рождественский подарок. Она должна была понять, что он от него, и он знал, что подарок был абсолютно идеальным. Но ему хотелось услышать это — убедиться, что ей понравилось, ведь он не мог увидеть или услышать, как она открывает его и реагирует.       Она широко улыбнулась ему, и это сияющее выражение счастья на её лице на мгновение ошеломило его. Он не был уверен, что она когда-либо смотрела на него с выражением, хоть отдалённо приближающимся к такому уровню удовольствия.       — Я получила абсолютно замечательную книгу, — объяснила она и принялась подробно рассказывать о медицинском трактате, который он ей отправил. Ему пришлось изо всех сил сдерживать ответную ухмылку, чтобы это не выглядело слишком подозрительно для санитара.       Она не упомянула счёт во «Флориш и Блоттс», но он её не винил. Для него её восторженный рассказ о книге был достаточным признаком благодарности — настолько, насколько она могла выразить её во время разговора под наблюдением. Если она так благодарна за целую кучу книг, он не мог дождаться, когда выберется отсюда и начнёт баловать её по полной, чтобы посмотреть, как далеко может завести эта благодарность. Его предки, наверное, перевернутся в могилах от того количества золота, которое он собирался на неё потратить.       Он задал несколько вопросов о вечеринке — только самых общих. Её ответы были полны энтузиазма и даже лёгкого изумления. Она упомянула, что его мать предложила ей пользоваться их библиотекой, и он заметил жадный блеск в её глазах. Мысль о том, что она будет регулярно бывать в Мэноре, особенно если там окажется Люциус, заставила его желудок неприятно сжаться. Ему определённо нужно будет как можно скорее дать понять своему отцу, что её нельзя использовать.       Ему очень хотелось узнать, пришла ли она на бал с кем-то. Она определённо была свободна — всё то время, пока он подслушивал, не дало ни малейшего намёка на парня, хотя разговоры с Поттером оказались весьма познавательными относительно её нынешнего отношения к нему самому. Поттер оказался неожиданно зрелым, и Драко решил, что в будущем хотя бы будет вести себя вежливо с этим чудо-придурком. А вот с Уизли — никаких обещаний.       Он не мог спросить её, приходила ли она на бал его родителей с кем-то, в присутствии санитара, не вызвав подозрений. На мгновение он вернулся мыслями к их аналогии с драконами, но так и не смог сформулировать вопрос до того, как их время вышло и она ушла. Придётся позже спросить Кикимера.       Санитар снял с него ограничители и запер дверь, выходя. Это был не один из тех двоих, кто любил его избивать — обычно во время ночной смены, хотя иногда и прямо среди бела дня. Он ни разу не пожаловался и не сопротивлялся. Жаловаться казалось слишком похожим на его печально известное: «Вот подождите, мой отец об этом узнает», к тому же и он, и санитары прекрасно понимали, что его положение слишком шаткое, чтобы он мог позволить себе сопротивляться. Если бы он напал на них, это было бы его слово против их, и его приговор вполне могли бы «пересмотреть», отправив обратно в Азкабан.       Он также предполагал, что именно этого они и добиваются. Они явно были недовольны мягкостью его наказания и хотели видеть его в тюрьме; он не собирался доставлять им такое удовольствие. Пока что он будет выжидать, пока не выйдет отсюда. Он знал, что Грейнджер что-то подозревает из-за повторяющихся сотрясений, но сомневался, что у неё достаточно доказательств, чтобы что-то предпринять.       Драко слегка откинулся в кресле за столом, задумавшись. Без возможности слушать её дни тянулись мучительно медленно. По крайней мере, с января по май у него был заочный курс подготовки к Ж.А.Б.А., но даже это оставляло бесконечные часы свободного времени. Он также не мог заниматься обязанностями наследника Малфоев, пока был заперт в больнице — его отец контролировал всё, находясь под домашним арестом — поэтому ему почти нечем было заняться. Переход от правой руки Волдеморта к заключённому, а затем к пациенту больницы оказался резкой и ошеломляющей переменой. Он начал писать Тео и Блейзу, зная, что первый тоже где-то заперт в этом же крыле, но до сих пор им так и не удалось пересечься. Тео не говорил, что с ним не так — только что ему пока не разрешают выходить из своей комнаты. Сам Драко лишь недавно получил такую привилегию, и, разумеется, использовал её, чтобы преследовать Грейнджер.       