Ангел

Ангел покорно топает за обладателем грубых ботинок. Отчего-то у него стойкая ассоциация, что он, обладатель ботинок, ведёт его к кукле. Той самой, со смехом как переливы миллиарда нежных колокольчиков и с глазами, как горные озёра. Вообще, ангел не слишком силён в подобных сравнениях и уж совсем не уверен, его ли это мысли или всему виной те самые ласковые, но вместе с тем, суровые голоса в его голове, которые особенно громко звучат, когда рядом возникают чужаки. Тот, в ботинках, как будто не совсем чужак, хотя тут волшебный хор в его голове расходится во мнениях. Как бы то ни было, ангел послушно идёт за ботинками, следует за знакомой жирной навязчивой сладостью аромата. Так всегда пахнет кукла и красивые белые цветы у неё в волосах. Ангел и сейчас видит кусты с плотными бутонами и с лепестками белыми настолько, что они, кажется, будут светиться в темноте. На мгновение ему чудится, что цветы разрастаются до исполинских размеров, гибкие стебли ловко оплетают его тело, а обманчиво нежные лепестки надёжно залепляют рот, глаза, нос. Ангел спотыкается, трясёт головой, пытаясь избавиться от навязчивого растениия. И как будто мало всего этого, земля под ним начинает раскачиваться, и бедняга стоит, покачиваясь с ней в унисон. Ботинки останавливаются. Ангел с трудом фокусирует взгляд на фигуре перед собой. В целом, ему особо дела нет, за кем он там топает, но раз уж сладкий хор голосов в голове становится всё тише, ему, ангелу, хотелось бы уцепиться в своих хождениях за что-то понятное. За кого-то. Это желание сильно настолько, что даже настырные гигантские цветки отступают, съеживаются и перестают лезть в лицо. Губы обладателя ботинок шевелятся, когда он разворачивается в полуоборот к ангелу: — Надо бы и здесь ещё разок всё поджечь, сил уже нет дышать этой гадостью. Ангел, ясное дело, молчит, справедливо полагая, что ответа от него не ждут. Но и ему здесь не по вкусу эта концентрированная сладость, разлитая в воздухе. Ботинки возятся у словно возникшей из ниоткуда двери, что-то пикает. — Пожечь всё к хренам, — бормочут ботинки, справившись, наконец, с пиканьем и распахивая дверь в помещение. Ангел согласно кивает головой. Удивительным образом, эта идея приходится ему по душе. — Надеюсь, не вместе со мной? — уточняет смутно знакомый ангелу голос. Он моргает, вглядывается в тревожный сумрак помещения, топчется на пороге, в то время, как ботинки решительно идут внутрь. Перед глазами вдруг мелькает мелкая тень, много теней. Опять всюду эти грёбаные бабочки, ангел чувствует, как их крылышки-лезвия немилосердно рассекают кожу. «Грёбаные» — с удовольствием проговаривает он про себя. Он помнит, как кукла больно хлестнула его по губам, когда он сказал это слово при ней. Правда не помнит, как он умудрился вообще что-то произнести. Даже сейчас, стоит вообще об этом подумать, голова его как будто вспыхивает огнём изнутри, огнём, который каким-то образом охватывает мелькающих перед его глазами крылатых насекомых. Ангел отшатывается от проёма, снова трясёт головой. — Милосерднее было бы пристрелить несчастного, — замечает всё тот же смутно знакомый голос. — После экспериментов Веры ещё никто не приходил в себя. — Как и после твоих, — огрызаются ботинки, — не всех же отстреливать. Ангелу сложно. Одно дело — брести вдоль высокой травы и слушать ангельское пение у себя в голове. А тут сразу и бабочки, и эти гадкие цветы, да ещё ботинки и голос. Ангелу сложно. Он неимоверным умственным усилием доходит до вывода, что сегодня они с ботинками опять шли очень далеко. Шли к нему, голосу. Идти к голосу — в целом, ангелу это понятно. Ангелу сложно. Голос и ботинки много говорят. Они быстро произносят слова, а ангел посиоянно отвлекается на задорно машущих крылышками всё ещё горящих бабочек. — … Почему ты не спрашиваешь, когда я тебя выпущу? — ботинки звучат недовольно. — К чему мне задавать такие тривиальные вопросы, — ангел видит, как обладатель голоса небрежно и изящно пожимает плечами, и пробует так же. Так же не выходит, он дёргается всем телом, летит на стену и больно ударяется. — Я скоро стану как он, — замечает голос, — тут блажи хватит на легион. Плохо зачистили. Следовало бы этим и заняться, а не разыгрывать из себя тюремщика. — Не нравится, когда тюремщик не ты? — ботинки звучат чем-то похоже на куклу. Зло и немного истерично. — Гневаясь, не согрешайте; и не давайте места злу, — наставительно произносит голос, и ангел втягивает носом воздух, улавливая своим обострённым чутьём то бешенство, что охватывает ботинки. — Тебе здесь тоже не становится лучше, — продолжает голос как ни в чём ни бывало. Что-то раздражающе бренчит, когда обладатель голоса шевелится, ангелу не нравится этот звук, вызывает какие-то мысли, от которых опять голова горит огнём. Ещё и бабочки эти… Ангел пробует перехватить одну в полёте, неловко размахивает руками, вновь трясёт головой. — Ты не станешь как ангел, там же не просто блажью надо надышаться, — замечают ботинки спустя некотором время. — Никогда не интересовался, откровенно говоря. У меня иное предназначение. Ты не сможешь держать меня здесь вечно, — меняет он внезапно тему. Ботинки ничего не отвечают. Швыряют какой-то куль в сторону фигуры в помещении и разворачиваются в сторону ангела, к выходу. — Просто признайся, что тебе нравится, — голос звучит как-то иначе, и ангелу кажется, он видит два ярко-голубых огонька в сумраке комнаты, — держать меня на привязи, как сторожевого пса. Наверное будит какие-то фантазии? Даёт ощущение власти? — Фантазии в основном у тебя с твоими больными родственниками, — огрызаются ботинки и захлопывают дверь. Вслед доносится смех. Ничего общего с переливами колокольчиков, от которого ангела каждый раз бросало в озноб. Но ботинкам, видимо, он, смех, приходится не по душе. Он пинает дверь, стоит, прислонившись к стене, закрыв глаза. Ангел понятливо пялится в пол. В некоторые моменты жизни лишние глаза не нужны, уж ему-то это хорошо известно. Ангел покорно топает за обладателем грубых ботинок. Вообще, он бы уже предпочёл остановиться. Но он точно знает, что наступит момент, когда ботинки свалятся ему под ноги. Он не может взять и просто бросить их в таком состоянии. Он же ангел.