Со временем он выяснил, что Грейнджер регулярно играет в шахматы с одним из своих пациентов в той жалкой комнате, которую они называют пространством для занятий. Ему разрешалось туда приходить без ограничителей, но только в сопровождении санитара, который буквально прилип к нему. Раньше он не видел в этом смысла, но теперь, когда он больше не мог проводить дни, слушая Грейнджер, и начинал отчаянно нуждаться хоть в какой-то информации, он решил подслушивать их партии. Это казалось довольно жалким, но ему было ужасно скучно.       Ко второй неделе января он уже выяснил её примерное расписание. По средам утром она играла в шахматы с Джастином Финч-Флетчли, которого он вовсе не удивился обнаружить в Святом Мунго. Он заметил, что она часто приносит с собой стаканчик с чем-то явно содержащим кофеин и постоянно проигрывала Джастину — причём весьма впечатляюще.       Драко безумно забавляло, что самая умная ведьма своего поколения совершенно не умела играть в шахматы.       — Знаешь что, — легко сказала Грейнджер, глядя на шахматную доску между собой и полностью молчаливым Финч-Флетчли. Тот был одет в такую же больничную одежду, как и он сам — всё в синем — и тоже смотрел на стол перед ними. Грейнджер уже проиграла дважды этим утром, хотя играли они всего около двадцати минут. — Что если я расскажу тебе что-нибудь о себе, а потом ты расскажешь что-нибудь о себе?       Чтобы устроиться поудобнее, она сняла эту уродливую целительскую мантию, и под ней оказались узкие тёмные брюки и мягкая розовая блузка. Маггловская одежда оказалась неожиданностью, но определённо стоила того, чтобы терпеть мрачного санитара, который нависал над его креслом. Он выбрал место в пределах слышимости и с хорошим обзором на них слева, делая вид, что заинтересован экземпляром Пророка, чтобы не попасться на откровенном разглядывании.       Когда он вошёл, она коротко поздоровалась с ним и послала ему улыбку. Он ответил лёгким кивком, сохраняя холодную и безупречную манеру — такую, к которой никто из персонала не мог бы придраться, наблюдая за их взаимодействием. Финч-Флетчли до сих пор не сказал никому ни единого слова. Единственным признаком того, что он в сознании, были аккуратные ходы, которые он делал на шахматной доске.       На её предложение он слегка поднял взгляд — не совсем встречаясь с ней глазами, но достаточно, чтобы показать, что он услышал. Драко заметил, что Грейнджер буквально задержала дыхание, ожидая ответа. Финч-Флетчли едва заметно кивнул — маленьким, но уверенным жестом — и она тихо вздохнула с облегчением.       — Начнём с малого, хорошо? — предложила она, и на её розовых губах заиграла лёгкая улыбка. — Например, я абсолютно ненавижу горох.       Последние слова она произнесла своим обычным чопорным, поучительным тоном. Драко наблюдал, как её пациент — чьё измождённое лицо выглядело так, будто ему не помешал бы целый котёл гороха и ещё сверху — на мгновение нахмурился.       — Тыквенный сок, — произнёс он. Его голос был хриплым и надломленным от долгого молчания. Драко невольно задумался, когда этот парень в последний раз вообще говорил, если Грейнджер пришлось прибегать к таким методам, чтобы вытянуть из него хоть какую-то информацию.       — Ты не любишь тыквенный сок? — уточнила она. Финч-Флетчли кивнул и впервые с тех пор, как вошёл Драко, встретился с ней взглядом.       Кто, блять, не любит тыквенный сок?       Он подумал, что Грейнджер, возможно, чувствует то же самое, но она сохранила выражение лица и тон совершенно нейтральными, сосредоточившись на взаимодействии. Теперь была её очередь, и она задумчиво покусывала губу, нахмурив брови и глядя на шахматную доску. Она сделала осторожный ход, розовая блузка тихо зашуршала от движения, и снова подняла взгляд на Финч-Флетчли.       — …мои родители? — хрипло спросил Финч-Флетчли. Он смотрел прямо на Грейнджер, медленно и тяжело моргая.       — Я не уверена, — мягко ответила она, и её выражение лица слегка помрачнело. — Я связалась с Отделом по связям с магглами. Они проверили последний известный адрес из твоих хогвартских документов, но там их не оказалось. Они переехали?       Финч-Флетчли кивнул.       — Если дашь мне новый адрес, я попрошу Отдел по связям с магглами проверить его. — Она не давала никаких обещаний насчёт визита, заметил Драко. Либо Финч-Флетчли был настолько нестабилен, либо она не верила, что его родители вообще живы.       Насколько он нестабилен, стало совершенно очевидно несколькими минутами позже. Они заканчивали третью партию, когда другая целительница, проходившая через комнату для занятий с охапкой флаконов с зельями, споткнулась о собственные ноги.       Целительница рухнула на пол, и вокруг разлетелись осколки стекла и яркие брызги жидкости — всего в трёх футах от того места, где они играли в шахматы. Осколки разбитых бутылок полетели во все стороны, под распластавшейся ведьмой начала растекаться разноцветная лужа. Грейнджер и Финч-Флетчли сидели слишком близко, чтобы поставить щит или пригнуться, но санитар Драко лениво наложил защитное заклинание для них обоих.       Стоило ей взглянуть на своего пациента, как Грейнджер вскочила со стула и, опустившись на колени перед своим партнёром по шахматам, поспешно наложила диагностическое заклинание. Драко наблюдал за происходящим, озадаченный, пока она начала выкрикивать распоряжения. Несколько санитаров появились почти сразу, привлечённые шумом, и поспешили выполнять её указания.       Финч-Флетчли сгорбился в кресле, покрытый потом, и стонал так, словно испытывал сильнейшую боль. Санитар Драко, всё ещё поддерживая защитное заклинание, уставился на происходящее. Санитар наблюдал за другим пациентом с нарастающей тревогой, а Драко на мгновение оказался забытым в суматохе — ведь нужно было поднять целительницу, починить разбитые флаконы и выполнить приказы Грейнджер.       Драко наблюдал за Грейнджер с нарастающим беспокойством. Один из санитаров уже поддерживал Финч-Флетчли, чтобы тот не рухнул на пол, пока Грейнджер переключалась между мягким, успокаивающим тоном для пациента и резкими командами окружающим.       — Всё в порядке, Джастин, это не нападение, всего лишь несколько разбитых флаконов...       — Мне нужно то новое зелье от Ассоциации! Тёмно-синее! И принесите крововосполняющее — на случай, если оно не сработает.       Её глаза быстро скользили по диагностическому заклинанию: путаница цифр и графиков постепенно меняла цвет — от светло-жёлтого к тёмно-жёлтому, а затем к кричащему красному. Грейнджер всё ещё сидела на корточках перед Финч-Флетчли, с поднятой палочкой, снова и снова накладывая лечебные заклинания, о которых он никогда не слышал. Финч-Флетчли начал кричать.       — Назад в свою комнату, пошли, — голос мужчины рядом с ним вырвал Драко из сосредоточенности; санитар жестом велел двигаться. Он поднялся со стула, чтобы его не тащили силой, и попытался как можно медленнее направиться к выходу из комнаты. В помещение вбежали сотрудники с носилками, и напряжение в комнате только нарастало.       — Что с ним? — потребовал он.       — Не твоё дело, — огрызнулся санитар.       — Не делай этого, — Грейнджер, казалось, почти сердито умоляла своего пациента, пока его укладывали на носилки, а тело содрогалось в конвульсиях. К ним присоединился ещё один целитель, и они магией подняли носилки, направившись в коридор. Драко ускорил шаг, чтобы идти рядом с ними, слушая, как Грейнджер быстро объясняет другому целителю происходящее, не отрывая взгляда от диагностического заклинания.       — Он снова разжижает свой желудок и кишечник. Следующей будет печень.       — Усыпите его! — приказал другой целитель.       — Оглушающие и анестезия на него больше не действуют! — резко ответила Грейнджер.       — Поставьте на него защитные чары, — громко вмешался Драко, не отставая от них в коридоре; санитар всё ещё шёл рядом. Голова Грейнджер резко повернулась к нему, и её распущенные кудри взметнулись от этого движения.       — Поставьте на него защитные чары, — повторил он. — Временно запечатайте его магию, позже сможете снять их.       — Это совершенно не по правилам, — ахнул другой целитель. Драко видел, что Грейнджер всерьёз обдумывает его предложение. Он буквально видел, как её разум лихорадочно работает за её глазами. Финч-Флетчли внезапно начал биться в судорогах и его вырвало. Она тут же повернулась обратно к нему, и вся группа резко остановилась прямо в коридоре, несколько пар рук пытались помочь.       — Закройте его щитами! — закричал Драко. Санитар рядом с ним бросился помогать, совершенно забыв о Драко. Финч-Флетчли перевернули на бок, сотрудники пытались не дать ему захлебнуться собственной рвотой. Резкий кислый запах мгновенно заполнил пространство, и Драко едва не вывернуло.       — Я не знаю как! — резко ответила она, уничтожая рвоту заклинанием и накладывая ещё одно исцеляющее. — Печени больше нет… теперь он разрушает лёгкие, — отчаянно сказала она другому целителю, бросив быстрый взгляд на зависшую в воздухе диагностику.       Драко преодолел расстояние между собой и Грейнджер в три шага и с силой опустил руки на ногу Финч-Флетчли. Он знал, что может сделать это без палочки — этой магии его научили задолго до поступления в Хогвартс, — но с тех пор прошло много времени, как он вообще колдовал хоть что-то. Он почувствовал, как санитар дёрнул его, когда он начал произносить заклинание, но стряхнул его руку и сосредоточился.       — Всем отойти! — вдруг крикнула Грейнджер, резко убирая свои руки. Остальные сотрудники сделали то же самое, отступив на шаг. Он закрыл глаза, чтобы не видеть её взволнованного выражения, и сосредоточился, ощущая, как его магия связывает магию Финч-Флетчли. Драко начал потеть — запечатать магию взрослого было гораздо труднее, чем ребёнка. К тому же он давно не практиковался — слишком долго просидел в камере — и напряжение быстро начало его выматывать.       Судороги Финч-Флетчли прекратились, и он обмяк. В коридоре на мгновение воцарилась абсолютная тишина, пока Драко завершал заклинание. Он поднял руки, показывая, что закончил, и тут же снова началась суета.       Он отступил назад, пока не нашёл стену, к которой можно было прислониться, наблюдая, как медицинская команда снова пришла в движение: каталку быстро повезли по коридору, и вокруг раздавался торопливый обмен фразами. Грейнджер пошла с ними, лишь один раз оглянувшись на него, продолжая накладывать заклинание за заклинанием. Санитар, который ранее про него забыл, вернулся и жестом велел ему идти обратно в свою палату.       Он сразу потерял сознание в своей постели, полностью истощённый после выброса магии. Он не знал, сколько проспал, но проснулся от звука открывающейся двери и шагов. Сбитый с толку, он попытался подняться, но санитар сразу же удержал его и грубо толкнул обратно на кровать. Он внезапно окончательно проснулся, и тревога начала нарастать — пока в комнату не вошла Помфри.       Её выражение лица было напряжённым и жёстким, и один из санитаров наложил на них троих щитовое заклинание. Драко резко сел, выпрямившись как струна, и прищурился, мгновенно разозлившись из-за такого нестандартного обращения.       — Объяснитесь, мистер Малфой, — потребовала Помфри. Старшая целительница выглядела столь же внушительно, как он помнил её со школьных времён. К несчастью для неё, теперь она его больше не пугала — особенно когда не препятствовала подобному обращению. Он придал своему лицу скучающее выражение, стараясь скрыть ярость.       — Волшебные семьи иногда вынуждены запечатывать магию ребёнка, особенно если она начинает причинять вред, — резко сказал он. — Это похоже на наложение защитного щита вокруг неё. В старых волшебных семьях этому обычно учат довольно рано.       — Я осведомлена об этом, мистер Малфой, — холодно сказала она, и он вдруг понял, что понятия не имеет о её происхождении. Она вполне могла быть чистокровной и сама обученной таким чарам. — Меня интересует другое: почему именно вы наложили защиту на мистера Финч-Флетчли.       — Грейнджер не знала, как это сделать, — ответил он, приподняв бровь. — А другой целитель, похоже, вовсе не собирался предпринимать никаких действий.       — И вы наложили на него защиту из желания его спасти? — Пожилая ведьма смотрела на него с явным скепсисом — она явно была не слишком высокого мнения о его характере.       Грейнджер и он уже находились под подозрением, а у Помфри был талант вытаскивать наружу то, что люди предпочли бы оставить скрытым. Для человека, который почти никогда не покидал больничное крыло Хогвартса, она всегда знала подозрительно много.       — Если вы помните, мадам, на суде я выразил сожаление о своих поступках, — холодно ответил он. — И я не собираюсь убивать человека, который и так каждый день находится на грани смерти.       — Вы снимете защитные чары по требованию целителя Грейнджер в тот же момент, как она этого потребует, — резко сказала Помфри. Он вежливо склонил голову, его холодное выражение лица не изменилось, когда она стремительно выходила из комнаты.

***

      Драко весьма нравилось выводить из равновесия целителя разума своим полным молчанием. Очкарик задавал такие идиотские вопросы о военном прошлом, и хотя Драко мысленно разносил этого дурака в клочья, вслух он не произнёс ни слова. Этот взрослый человек, который явно пережил обе магические войны, но при этом ни разу в них не участвовал, не мог надеяться понять хотя бы одну мысль Драко — не говоря уже о всей сложности его чувств. Как будто он собирался рассказывать совершенно чужому человеку обо всей той чёрной дыре из того, что ему пришлось сделать, чтобы выжить. Он скорее запечатает своё сознание окклюменцией до состояния комы. Пока что окклюменция прекрасно справлялась с тем, чтобы держать подальше все чувства, с которыми он предпочёл бы не сталкиваться.       Ему было всё равно, что Пэнси говорила о том, что рано или поздно это его настигнет.       На следующий день после впечатляющего «внутреннего фейерверка» Финч-Флетчли Грейнджер пришла на их сеанс выглядящей крайне невыспавшейся и явно спешащей. Её мантия сидела криво, волосы торчали спутанной копной, а когда она закатала рукава, он заметил чернильные пятна на её пальцах и запястьях.       — Всё в порядке, Грейнджер? — спросил он, когда она наложила диагностическое заклинание, даже не поздоровавшись. В одной руке она держала его медицинскую карту, в другой — палочку, и рука с палочкой безвольно опустилась вниз. Кожа под её глазами отливала бледно-фиолетовым, и у него внезапно возникло подозрение, что на ней всё ещё та же мантия, что и вчера.       — Да, прости… как ты? — поспешно сказала она, встряхнув головой, словно пытаясь прийти в себя. Он наблюдал с плохо скрываемым весельем, как она пыталась призвать перо, хотя обе её руки были заняты. Перо появилось в воздухе, и, закручиваясь, рухнуло на пол. Она на мгновение моргнула в недоумении, затем тяжело вздохнула.       — Очевидно, лучше, чем ты. Ты выглядишь так, будто совсем не спала.       — Потому что не спала, — ответила она, поднимаясь после того, как подняла перо. Она сделала несколько пометок в его карте, совершенно не замечая его нахмуренного взгляда.       — С момента вчерашнего происшествия прошло как минимум пятнадцать часов. Ты всё это время была здесь? — потребовал он.       Она захлопнула его медицинскую карту и прищурилась.       — Мне нужно было наблюдать за своим пациентом. Твоя «помощь» была беспрецедентной, и нам нужно было убедиться, что зелья всё ещё подействуют, когда его магия запечатана. К счастью, барьер, похоже, не повлиял на то, как зелья действуют на обычное магическое существо.       — Невозможно лишить существо магической природы, что бы там ни пыталась сделать Комиссия.       — Слава Мерлину, — пробормотала она, убирая диагностическое заклинание. — Мы подождём, пока он полностью не восстановится, прежде чем попросим тебя снять барьер. Я зашла сюда перед тем, как пойти домой, потому что у меня появилась ещё одна теория о Фульминаторах, основанная на вчерашнем приступе Джастина.       Он и не знал, что Финч-Флетчли пытались сделать Фульминатором. Что за херня произошла с экспериментом Финч-Флетчли?       — Теперь я думаю, что это связано с твоим эмоциональным состоянием. Трудно подтвердить это конкретно в твоём случае, когда ты отказываешься говорить о происшествиях со своим целителем, — за это заявление он получил выразительный взгляд, который просто проигнорировал, — но, исходя из того, что я наблюдала между тобой и Джастином, всё сходится. Думаю, это было задумано как защитный механизм для сил Волдеморта — оно использует твою реакцию «бей или беги». Люди замирают, когда паникуют или испытывают сильный страх, и вместо того чтобы обучать своих солдат реагировать иначе, что заняло бы много времени, он превратил ваши эмоции в оружие.       Она была чертовски гениальна. Когда она объяснила это так, всё стало абсолютно логично. Но...       — И как ты собираешься лечить состояние, основанное на моём эмоциональном состоянии? Снова сеансы с целителем разума? — протянул он. Чёрт возьми, он очень надеялся, что нет.       Она покачала головой, и её кудри дико подпрыгнули.       — Если ты так же хорош в окклюменции, как утверждал на своём суде, Помфри и я считаем, что ты, возможно, сможешь остановить вспышки ещё до того, как они начнутся, если будешь использовать окклюменцию, как только почувствуешь хоть какой-то страх или панику. Это временная мера, — предупредила она, а затем устало улыбнулась, — но если мы убедимся, что это работает, тебе разрешат более высокий уровень допуска. Дневные пропуска, без ограничителей и тому подобное.       Часть усталости исчезла с её лица, пока она говорила — очевидно, прорыв в теории о его состоянии придал ей сил. Он никогда бы не подумал, что его окклюменция окажется одновременно ключом к выживанию в этой чёртовой войне и к тому, чтобы выбраться из Святого Мунго. Он сглотнул ком в горле при мысли хотя бы о крошечной доле свободы. Он не был на улице уже семь месяцев.       — И что дальше? — прохрипел он.       Она одарила его небольшой, почти зловещей улыбкой, и его сердце ускорилось.       — На этот раз нам действительно придётся тебя напугать.